Чтобы связаться с «Николай Николаевич Зубец», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

VI.9. День, неизвестно который



ВЛАДИСЛАВ ЗУБЕЦ

ЧАСТЬ VI. НА СОЛНЕЧНОЙ ПАЛУБЕ


VI.9.
День, неизвестно который

Я только доскажу про Николаевск, как будто он – китайский. А я – веселый странник. Такой средневековый – с котомкой и блокнотом. Видение такое –

– Приснилось или вспомнилось…



Что может быть такого нереальней? Но я сопоставлял и думал, что удастся:

– Вот в третий раз…

Что, собственно, не ясно, но мысль периодически всплывала.

И тут же эти кассы, что надо ставить точку? Наверное, поэтому попал в «китайский» город. А то еще – что интерес исчерпан, и «третий раз» не будет предоставлен.

Я чувствовал дыхание Лимана? Чего-то подмывающе веселого:

– Наверно, в компенсацию…

За то, что не сбежал? Там было все, что я хотел почувствовать.

Кому-то там виднее, чтоб книга продолжалась. И я опять плыву –

– Уже против теченья…

Хоть это книге мало что добавит, и все равно придется ставить точку.

Ну что же? Отпуск, палуба. Свобода от нагрузок, от всяких тайных целей и трагедий:

– Дни не считай…



Попробуй и такое? И добирай что встретится, турист индифферентный.

Гора Шаман не врет? Проснулся –

– Дождик…



Мы в темноте подходим к Богородскому. Швартовка к дебаркадеру, и голоса
умолкли:

– И дождик то же самый, что в Кольчеме…

Я вынес плащ-палатку, закутался, как в кокон. Да, кокон на корме – там, где навесик палубы. Лицом, естественно, туда, где был Кольчем. Ну, в общем перед входом в Ухтинскую протоку.

Ну, карта полуострова, где ниточка Ухты. Меня там нет, но есть глаза Пиратика. И дождик, повторяю, тот же самый. И тихий дебаркадер, и голоса умолкли.



Оставлю паузу? Я не попал в Кольчем. Но и трагедий не было. Чуть прекратился дождик, ходил в Зал ожидания и трогал бок листвянки:

– Нет, ничего такого…

Что даже удивительно.

А утро в Богородском такое же, как то. Тумана только меньше, но горы розовели.

Хотя без снега розовость минутней и как-то много проще и спокойней.

Потом туман пропал. И новый день, день солнечный, стал кадры разворачивать:

– «Вступил на брег» и далее…

Под небом тем же самым, что в Кольчеме, куда я мог бы сплавать тем же «Яхонтом».



Да, я вступил в рассказ без трагедийности. Храню невозмутимость –

– Храню доброжелательство…

И радость узнавания – отчасти, как решил? Но мало ли, что я решал «отчасти».

Косой подъем? С улыбкой вспоминается Залив с триангуляцией:

– Легко и беспечально…

Пожалуй, даже слишком? Во двор я не смотрю. Однако:

– Вот поленница во дворике…

Листвянки вдоль домов обпилены безжалостно:

– Мешают проводам…

Но жизненная сила! Мохнаты необычно – не только каждой веточкой, здесь
даже ствол мохнат и весь светло-зеленый.

Куда пойду? Аэродром, наверное:

– Пожалуй, и успел бы за стоянку?

Липучие шары величиною с яблоко, что пышно разрослись в моей каюте.

Но тут же натыкаюсь на экскурсию:

– «Время начинать про Ленина рассказ»…

Экскурсовод – директор из музея, а слушатели – наши, корабельные.

Рассказ про памятник, что здесь стоит на площади:

– Творимая легенда…

Причем настолько глупая, что я ее вплетаю в венок нижнеамурских, едва ли не как что-то равноправное.

Однажды в зимний день каюр сюда примчался. Глядь:

– Памятник…

Тебе, наверно, холодно? Конечно, ему холодно, облепленному снегом. Мороз не замечаешь из-за того, что вкрадчивый.

Тогда каюр снимает с себя парку:

– Нет, это надо слышать!

Елейно сообщается:

– Белую-белую, теплую-теплую…



И помчался по тундре счастливый каюр.

Директор, между прочим, серьезный человек. Я знаю от Алины – музей его стараньями. Но вслушайтесь, как он, почти закинув голову, почти поет:

– А даль была такой необычайной…

Я оценил блестящую игру:

Ну, что же – на здоровье…

Готов и дальше слушать? И мы идем в музей. Пока не подошли, еще чуть-чуть про Ленина, про памятник.

Ссылаюсь в данном случае на Юрия Михалыча, который знает все и обо всех. И в том числе – о нашей председательше. О «нашей», то есть той, еще кольчемской.

Так вот она еще и депутат. И помните, как я уселся в ее ложе:

– Как гневалась…

Как прыгала, как хлопала руками? Да, власть, номенклатура:

– Не шутите!

Но та же депутатка в подпитии залезла – на памятник вождю и, обнимая ноги, блажила:

– Милый, милый, что они с нами сделали…

Юрий Михайлович отлично представляет.

Так что не все так просто с белой паркой:

– Особая порода лицедеев…

По форме – да? «Да» и по содержанью? Но содержанье их – нижнеамурское

В музее – тоже Ленин. Перед лекцией ему включают сильную подсветку:

– Большой Севен…

И лекция – как будто под присмотром. И бархатец малиновый – уложен ровно складками.

И тут идеология! Хитрюга излагает концепцию, которая угрюмо насаждается. Не нравится им самое, что ни на есть реальное. И вдруг напропалую, что здесь была промышленность.

«Медь собирали, делали изделия». Кому он говорит:

– Медь, что ли, самородная?

Ну, пусть хотя бы так, но дальше я не выдержал:

– Где плавили?

А «выше по теченью».

Где точно, он не знает:

– Куда-то увозили…

И на меня воззрился с подозреньем. Но что тут спорить, тут идеология. Поулыбались встречно и замяли.

Но я уже задет:

– Родной палеолит?

Громлю концепцию невинными вопросами.

– Маньчжур мы не пускали…

А кто их не пускал? Какая армия, какое государство.

Вранье – маньчжур пускали! Конечно, тут купцы:

– Арака и ножи, тазы и украшенья…



У Аллы (той, кольчемской) хранится ожерелье – из бронзы запятые с иероглифом.

Кольчем – не Богородское. Там все обнажено, там выводы иные:

– Там неолит доподлинный…

Там – только деревяшки с душой непостижимой –

– С душою потемневшей, молчаливой…

Но я напрасно злюсь. Директор не причем. Он говорить так должен:

– Как директор…

И этим – отвоевывает комнаты. И экспонатов много интересных.

Дракон – прежде всего:

– Храм Вечного Спокойствия…

Одно лицо? Диск – сантиметров двадцать. С лучами по краям, рычащее и жуткое:

– Да, только рот…

На лбу протуберанцы.



Случайный ужаснется и убежит подальше? Кругом тайга, а тут:

– Предупрежденье…

Но ты войди и слушайся астральных колокольчиков и ветра Поднебесного:

– Сакральное местечко…

Севены-деревяшки? Добавлю одного – севена нетипичного:

– И знаете, зачем он?

Он – от распутства! Носят на веревочке. По виду ни за что не догадаетесь.

Не пропущу и «тупу» восьмигранную. Как карандаш (но только покороче), до острия сходящий в одну сторону. Нажмите, где болит, и– исцеленье.

Я чувствую, что снова отвлекся на музейность. Течение рассказа тормозится. Но тут еще в витрине – некий шарик, то есть моя любимая керамика.

Представьте, производство глиняных сосудов. Отнюдь не на заводе – для собственных потребностей. Сначала гладкие, но после и с узорами:

– Узоры-молнии, узоры волновые…

Узоры-то меня и занимают:

– Уж слишком правильны своими повтореньями?

Такое вряд ли сделаешь руками, и непременно будут искажения.

Так как же наносили? Этим шариком. Катали по сырой еще поверхности:

– На шарике рифленье…

Ну а на глине – реплики! Узор любой, но непременно с магией.

Да, трафарет:

– Простой до гениальности?

Но шарики – уже большая редкость. И это – дубликат, ненастоящий, имеющий свою печальную историю.

Оригинал тут был! Но автор тех концепций пристал:

– Дай мне!

И своего добился, пообещав прислать по исполненью копии, а возвратил лишь копию и то не без скандала.

А настоящий шарик потеряли. Или украли, что вполне понятно:

– Магический, времен Великого Дракона…

Из мглы веков? Возможно, что единственный.

И первое, что просится:

– Уж я бы не прошляпил!

Хотя причем здесь я? А при коллекциях. И если бы Судьба мне в Богородском, сюда бы напросился:

– Работал бы в музее…

Копал бы ямы, ездил в экспедиции? Пожалуй, даже лучше, что без крайностей. Уверен, что я смог бы утвердиться:

– Отшельник из Кольчема?

Я был бы и отшельником.

Мне не дает покоя мой рассказ. Еще до завтрака сбежал к ночной листвянке. Был в зале ожидания, сидел на той же лавочке. Поверьте –

– Никакого перерыва…

Хотел в аэропорт, а сам застрял в музее? Туристы, как всегда на лекции, пассивны. Лишь я:

– Только один вопросы задает!

Уже беседа? Впрочем, уже мирная.

Ссылаюсь на Алину и на Лешу, которые недавно здесь снимали. Директор мне понравился, но все-таки хитрюга. Не доверяет тем, которые с блокнотом.

Оно и правильно? Алину, например, частенько приглашают в Учрежденье. Желают знать:

– Кто за спиной у нас…

И тут необходима дипломатия.

Наверно, кто-то есть, хотя бы и директор. И ходоки в Москву с различными протестами. Против плотины (около Тамбовки) и рубки их тайги:

– Я в стороне от этого…

Но может так случиться, что скоро на Амуре все будет по-другому. И я своею книгой, возможно, буду ценен как свидетель того, что никогда не восстановишь.

Кой в чем прогресс уже необратим. Вот я по старой памяти зашел купить свечей. Валенсий Алексеевич, мне принесли пакет – свечей, но зажигания (!). Хозмаг осовременен.

О, доски тротуара! О, листвянки! Не рисовать же мне пакгаузы у пристани. Милицию, за коей «в земле находят гирьки». Ну а листвянки –

– Те не нарисуешь…

От «Вечного покоя» осталась лишь ограда? Отгнивший крест валяется, и часть берез спилили:

– Березы и кресты…

По виду – все столетнее, но даже мне заметны перемены.

Кресты из брусьев (двадцать сантиметров). Иные высотой гораздо больше роста. А перекладины – прямые и косые. Один – с тремя такими, а на концах – кружочки.

Торчат в траве:

– Без холмиков…

И не единой надписи…

Отмыто, потемнело? Березы что-то знают:

– Возможно, сообщают…

Последнему историку, туристу с корабля у «Вечного покоя».

Березы тоже тут какие-то особые, какие-то склоненные могучими стволами. И перевиты – собственными ветками. Как будто бы лианами, но это все же ветки.

Какой-то смысл в крестах? Возможно, староверский. Мне почему-то видится скалистый мрачный остров:

– Могила Беринга…

Пожалуй, Петропавловск? Но это лишь – по смутной аналогии.

Обрыв, Амур:

– Там где-то вход в Ухту…

Где тучи собираются, там Чайные? Я не такой уж чуждый, но кому:

– Не староверам же под темными крестами…

Некрополь Богородского:

– Оставлю описанье…

Причины – те же самые, мои, нижнеамурские:

– Но здесь еще какие-то…

Какие-то не чуждые –

– Литературе в зале ожиданья?

Могучие кресты? Есть, правда, обелиски – со звездами, пропеллером –

– Годов пятидесятых…

Последние могилы? Я записал – их две. Каких-то Кончиных:

– Безвестная история…

А прошлый раз (как будто бы вчера?) у входа видел домик на скамеечке. Сейчас порушено – ни домика, ни входа. Бетонные конструкции –

– Площадка…

Вот все, что мне открыто у «Вечного покоя». Я постоял бы дольше над обрывом, но солнце что-то слишком ударило в макушку, напомнив об обеде и каюте.

Умылся под колонкой –

– Залил за воротник…

Родней поленницы, мохнатее листвянки? И густота небес –

– Небес почти кольчемских…

Отчасти – мариинских, моих:

– Нижнеамурских…

Кольчем, конечно же, меня не оставляет:

– Ведь мог бы тем же «Яхонтом»…



К обеду обернулся бы? А то – и с чемоданом:

– Такая мысль вертелась…

Но тоже отогнал, как неразумную.

И настроенье ровное весь богородский день. Который там по счету, неизвестно. Так надо – не считая. До самого Хабаровска:

– Все время – середина путешествия…

Конечно, я зашел и в книжный магазин, и в Рыбинспекцию:

– Турист из-за калитки…

Другая точка зренья? И незачем искусственно – туриста возвращать к компрессору и печке.

Но баня – наш поход туда, смешной и неудачный? Под звездами, часа в четыре ночи. Незабываема:

– Сугробы и мороз…

А мы – к каким-то прачкам, наш вождь – Юрий Михалыч.

Да, баня старая, постройка городская. Единственное, кстати, что о Городе. Ну, об афишной тумбе и пролетках, о чем мечтать и здесь не возбраняется.

Мечтать у полукруглых завершеньях? У Икон, отражающих волненье тополей. Ну и (конечно же!) – у каменных ступеней:

– Как можно быть к ступеням равнодушным…



Так мой рассказ предметно дополняется – еще без действия, но в рамках обоснованных. А действия –

– Программа заложена в Кольчеме?

Кой в чем не совпадает, но не в главном.

И я уже дочЕрпываю крохи. Директор говорил, что баня «на ключах». Вода чистейшая –

– Вода бактерицидная…

Возможно, из-за золота, которое тут мыли.

Какие-то два брата:

– Да, что-то про двух братьев…

Копали где-то здесь «еще до революции». Один куда-то сгинул, другой сейчас в Америке. А золото в земле:

– Недалеко от бани…

Еще медведь-шатун, в берлоге не заснувший:

– Жакан…

В него стреляли. Он стал – «и злой, и страшный». Какие-то чинили в тайге автомашину:

– Он череп поломал:

Убили, разумеется.

По-моему, все выложил? Турист я подготовленный. Как получилось так, когда-то будет ясно. Но –

– Настроенье ровное…

И кто сейчас мне скажет, где я турист, где – старый богородец.

Спускаюсь к пристани. Пляж – смесь песка и гравия:

– Чем ниже по Амуру, тем меньше халцедонов…

Наверно, все же редкость? А я еще выбрасывал. Я – просто из тех мест, где изобилие.

Ну, вот тебе ответ:

– Я из тех мест?

Так разрешился комплекс тайных целей! На пляже и внезапно –

– Событьям вопреки…

Душе видней – она за все ответчик.

Пусть Богородское – короткой кинолентой, Кольчем – вокруг да около. И все-таки:

– Не верьте…

Я все же – из Хабаровска! Иное невозможно. И нечего на что-то там указывать.

Корабль плывет в Хабаровск беспечально. Вот и Амбы –

– С обратной стороны…



Но только так подумалось –

– «Зеленая стоянка»?!

Ну что за притяжение? Кольчем не отпускает.

Стоянка та же самая – с фигурными полями. И так же нас привязывали к колышкам:

– «Ап! И тигры у ног моих вью-ю-ются.
Ап! И тигры в глаза-а мне глядят»…

От корабельной музычки сбежал теперь уж влево, где ирисы в кустах:

– Пичуга стрекотала…

А в палках – аллигатор? Протока, лес сухой. Да, «плавни» первобытные –

– Амурские…

Бредешь, как в коридоре:

– Наступишь – затрепещет?

Неужто испугаюсь! Зацепишь горсть песка, а под ногою – рыбка, колючая и верткая. Осетр такой, но маленький – с мизинец.

Где боковые заводи, теплее. Какие-то соцветия –

– Из беленьких и мелких…

И листики лежат, как бы к воде прилипнув. Качаются, круги распространяя.

Кусты – сухие палки:

– Стучат, как ксилофоны…

Развеивай плоды ивы корзиночной? Вдевай перо в панаму. Зачем:

– Не рассуждай…

Протока, плавни, мелочи –

– Тут дорогА минута…

Но рыжий мех, застрявший на коряге, внушает подозренье:

– Тут крупный зверь чесался?

Два сантиметра шерсть! Не смейтесь:

– Тут протока…

Тут ксилофоны? Всякое возможно.

Невольно думаешь –

– Невольно заражаешься…

И станешь продираться, пока ивняк не выпустит. И сам не рассмеешься:

– Ну да – своеобразье…

А сам – избит, исколот, исцарапан.

Продрался:

– Прэриа…

И вейник золотится – под синевой небес:

– Смотри, и не насмотришься…



Но не сходи с Кон-Тики? Жарища там стоячая. Особенно – в низинках, где над тобою волны.

Чутьем охотника я знаю, где Амур. Конечно, тут чутья особого не надо –

– Но я чутьем…

Инстинктом – вдоль протоки. По краю прерии, не уклоняясь в стороны.

Туда, где дикий пляж «тысячеверстный». Обрывчик к пляжу:

– Мелкая вода…

А дальше глубина –

– Могучее теченье!

Пловцу неодолимое, да я и не стараюсь.

Обрывчик – шесть террас. Вода так опускалась – какими-то рывками –

– Капризами Амура…

Недаром в Николаевске «Пржевальского» поставили не к пассажирской пристани, а там –

– Где нас поставили?

Коряга и обрывчик. И пляж до поворота. И знаки от прибоя –

– Рельефны и нетронуты…

Типичная открытка, что продают в киосках? Купить может любой –

– Но я хожу по знакам!

Нашел свою протоку с шатром из ивняка, здесь еще пышного, без палок-ксилофонов. Вода почти горячая:

– Лежу, как аллигатор…

Достиг я тайной Африки? И это оправдалось.

Ну и опять корабль:

– Трави, трави помалу…

Я на корме с биноклем:

– Слабеет притяженье…

Я думал:

– Все…

Но мы лишь развернулись. И, как обычно, носом на теченье.



Продолжение (Глава VI.10.): https://www.beesona.ru/id97/literature/107427/





Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 22
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Поэма
Опубликовано: 27.04.2020




00

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1