Чтобы связаться с «Николай Николаевич Зубец», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

VI.7. Тайной тропой



ВЛАДИСЛАВ ЗУБЕЦ

ЧАСТЬ VI. НА СОЛНЕЧНОЙ ПАЛУБЕ



VI.7.
Тайной тропой


Еще одно селенье на правом берегу:

– Селенье Мхэ…



Хотя оно Сусанино, не удостоенное надписи на карте, но, как увидите, достаточно занятное.

И здесь я лишь турист:

– Ноги моей здесь не было…

Свобода от Затерянного мира, от аэросаней и всяких скрытых целей, что несколько смущает:

– Сниженьем ранга, что ли…



По правде, самому полезно отдохнуть. Стараясь сгладить следствия, я многого не тронул, хоть привкус трагедийности, наверно, отпечатан – по главам, что проплыли –

– Огибая…

Поселок Мхэ (Сусанино?) ничем не замечателен, но не одно бутлегерство причина остановки. Тут рядом нарисован – змей на бокале с ядом. И там Хобля, источник, целебный и горячий.

Источник интересен прежде всего легендой. До нашей эры –

– Эры Невельского…

Легендой тайных троп. Таежными отрогами, дошедшими сюда от Богородского.

Открыл охотник Аннушка, преследуя оленя. Свалился и обжегся и тем увековечен. И тем, что на снегу – следы зверья различного, лечившегося здесь от ревматизма.

И тайными ночами, священною тропой – сюда, в Хобля, с тех пор ходили нивхи. Для заживленья ран и общей профилактики. И тайны никому не разглашали.

Сейчас тропа – грунтовая дорога. Тайга – обычный лес, без примеси багульника.

Отроги невысокие, но много поворотов, что скрашивает пешее хожденье.



«Семь верст от Мхэ» – продолжим извлеченья:

– Приятная прогулка, приятный разговор…

О «нашей эре» прошлого столетья, такой же легендарной, как и охотник Аннушка.

Мне нравится то время какой-то окрыленностью:

– Ядра летали,

Порхала История…

Героика бессмертная рвалась неудержимо, найдя и исполнителей, и средства воплощенья.

Лиман и паруса, баркасы, эполеты:

– Нарушен здешний ход тысячелетий…

Где явно, где замедленней, но всюду – перемены в владениях Великого Дракона.

Но темен ход Истории – героика бессмертная, ушедшая в песок, как всякое мечтанье, сама стала легендой. И результат сомнительный, а в общем неизбежный:

– Без героики…

Кольчем тому пример? Но хватит о Кольчеме – таежная тропа, грунтовая дорога.



Отроги и тайга. Чудесная погода. И я здесь лишь турист:

– Ноги моей здесь не было…

Продолжим разговор? Какой-то инженер, искавший золото, послал записку в Питер. Записку прочитали, «оставив без вниманья»:

– Год пятьдесят четвертый, не до этого…

Но, видно, информация не может лежать втуне. Уже в войну к Хобля приводят европейца. Лечить полиартрит, фамилия – Сусанин:

– История порою иронична…

Наверно, исцеленье, о чем провизор Пфейфер докладывал на сей раз Казакевичу. И около источника (примерно в то же время) для моряков возводят «банный корпус».

Хобля – уже курорт, открытый Фуругельмом, не упустившим случая крестить его навечно. Но именем жены, а не того охотника, который обварился, провалившись.

Я говорю, как слышал. Могу и переврать – фамилии и даты, ведь я турист свободный:

– И почерк неразборчив…

А впрочем, так всегда. Наверно, где-то есть первоисточники.

Легенда – экспедиция Требье? Стационар, построенный солдатами:

– Сусанин, Пфейфер…

Бег десятилетий, чем стала оперировать История.

Но тайною тропою турист не безразличен к тому, что тут был временно центр Края:

– Да, вместо Богородского…

Тем более – Хабаровска! Что просто в голове не умещается.

Черновики, наброски:

– Намеренья Истории?

Провизор Пфейфер, чудо сотворивший, научно подтвердив целебность вод Хобля. Простое разложение – достаточно для чуда.

Я восхищен методикой провизора – «простое разложение воды»:

– Простое, черт возьми?

Никто не сомневается – наука и фанфары, курорт, бальнеология.

О центре Края, впрочем, слышал смутно. Но, что курорт, тут факт неоспоримый.

Курсируют баркасы («Надежда» и «Пальве»), грунтовую дорогу проложили.

Казалось бы, расцвет, но, к сожаленью, временный. И главный порт уже в Владивостоке. История, нарушив традиционный сон, оставит здесь упадок, запустенье.

Лев Бертенсон – на первый год столетья (уже другого, нашего, двадцатого столетья дает обзор, точнее – «Описанье») – упадок и цинга:

– Простое разложенье…



Новейшая история – «тряпицинские дрожжи». Японцы приводили канонерки. Взорвали обе скважины, взорвали корпуса, не тронув лишь легенды у источника.

Вот вкратце (по касательной) история Хобля:

– Семь верст от Мхэ…

Пора открыть глаза? Ручей сливается с ручьем из «новой скважины», разросся шеломайник и крапива.



Нас завели и в корпус – душ Шарко, душ «циркулярный», ванны, но «сидячие»:

– Сидят, как космонавты…

Пристегнуты ремнями? Водица омывает, процессы совершаются.

Давленье в скважине – почти три атмосферы, температура – около пятидесьти. Для гейзера, конечно, недостаточно. Ну а источник:

– Можно обвариться?

Нас завели, но баня! Неудобно? Просился в душ, но очередь – с больничными листами. Расспрашивал о склянках, но ничего японского. Лишь – банный дух и кафельная скука.

Такие чудеса –

– Характеристики…

По части склянок, впрочем, дополненье. «Когда ломали школу», нашли в земле два ящика – бутылок-«балахилок» из желтого стекла.

По триста пятьдесят, «продолговатых». Возможно, что провизорских:

– Мы тут не археологи!

И где эти бутылочки, сейчас никто не знает:

– Наверное, побили, когда ломали школу…

Да, прав Лев Бертенсон? Хотя вода целебная и нет числа болезням, кои лечит. Курорт полузакрытый – для местных бонз (хабаровских):

– «Союзного значенья не имеет»…

У места, где ручей и буйный шеломанник, есть кран для прочих –

– Нивхов и туристов…

Есть лопухи, лягушки, плоский камень – последние штрихи истории
курортной.

Я мог бы расстараться на путевку? Сидеть, как космонавты «пристегнУтые»:

– Недели три в Долине…

И тайною тропою – встречать рассветы здешние? Но я не расстараюсь.

Все, что не плавки, в сумку-побирушку! Семь верст до Мхэ – тропою потаенной. Иду, дышу и двигаю глазами, ни с кем не говоря и всех перегоняя.

Закрытая долина:

– Повороты…

Отдельные листвянки нависают – при солнце ослепительном и ветерках бодрящих. Иду, как на шарнирах, что тоже приключенье.

Ни слова о Колчеме, о Предгорьях:

– Не та тайга…

Выносят, правда, ландыши? Но стиль:

– Стиль мелковат?

В ритмической инерции я многих обгоняю, но лишь за счет шарниров.

Пока еще Сусанино не превратилось в строчки –

– Будь справедлив к отрогам…

Но тут я спотыкаюсь:

– Сихотэ ли Алинь…

И лес какой-то скучный? Такой, что ничего не обещает.

Лишь солнце что-то слишком? Мелькают повороты, и голова туманится:

– Закрытая долина…

Куда ни занесет?! Действительно заносит, но не везде могу быть объективным.

Почти перед Сусанино «тропа» пересекается – ручьем –

– Потоком горным…



Вполне дальневосточным? Продолжить бы, что и золотоносным, но золота здесь нет, «как отмечал Аносов».

Стряхни предвзятости, турист индифферентный! Как у Джек Лондона, «сбрось в придорожный ров». Пора открыть глаза, разбрасывая брызги:

– Ведь скоро половина путешествия…

«Оглянись, перед тобою благодатных гор покой»? Ручей золотоносный – по виду и по стилю. Вода ручья чиста и обжигающа:

– Смотри на это все открытыми глазами…

Вот-вот, вода? Водичка ледяная. Но горы подогреты (плюс пятьдесят на выходе!).

Отсюда и тайга – почти что подмосковная, и нет той дикости, что к югу –

– Что в Кольчеме…

Пора о том, что место исключительно! Возможно, что одно такое на Амуре:

– Легенды кой-какие…

Но думаю, что многое витает вне легенд, вблизи источника.

Пусть я прошел по воле турбюро –

– Но чувствую…

Что несколько смущает? Но вместе с тем и радует свободой неожиданной –

– Свободой от Затерянного мира?

Турист и беззаботный:

– Сравните со вчерашним…

Целебность здешних вод, наверно, повлияла. И тех, что в общем кране (плюс пятьдесят на выходе!), и этой, ледяной, в ручье золотоносном.

У пристани раздал «сухой обед». Всё северные лайки:

– Один, так прямо вылитый?

Берет сырок и вежливо мерцает. Обнял его боа – ответной благодарностью.

Но настроение по-прежнему устойчиво. И новость верхней палубы:

– Свой циркулярный душ!

Открытая кабинка – заходишь, нажимаешь. И струи со всех румбов хлестнут по обгорелому.

Я – обгоревший, всем вполне довольный. И душем циркулярным, и музыкой по радио:

– «Океан, океан»…

Я тоже так считаю:

– «Океан, океан, океан, океан?»

Шли полтора часа:

– В Храм Вечного Спокойствия…



Я не шучу, простое совпаденье:

– Да, Тыр?

Узнал утес еще до дебаркадера, ведь я – знаток, а этот – самый «чертовый».



Здесь кончился наш путь аэросанный, и ниже по течению мы лунок не долбили:

– Балдеет…



Это я – тогда упал на снег, а уж потом случилась Кабаниха.

И Тыр с тех пор? Заметьте, как звучит:

– И Тыр с тех пор…

Не помню, где и как – услышал про кумирню:

– Да, да – вполне буддийскую…

Почти в конце Амура, где «не ступала пятка».

Я, как всегда, неточно и обрывками. Опять же и каракули, не разберешь:

– Шунхэ?

Монах, миссионер? Ну, тот, который строил –

– Во тьме веков…

В родном палеолите.

Кумирня – вроде храма, но не храм. Их стиль:

– Необитаемость, молчание…

Стоят, где внятен звук астральных колокольчиков:

– Утесы, перевалы…

Ближе к небу.

Здесь место в этом смысле подходящее –

– Но «путь далек до Лхасы»…

И Север? Мхи, лишайники. Аборигены – нивхи, не знающие Бога со времени Великого Дракона.

И тем не менее:

– Миссионер Шунхэ…

Туземцев одарил. Но не успел уехать, те – сбросили кумирню:

– С обрыва, надо думать…

Представьте, как летела до Амура.

Он снова строит кротко и не мстит:

– «Собрал и одарил»…

Те снова – за свое. Но тут «пошла кета» и нивхи «убежали». И вроде бы потом не возвращались.

Я говорю о нивхах, имея в виду ульчей. Ондатра и Ивана– по знакомству. Охотно выпивавших в честь православной Пасхи. А в числах ошибутся, повторяю.

И убежать, не кончив богоборства, и брать дары:

– Тут я не сомневаюсь…

Поймали «на талу» и больше не полезли, оставивши кумирню на Утесе.

Так учреждался Храм:

– Влияние-то было…

В пятнадцатом столетии тут уже «Тырский округ». Бохай или Мангу – прошу не придираться:

– Ну, в общем, это Минская эпоха!

Прошу не придираться, я это несерьезно. Но если интересно, откройте фолианты, которых я не трогал и не трону:

– Вы сами разбирайтесь с округами…

А нам – опять короткая стоянка:

– Наверное, осталось мало ящиков?



Но пристань – под Утесом, чуть ниже по теченью. Пожалуй, что рискну. Если бегом, конечно.

Подъем крутой и голый – расселина с сараной. Правей отмечу ржавость, но Храм наверняка – не тут, а там, где крестик рисую под вопросом. Ведь я рисую все, что подвернется.

По сгнившим трапам-лесенкам (а где – на четвереньках) поднялся на вершину – в белых маках и вровень с облаками (на левом берегу):

– Да, высоко…



Амур как с самолета.

И ветер налетает, и солнце ослепительно:

– Не прыгнуть ли?

Там волны, там круча подмывается! Туда и глянуть страшно:

– Там бездна синевы…

Волнующей и дикой, и тоже – ослепительной.

Я не нашел каких-либо следов, но Храм стоял, что тоже факт бесспорный. Разрушен уже русскими – из тех, землепроходцев, что помянуть в стихах рекомендуют.

И надо отдать должное – сакральное местечко! Я вновь о здешнем солнце –

– Об ультрафиолете…

И наблюдать «корону» при затмениях, уверен, лучше здесь, чем в Мариинском.

Храм Вечного Спокойствия, открытость всем ветрам. Открытость всем погодам и сезонам. Амур-Мангу петляет:

– Хабаровск–Николаевск…

Но Тыр из всех утесов – самый «чертовый».

Отважные буддисты:

– Чутье и интуиция…

Ведь тут уже владения Великого Дракона, о чем буддисты знали:

– И все-таки кумирня…

Хоть путь далек до Лхасы и могут сбросить с кручи.

А там уже сзывают, второй гудок:

– Пора…

Небесное спокойствие вообще не для туристов:

– И ты не исключенье…

Не трогай мак –

– Рассыплется…



Мак слишком ветренен и хрупок для каюты.

Спускаюсь с максимальной осторожностью. Ступеньки-перекладины шатаются, а то и просто видимость:

– Трухлявость и шатанье…

А есть места, где видимость отсутствует.

Тут Север и Открытость –

– Влияние Лимана…

Тут никакие лесенки не выдержат:

– Процессы окисленья…

Процессы потемненья, процессы превращенья деревяшек.

Я знаю за собой грех трагедийности:

– И трап, и дебаркадер…

Вот где уже тенденция? Смотреть на брег, тобою оставляемый, и ощущать какое-то предательство.

Что за село покинул? Обычное, я думаю. Возможно, правда, с примесью сакральности. Возможно, и с бунгало, и вылитым Пиратиком, у пристани мерцавшим с пониманьем.

Амур сейчас спокоен, но под кручей – волн толчея. И волны – то зеленые, то черны, то индиговы:

– Вот глубина, наверное…

Что сбросят, не найдешь и с аквалангом.

Рисую наспех лодку с обрубленной кормой. Не из любви к рисунку, а так, чтоб не забылось. Что не успел сказать:

– Да, стайка лодок, связка…

А сами лодки – черные и длинные.

В такие вот грузились ихтиофаги тырские, когда «кета пошла». Такие точно были и в Сикачи-Аляне:

– Печать…

Своеобразье, задевшее меня задолго до отшельника.

Хотите доказательств? Сошлюсь на Гончарова – и он упоминал о вырезах в корме. Наверняка таких же, значенья непонятного. Но ясно только, что –

– Не для моторов…

Широкий разворот:

– Слабеет притяженье…

Все, что увидел, в общем зарисовано. Да, вот еще баржА –

– Навек полузатоплена…

Но я не выбирал между баржой и Тыром.

Хотя купальщики – с загаром африканским? Раскованны и что им до туристов. Баржа их пляж:

– И неплохой, по-моему

В ней что-то от Лиманного баркаса.

Но мы уже плывем:

– Могучее теченье…

Лежи на надувастике, а то – спустись с надстройки. И встань под струи душа со всех румбов:

– Тут уж глаза откроются с гарантией!

Океан, океан? Нет, славно, в самом деле. Лежишь, закинув голову, а палуба вибрирует. Под фонарем в наморднике, трубой с «серпом и молотом»:

– Мой тихий час…



За день я перестроился.

Конечно, цель была! И, если откровенно:

– Нагрузочка…

Запретные деянья? Но если лишь она, спускайся с верхней палубы:

– Мы долго огибали полуостров…

Но я не говорил:

– Пожалуй, что и хватит…

Само сказалось где-то у источника? Я открывал глаза сегодня по-другому. Особенно, когда – карабкался к кумирне.

И вот – турист? И в качестве туриста рассматриваю дам и комсомолок:

– Кабинка с душем рядом…

Не надо и бинокля – продукты себя сами рекламируют.

Идем опять на Север:

– Наш путь прямолинеен…



Все дальше от Затерянного мира. А цель, если была, осталась за кормой. Нет, я вполне серьезно:

– Таким я мог быть в Африке?

За двигачом не слышно – ни песен, ни речей:

– Мой тихий час…

А впрочем, пара душей? Мы пристаем к Тахте:

– Последняя стоянка…

Последнее пятно отрогов романтических.

И здесь мы ненадолго:

– «Сухой закон» диктует?

Бутлегеры, похоже, порастрясли запасы. Толпа встречающих:

– Одеколон везешь?

Показывает рыбину, другой – икры пол-литра.

Народ недружелюбный, разбойничьего вида. Собаки огрызаются, хотя все те же лайки. Тут не задекламируешь:

– Тут только жди колесника…

А он тут никогда не остановится.

Да, – километров двадцать-двадцать пять. «Зеленка» карты:

– Вплоть до Николаевска…



Амур свернул к востоку:

– Оттуда дует ветер…

От Северных морей, точнее – от Лимана.

Но половина –

– Что-то слишком быстро…

Уже история? А я, по сути дела, лишь в промежутке кратком между Тахтой и Тыром плыл – в Африку, возможно, к Океану.

Я это не подчеркивал, чтоб не перегружаться:

– Кольчем и Африка взаимоисключаемы…

Но половина – вот она, в блокноте. И, согласитесь, было путешествие.


Продолжение (Глава VI.8.):
https://www.beesona.ru/id97/literature/107413/




Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 21
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Поэма
Опубликовано: 26.04.2020




00

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1