Чтобы связаться с «Николай Николаевич Зубец», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

V.3. Поля горелых куличей



ВЛАДИСЛАВ ЗУБЕЦ

ЧАСТЬ V. ПРОШЛИ ЭШЕЛОНЫ


V.3.
Поля горелых куличей

Ч
то скрежетало во тьме, непонятно. Прорубь на месте, все тот же неподвижный лед. Солнце всходит, как тусклая лампа. Были и шпалы, прочерчены тонкими перьями.

Есть, правда, сдвиги, но только у мыса. Там, где березы вчера отражались. Выползла льдина – за мысом стоит:

– Может быть, ей предназначено?

Зима еще имеет кое-какую власть – остановила льдину и прорубь заморозила. Так что я все измерил как обычно. И как обычно:

– Лампа и перистые шпалы…

Дома пью кофе, смотрю на багульники:

– Вроде, поярче становятся…

Так же сидел у букета в апреле? Может, Кольчему так надо.

И лепестки, как хотят, расправляются! Может– и правда:

– Сиди и смотри…

И просижу! Интересно, что будет. Где еще, кроме Кольчема.

Только в Кольчеме такое возможно. День – и глава, а вчера, так и две:

– Выпустить птиц…

Я о пленных желаньях, тех, что «в миру» не расправятся.

Где еще можно рассказывать день? Я, например, не сумел бы:

– Транспорт?

Попробуй! Бумага не стерпит. Да и другое, как транспорт.

Нет, только здесь! Только здесь целый день:

– Просижу целый день у букета…

И исполню, наверное, вскоре, когда день без подобных вопросов.

В лепестках и ответ в данном случае:

– Глыбы, грохот, напор…

И еще – капитан Гаттерас? Не сочтешь, сколько лет это пряталось. Не поймешь, почему так сегодня.

Ведь фигуры плывут к Удылю? И какой бы там ни была лампа, фон небесной дороги был синим. Ну, не синим, а все же – небесным.

«Встань и ходи» – императив такой? Весьма категорический, из лепестков возникший. И хорошо, что можно подчиниться, ибо, как сказано, нигде, кроме Кольчема.

Сих мест опыт печальный – дуплянка и кладбИще. Остановился только у залива. И то лишь с тем, что в воду лезть не хочется. Пиратик – тот вообще не одобряет.

Енот! Енот! Вдруг слышу – заскулил. Так он вчера на бабочку:

– Ну, просто умирает?

Навел бинокль – енот мой под березкой, а на развилке выше – "зверь бурундук" в полосочку.

Спокойно смотрит бусинками глаз. Я тронул ветку:

– Смотрит…



Тогда я чуть сильнее. И он, как акробат, мигает уж с былинки. Хвост в редких волосинах:

– Зацепился?

Вот фокус – невесомый акробат! Перелетел с былинки на былинку, а та – хоть бы качнулась:

– Пиратик, не скули!

Ты никакой охотник. Вообще, пошли отсюда.

Дорога к озеру – одно воспоминанье. Болотца, кочки – все это замерзшее. Но я и прорубь ковшиком сегодня пробивал. И солнце вылезло какой-то тусклой лампой.

Болотца нам форсировать. Глубины неизвестны. Ломай ледок – спускайся в любом месте. Вода уже знакома:

– Ботфорты обжимает…

Резина мокроступ, ботфорты Петра Первого.

Типчики-типчики-тип-типи-типи! Ломаю лед, фонтаны выбиваются. И птиц неведомых такие переливы. И обещанья неба – оправдались.

Ломая лед коленями, иду. Люблю, когда случается:

– Стоишь перед Судьбой…

Еще лишь шаг? По мелочи, конечно. Но дальше заливает петровские ботфорты.

От шага и зависит, например, каким быть дальше дню:

– Зачем лугам промокший?

Сиди перед букетом, философствуй? Суши штаны на слегах возле грядки.

Типчики-типчики-тип-типи-типи! Неведомые птицы:

– Невидимые, правильней…

Одна почти что рядом сказала очень явственно:

– Девки! Бабье – ууу-уть!

Но гусики зато – над самой головой. Меняя направленье –

– Ниткой, клином…



Их благородный крик, их звонкая вибрация? Их прерия, кисель
небесно-синий.

Стою? Стою по пояс, как некогда в протоке. Давление воды, ледок и неизвестность:

– Стою в болотных дебрях…

В том «царстве водолюбов», о чем так хорошо читаешь у Нечаева.

Еще не разошлась небесная дорога. Но перья рельс и шпал размазаны по синьке. Эльбрусы, арараты – поплыли над тайгой. Над ярусами, тоже – уже как бы висящими.

Я не рискую вОлнами Кон-Тики. И пробую одно болотце за другим. И так же – примерно за Ковригой, испытывая царство водолюбов.

И всюду шаг решающий не делаю. Болотца одинаковы:

– Цепочка вдоль тайги…

Я все приберегаю «рогатые чилимы», согласно предсказаниям Нечаева.

Сначала плети – желтые и жухлые. Скопленья пузырей:

– Поддерживают плети?

Я бы не стал о них, но на предметном столике разложены рогатые орехи.

Ледок – предметный столик. И черные орехи, конечно же, притягивают солнце:

– Каждый в своей проталине…

Да, как и на Ухте, где лед с недавних пор иссечен письменами.

Что толку в восклицаньях? Но на предметном столике действительно рогатые чилимы. Ледок как бы – с узором чемоданным. И плети обесцвечены, и пузырей скопленья.

Те, что лежат и плавают, пустые. А полные воткнуты – там, где-то под ботфортами.
Но там глаза янтарные мерцающе пугают. И не купаться же – в сияющей болотине.



Аир, цициния, русалочий цветок? Специалист легко бы разобрался. Конечно, не сейчас. Сейчас все – только плети, которые опутывают ноги.

Но если доживу до летних дней –

– Тут не нужна и лодка…

Чтоб бродить? Выстраивать гипотезы на грани чертовщины, сверяясь постоянно с той книжечкой Нечаева.

Нимфейницы, наяды, эвриалы! Действительно названия заманчивы:

– Как раз, что надо…

Вот образчик логики:

– Наяды разве водятся в болоте?

Значит, тут озеро! Озерная цепочка. И под Амбой, как помнится, такая же:

– Предгорные цепочки…

Цепь озер? И все такие же, наверняка чилимные.

Озера – Лебединое, Чилимное? Чилимное вот это:

– Отныне им и будет…

Чем не название, пока я здесь, в Кольчеме? И что особо ценно, тут не нужна и лодка.

Отсюда открываются три пирамиды Чайных. Центральный вырез самый, пожалуй что, эффектный. Я это потому, что далеко забрался, а Чайные всегда эффектнее сегодня.

Сегодня обещания – как будто исполняются:

– Кисель небесной синьки и переливы птиц…



Хоть солнце выходило тусклой лампой и ореолы держатся уже который вечер.

Но если уж тайфун, то не сегодня:

– Ледок – предметный стол с разложенными плЕтями…

Узоры чемоданные – ну, или там портфельные. Припомните такие на кожгалантерее.

Посередине – пятна малахитные, а в глубине – кошачии глаза:

– Реликтовые плети…

Эффектны даже жухлыми? Изломаны и держатся воздушными шарами.

Знакомо, между прочим:

– Тоже буддийский символ…

В моей коллекции – такое же на склянках. Да, селадоны с плЕтями:

– Болотная глазурь…

«Квадратные соцветия» в листочках треугольных.

Я доскажу, поскольку – не миновать Хабаровска:

– Чардымовка, Плюснинка…

Речонки-ручейки? Я точно помню – видел! Плюснинку и Чардымовку. Теперь они в трубе, и там теперь бульвары.

Домишки деревянные сменились на «хрущевки». И вот ведь удивительно – торец одной хрущевки:

– Болотная глазурь?

И водяной орех, реликт маньчжурской флоры:

– Чилим, если хотите…

Торцу я удивлялся, но не сфотографировал. А хорошо задумано:

– Реликт маньчжурской флоры…

Но чтоб понять такой вот – торцовый смелый замысел, мне надо оказаться в болотине сияющей.

А я не рад как будто? Стараюсь, как могу. И не моя вина –

– Что дважды не войти…

Ну да? Ну, да – в одну и ту же воду. С кошачьими глазами и с тем предметным столиком.

Люблю, когда случается:

– Залился, разумеется…

Но все-таки, по совести, Кольчему так и надо. Сидеть бы у букета. Чилим, правда, случился, но и печенки смерзлись окончательно.

Зато мы уже в вейниках:

– Насупливай ботфорты…

Умойся и стряхни аиры и цицинии:

– Типчики-типчики-тип-типи-типи!

О девках, разумеется, ни слова.

И – в золотые волны? Но сразу за полосочкой – горелое пространство, где погуляли палы. И кочки:

– Словно головы арапов…



На удивленье – в шахматном порядке.

Пират весь вымазан «горелым веществом». Стал черным даже там, где он обычно белый.

Догнал меня и молит отдохнуть. Идем уже, наверно, больше часа.

И Чайные закрыты – уже которым мысом. Тут на их месте – новые и новые. Такие же обрубки и разрезы. Такой же снег в распутстве поднебесном.

Да, тут пустыня черная:

– Арапы, куличи…

Но ручейки чистейшие нам тоже попадаются:

– Представьте эту воду среди пепла…

Чистейшая кристальная живительная влага…

И кочки, черт дери! Правда, не столь высокие. Но синева качается и кажется налитой:

– Забудешь, куда шел…

Качается, струится? Я только лишь держусь прохладой Поднебесья.

Но есть предел горелым куличам. И поперек пути – те самые вазоны, которые так жадно рассматривал в бинокль. Кусты (почти деревья) корзиночного тальника.

О мудрости житейской – опять же и еще, что дважды не войти в одну и ту же воду:

– А я входил!

И поле перешел. И все же жив как будто, и мой Пиратик тоже.

Возможно, мы петляли по головам арапов. Тут, правда, очень плоско:

– Но два часа петляний?!

И гарь отсюда – вовсе не пространство? И там, к Ухте поближе, всё золотые вейники.

И думаю, что тут – не рукотворный пал. Конечно, поджигали специально, но ведь не здесь же:

– Ветер тогда от Удыля?

Нет, тут Дракон, дракоша первомайский.

Луга тогда горели и раздувались ветром! И вихрь, по-моему, летел как раз сюда. А здесь – такая пища для тепловой машины:

– Дракон взревел от радости, выбрасывая пеплы!



Но здесь и снежный вал, тут и конец Дракону? Перелететь вазоны, возможно, и под силу. А там – уже Удыль, сверкающий по-прежнему:

– Дракон же – существо нематерьяльное…

Да, снежник, снежный вал:

– Но что за снег…

Зернистый, с сажей смешанный, тяжелый. Если разрыть, однако все же чистый:

– Голубоватый от небесной синьки…

Мы рыли, растирались, воспрянули душой. Мы ели фирн с печеньем. На фирнах возлежали. Пират так и уснул, а я смотрел сквозь тальники:

– На Южные моря…

При синеве отчаянной.

Мы в окруженье гор:

– Шаман, еще Шаманчик…

Амбы и Чайные – уже не те кольчемские. Но те же взрезы, те же – обрубки толстых дам. Масштабность и распутство:

– Смыкаются системы…

За озером распутства еще синей и алчней. Висят над этажами и в небе растворяются:

– Кисель небесной синьки…

Я вновь на Удыле? И то же окруженье, лишь только попонятней.

Но никаких громад и напираний– до Удыля лишь супеси в каких-то шестигранниках. Тоже пространство видимо, поскольку еще площе:

– Ни кустика, ни травки…

Только супеси.

Ухта налево мыслится, но где – тоже не видно. Зато ближе к тайге (там, где была дорога):

– Кипение флюидов?

Разлитая вода и масса всякой птицы, едва ли не орланов.

Птичий базар! И крики:

– Как будто выражаются?

Я рад бы приобщиться, но время-то за полдень. И не затем я здесь:

– Тут уж одно…

Я выбираю глыбы ледохода.

Мы за вазонами, на плоскости бесплодной. Супеси, ил:

– Где озеро?

Со снежника сверкало, но тут я не уверен – лишь ил и шестигранники. Растресканность, бесплодность:

– Пустыня желто-серая…

Но гуси пролетают – туда, за горизонт? И я еще упрям в своем стремленье. Ил еще плотный, так же – разбит на шестигранники, которые типичны для асфальта.

Собственно, ил? Да тут и думать нечего:

– Это трещины дна Удыля…

И мы уже давно идем по дну? И только потому здесь ни травинки.

Тут было озеро! За зиму только вытекло:

– Куда-то отступило…

Я думаю, что вправо. Там, где была дорога, вход в Удыль, ведь у меня лишь зимние понятья.

Ткнул палкой в узел трещин:

– Плоско, плоско…

Такие шестигранники бывают на асфальте? На площадях, если на то пошло, как результат явления контракции.

Граница, безусловно, по вазонам:

– Ну, стой, скрестивши руки?

Я и стою, скрестивши. На серо-желтом иле, где ни пучка травы, лишь эти шестигранные разломы.

Да и колодины давно бы мог заметить! Здесь было-таки озеро – наверно, только осенью. А то бы лед остался:

– Хоть что-то да осталось бы…

Лежат, правда, колодины – еще с тех пор знакомые.

А может, и не так уж все нелепо:

– Удыльская депрессия…

Дерсу Узал рассказывал, что знает выход нефти, и обещал сводить. Возможно, что разлом, как север Карафуто.

Возможно, что тут нефть – под супесью и илом. Ткнул палкой еще раз:

– На всякий случай?

Ударит ли фонтан, как в «Лимонадном Джо»:

– Смесь номер три!



Переставляй акценты.

Навряд ли что-то ценное, хотя бы мало-мальски:

– И птицы бы так шумно не базарили…

Была бы нефть, давно бы уж «освоили»? И я бы не стоял, скрестивши руки.

За Удылем туманности. Густеет синева. И как всегда, когда поближе к вечеру:

– Я «капитан»…

Не Немо, разумеется, но у меня Дерсу проводником просился.

Стоял, стоял и вдруг большими буквами пишу:

– Прощайте, Южные моря…

И быстро ухожу – туда, к полоске тальника, еще набитой снегом, как зимою.

Гусей я не считаю, но мы согнали чаек. Еще был и ранет румяный, с хохолком. А раскопаешь снежник:

– Да, что там говорить…

Не серо-желтый ил:

– Голубизна небесная…

Решаю прижиматься к Ухте, где меньше гари. СамОй Ухты, конечно, не увидишь.

Она за прерией, почти у горизонта, очерчена такими же вазонами.

То золотые волны, то – снова куличи. И всюду:

– Типи-типи…

По-прежнему невидимы? Вазоны стали черточкой – теперь опять далекие.
Теперь опять:

– Рассматривай в бинокль…

Там надпись на илах большими буквами. В мой рост, откуда-то подобранною палкой:

– Теперь уж не исправишь…

Амур – козырный туз? Да и вообще – никто не прочитает.

Но Южные моря – откуда это? Заметьте, второй раз и второй раз – без связи. Наверно, ранг не тот, но что-то померещилось, как в лепестках багульника, в моем букете утром.

Утки, ранеты и гусики-лебеди:

– Плавали горы, и птицы кипели…

Вал, между прочим, где мы отдыхали, тоже – в кипенье флюидов.

Так что – свой ранг? Не такой, но не ниже:

– Стоило лишь переставить акценты…

Собственно, я – только этим и занят:

– Знал еще, стоя в чилимах?

Типчики-типчики-тип-типи-типи! Опять сияют Чайные прохладой эскимо. То рать круглоголовых, то – спелой ржи прически. Чистейшие ручьи не пропускаем.

Да, тесно негры вкопаны. А там, где не сгорело, прически эти типа «ах, я у мамы дурочка». Кой-где опять шагаешь по головам арапов.

– По плечи, вроде – в шахматном порядке…

Но о таких прическах не мечтать даже отпетой самой и последней:

– Сноп золотой…

Метелки у лица:

– Волнуйся, океан с плота Кон-Тики!

Ближе к Ухте и больше ручейков:

– Как тут легко взмутить кристальность влаги?

Но ведь и время есть, чтоб отстояться. Бежит, как ртуть, среди горелых кочек.

Тут и озера стали попадаться. Иные и заметишь-то лишь потому, что гуси:

– Гусь одинокий, чайка одинокая…



Сейчас я о том озере, где чайка.

Во-первых, отражения – высоких колокольчиков (конечно же – сухих и прошлогодних), горелых куличей, небес лазурных. А во-вторых –

– Какой же я весь грязный!

Тщета моих купаний возле печки? При свете дня – я грязный и закОпченный. И почему-то раньше не обращал вниманья, хотя, клянусь, купался регулярно.

Я тру себя мочалом элодейным – в едва растаявшей тарелке Поднебесья. И отраженья дергались гигантскими амебами. Я трусь и думаю о нематериальном.

Драконы, айсберги и эти вот двумерцы? Двумерцы настоящие:

– Им толщина неведома!

Два измерения, в которых они могут – змеиться, округляться –

– Не ведая о третьем?

Свобода растяжения, свобода округления! И я, как Гулливер, их созерцаю. Двумерцев, мыслимых как некая абстракция:

– Однако же – наглядней не бывает!

У Честертона есть о чудесах. И самое в них странное, что «все-таки случаются». И почему-то здесь, в небесном блюдце, хотя амебы всюду по Амуру.

Мочало элодейное? Припев:

– Не торопись!

Здесь просто издевательство над собственным скелетом! Но я не торопился:

– Свидетели – двумерцы…

А почему, скажу, когда настанет время.

Сейчас – близость Ухты и зеркала небесные. Иду от одного небесного к другому:

– Помахивая бодро ботфортными ушами…

Мне уже много легче, ведь чудеса случаются.

Вот это, например? Окружность идеальная. А в центре – пара веточек:

– Цветенье краснотала…

Мохнатики зеленые, но кое-где и желтые. Не торопись:

– Залезь в эту тарелку…

Тарелка не двумерная, но все-таки тяну –

– Тяну, чтобы испачкать нос пыльцой…

Почувствовать щекой, как холодит мохнатик? Проникнуться весной без оговорок.

Тянул я осторожно, стараясь не сломать. В который раз залило мокроступы. И получил свое:

– Испачкал-таки нос…

Кошачьей желтой лапкой холодило.

Забыть себя, утратить содержанье? В Кольчеме часто сам участвуешь в картине:

– Ты сам деталь…

Участвуешь и смотришь – в согласии с деталями и, наконец, счастливый.

Мохнатик, правда, вот – не очень-то кольчемский. И я не поручусь, что так к нему тянулся – как раз поэтому:

– Я знал, что холодит…

И запах знал – весна без оговорок.

Теперь вот так – в ушастых мокроступах? Кольчем мой не имеет аналогий. Тут все с акцентами, на все своя гармония, которой подчиняешься –

– А по ночам мечтаешь

Конечно, в твоей власти – не обращать вниманья. Или вообще не ездить, тем паче – на два срока. Не зная, куда едешь:

– Сталуют – не сталуют…

Мне тишины хотелось! Хотелось одиночества.

Два срока пролетели, и тишина была. И каждый день –

– Всё новые детали…

Я только тем и занят, что их не пропускаю:

– Переставляй акценты?

Ну, что ж – переставляю.

Но я консервативен! Нет, нет – и прорывается:

– Мохнатик – через головы арапов…

Да, этому не надо кольчемских оговорок! Он, видите ли, сам – в ушастых мокроступах.

Хожу в небесном блюдце. В согласии с деталями:

– Еще один мохнатик…

Что дальше, я не знаю. Вернее – знаю то, что сердце уж оттаяло. И я – такой счастливый. Здесь, в рамке краснотала.

Но все равно придется – оправдываться в чем-то. И если не сейчас, то когда свет потухнет:

– Так надо для Кольчема…

Чтобы не врать себе, чтобы мечтать с открытыми глазами.

Но я забыл себя:

– Стою, как мудрый аист…

Приятно подчиниться обстоятельствам, а уж таким – тем более. Тут вовсе не утрата – двумерцы просто так не замечаются.

Кольчем велит стоять, как мудрый аист, не зная, глубоко ли подчиненье. И говорить лишь то, что сейчас думаешь:

– Остаться бы мне лучше у багульника…

Еще деталь – капроновый чулок, набитый лягушачьею икрою. Нельзя его вытаскивать – в нем нечто от медузы:

– Согласен, что тут тоже недосказанность…

Пустил чулок в коричневый настой. Пустил:

– Заголубело…

Червяк с икрой прозрачен. А ранняя луна (вернее – месячишко) уже стоит спокойно над Амбами.

Глаза озер –

– Глаза небес и тальника…

Я, как и дома, вижу их присутствие:

– Их взгляд благожелателен?

Тут не кривят душой. И с этим – вылезаю из тарелки.

А над амбаром – груды облаков:

– Кольчема зеленеющие склоны…

И на челне колдуньи – компания с гитарой. Я с ними не знаком и им не интересен.

Приехали на праздник Первомая? Одеты модно, чуть ли не подчеркнуто. Репертуар не шлягерный:

– «Джэз ауэр» Конновера?

Но все сплошь – волосатики. И все – не без надменности.

Наверное, в Кольчеме сейчас и «обезьянки», ради которых шли лихие лесовозы:

– Дошли ли, неизвестно…

Несли запасы браги? Хоть бригадира-то, надеюсь, утопили.

А эти – тихо звякают гитарой. Насмешливо глазами проводили:

– Кольчемцы ли они?..

И как тут появились? Пешком, что ли, сюда от Богородского.

Насмешка, вероятно, относится к ботфортам. Я плохо их «насупил». Чужак, кроме того:

– Колонизатор…

Конечно же, чужак в их неолите. Тип пришлый, подозрительный, хотя и безобидный.

Я это понимаю, но, если уж на то, они в моем Кольчеме – тоже лишние:

– Гитара, волосатики?

А впрочем, пусть себе – тут завтра будет вновь мечтательно и тихо.

Мой дар стоит на полке, как цветы. Вера Семеновна (с ее улыбкой мумии) мне выдает тушенку:

– Сразу четыре банки?

Несу, не веря редкостной удаче.

И тот Иван-охотничек, муж Аллы, выносит пару щук и обещает уточку. Пожалуйста, не надо:

– Я не люблю готовить!

Не мне судить, но –

– Рябь берестяная…

Готовлю все-таки, тушенки не жалея. Лебединые крики:

– Роттенбрюк прилетел?

Выбегаю на крики, но не так уж, как раньше:

– Между прочим, не так уж и раньше?

Балет – прежде всего:

– Одетты и Одилии?

Я не желаю думать о балете и начинаю злиться, пародировать. Одета ли Одетта и в брюках Ротеннбрюк ли?

Не хочется навязанной романтики! Своей же – только хоры лебединые. Наверно –там, где вмерзли стрелолисты. В продольном озере:

– Наверное, с чилимами…

Без «па-де-де» лишь крики первобытные? Я тоже первобытней с каждым криком:

– В соседстве лебедей…

На то свои причины. Об этом надо думать, и я, конечно, думаю.

И ульчи тоже ведь – ни о каком балете? И тоже ведь свои соображенья. Шаманская поэзия, особый ранг шаманский. Мне это тоже – лишняя нагрузка.

Вчера я видел парочку летящих:

– Большие и, наверное, тяжелые…

Но, знаете, мне ближе тот одинокий гусь, когда я в темноте форсировал протоку.

И эти, что сейчас? Уступ, как и вчера:

– Четыре и двенадцать…

Под ними уже горы? По направленью к Чайным, которые под ними –

– Оскалясь развороченными пастями…

Однако этот рыжий опять грызет Пирата! До крови глаз и лапу:

– Теперь Леможу все!

Прогнал метлой и больше с ним ни слова. Прямо – бандит с порочными глазами.

Вообще-то виноват не кто иной, как сам. Нельзя кормить их вместе. Пиратик, хоть и крупный, но все-таки щенок, причем изнеженный:

– Как отстоять такому миску с супом?

Енотик так и смотрит:

– Как ты не понимаешь?

Уж раз слабей, отнимут. Собачии законы. Ты уж корми отдельно от рыжего бандита и меньше отвлекайся на хоралы.

Опять проблема лодок? Протока, что напротив, пересекла Ухту. И вся система льдов –продвинулась заметно:

– Конечно, к Удылю…

Но прорубь, как ни странно, стоит, где и стояла.

Луна еще отчасти желтовата –

– Но это уж недолго…

Вот-вот и темнота? И ей уже – светить самостоятельно:

– Ведь ничего другого не останется…

Но лодки, в самом деле, опять надо вытаскивать. Вода
подобрАлась –

– Ухта переполняется…

Опять забота, но – сейчас она единственна. Под желтою луной,
вернее – месячишком.

Лемож считает, видимо, что я уж не сержусь:

– Как будто бы не он набезобразничал?

С порочными глазами и фирменной улыбкой – проник, лежит на щепках настороженно.

Заводим разговор примерно в таком духе:

– Кто лапы искусал?!

– Иначе, как за лапу…

– А глаз кто разодрал?

– Ну, что ты это помнишь…

Всегда они вот так – «ну что ты это помнишь».

Учись не помнить зла? Пират его – за хвост:

– Конечно, для проформы…

И я учусь действительно. Конечно, не кусать до крови лапу. Наш коллектив – по воле неолита.

Учусь и разбираюсь. Что хорошо в Кольчеме, так это разбираться – в себе и в обстоятельствах. И с чистою душой проснуться в новый день. Переставлять акценты, если надо.

Пора о том, что душу омрачает? Ведь я-таки стряхнул тогда бурундука. Стряхнул, а не оставил на былинке. Как это вышло, сам теперь не знаю.

Пиратище набросился и цапнул! Лишь цапнул – есть не стал:

– Не понимает…

Бурундучок мигающий? Укрыл его под хвоями. Глядишь, и отлежится, невесомый.

Вот это и носи теперь? Без этого и день мог быть совсем другим:

– Как черт меня толкал…

И стряхивал, и стряхивал:

– Хвост в редких волосинах…

Что самое ужасное, мигал также бесстрашно.

И черт толкал, и научить хотелось:

– Ведь не Леможу же учить енотовидного?

Все так, но вот душа;

– Но вот – все те же бусинки…

Мигал, как на былинке, той тонкой и последней.

Я первый раз обидел так тайгу? И нет такому чести стоять, скрестивши руки. О кочках рассужденья:

– Их черные затылки…

Я знал, что возвращаться теперь другой дорогой.

И Удыля мне не было? Я знал, что он правее. И все-таки пошел, куда летели гуси.

Прощайте, видите ли, Южные моря:

– И тыкал палкой в узел шестигранников…

Легко прочесть упрямство и натянутость? Вину и судорожность:

– Иди, как по водам…

А перед самым тальником едва уже не падал? Так мне и надо – сам себя наказывал.

И супесь желтая – мне вместо глыб и грохота:

– Я знал…

Но и раскаянье – наверно, что-то стоит? Гарантией тому –

– Простившие глаза…

Глаза озер небесных и ручейков сверкающих.

Двумерцы мне подарены как знак расположенья? Да и вина не так уж велика:

– Я думал о Пирате!

Наверно, все же думал? Ведь он изнеженный и вовсе не охотник.

А как заголубело в тарелке Поднебесья! Нашел чилим, согласно предсказаньям. Найду и лотосы, на коих сидит Будда –

– Покуда вермишель в Кольчеме не иссякнет…

Прощен уже? Без принужденья двигаюсь, готовлю, прибираюсь. Выбегаю –

– На крики под луной…

И это хорошо? А льды опять скрежещут и вряд ли остановятся.




Продолжение (Глава V.4.): https://www.beesona.ru/id97/literature/107270/


Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 49
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Поэма
Опубликовано: 22.04.2020




00

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1