Чтобы связаться с «Николай Николаевич Зубец», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

IV.10. Одет в тэту и тапочки



ВЛАДИСЛАВ ЗУБЕЦ

ЧАСТЬ IV. ВОЛШЕБСТВА ОДИНОЧЕСТВА


IV.10.
Одет в тэту и тапочки
(продолжение IV.9)

О
тсутствовал так долго, что съемки внутри дома уже и кончились. Тренога во дворе. Стоит среди картошки, цветущей почему-то. Вид ультрасовременный, почти наполеоновский.

К
онтраст разительный! Но, знаете, не в пользу. Амбарчик как-то ближе, хоть и на заднем плане. Опять же и березки, как пальмы, что с циновки, висящей в мастерской Колбо Никитыча.

А
сам Колбо Никитыч! Тэту (оленья куртка), унты из рыбьей кожи. На унты – он натянул и фирменные тапочки. Заметьте – все нанайское, с узорами.

У
стал Колбо Никитыч – заездили киношники. А тут еще и я, этнограф доморощенный:

– Дракона нарисуйте мне…

Это жестоко, но – берет блокнот, рисует методически.

Я
почему – драконы у Леши на шкатулке, работа той же фирмы, то есть Колбо Никитыча. Буддизм нижнеамурский, меня всегда волнующий. Пожалуй, даже раньше неолита.

И
вот – моей же шариковой ручкой, в моем блокноте, будто по шаблону, дракон нижнеамурский возникает. Я затаил дыхание:

– Дракоша…

Л
ицо сначала – с пуговками глаз. Две волны тулова, где плавники и лапы. И хвост с пучочком длинных волосин. Язык, как жабья ниточка, раздвОенный.

И
так же медленно, и так же методически – артист снабдил дракошу чешуей, точнее ретушью, что и на халцедоне (уже моей коллекции диковин).

В
ернул блокнот с достоинством артиста:

– Мудур…
– Когтей четыре?
– Да, четыре…




Откуда бескозырка, уже не стал допрашивать. Устал Колбо Никитыч – слюней не вытирает.

Мудур? Такой же в точности у Леши на шкатулке. И попроси я, скажем, сто мудуров, все были бы такими же, на животе ползущими и с головою, свернутою набок.

Я
сохранил порядок зарисовки. К деталям же добавлю, что лицо –

– С карикатуры Бидструпа на шведа. На шведа с голым длинным подбородком.

С
корей плывет, чем ползает:

– Ну, предположим, ящер?

А также предположим:

– «Лесные люди» видели?

Нижнеамурский Несси в глубинах Гасси (озера). Такое, хоть с трудом, но допустимо.

П
оказываю Леше с желаньем удивить:

– Хорош мудур!

Но ты бы мог и дома? Но это рисовал Колбо Никитыч:

– Ааа…

И в этом «ааа» оттенок уваженья.

Я
как этнограф быстро прогрессирую? Уже не безразличен, как вначале. Рисунок «информатора» соседствует с двухвосткой и кой-какими буклями-уродцами.

Н
у, а Алина странный человек? То вредность типа утренней, то вся благожелательность. С признанием во мне едва ли не собрата, пусть и не равноправного, но все-таки.

Сидим мы на крылечке. Колбо Никитыч тут же, и я ему рисунки демонстрирую. Рисунки на Амуре и в музее:

– Эээ, аталан…

Это он так о тигре.

Н
анайский тигр похож на крокодила. А этот – с оседлавшею фигуркой:

– «Как вставленная люди»…

Аталан! Двойной севен, такой «разряд» особенный.

Н
о этот «люди»? Вот он – живой анимализм. Колбо Никитыч, кстати, произносит -«севон», а не «севен». «Севон» и у Арсеньева, но разница на слух почти неуловима.

С
кольженье гласных, чуть ли не сюсюканье. А речь уверенна, «не лишена приятности»:

– Попробуй так, произнеси, как он!

Я пробую. Конечно, бесполезно.

З
ато все больше нравится мне этот славный дворик. Настил, амбарчик, ласточки и пальмы:

– Как по-нанайски «ласточка»?
– Ругательно…
– И все же как?
– Ибиске…

Ибиски здесь летают.

А
почему бы нет? Есть же кекку-кукушка –

– Ведь писк?

Но одним звуком не стоит увлекаться. Вот бучиле – отнюдь не пучеглазый: где бы его увидеть настоящего?

И
тут Колбо Никитыч отвернулся! Как будто не услышал, замолчал:

– Я совершил какую-то бестактность?

Ну, разве можно так! Но дела не поправишь.

З
амкнется, ничего больше не скажет. Я чуть ли не поставил все съемки под угрозу. Как раз тогда, когда прилив почувствовал. Такая вот «работа с информатором».

П
отом были примеры расплаты за кощунство (о них смотрите выше, где легенды). Тогда от неудачи запало что-то в душу. Застряло и осталось мотивом поведенья.

Н
ет, съемки не сорвались, разумеется. Но я не в состоянии сейчас о них рассказывать. Сейчас я – ближе вечеру. По берегу, пешком. Иду неторопливо и свободно.

С
ейчас опять уродцы озаренные. В две краски отражаются:

– Высокая вода…

Верхушки островов, полоски краснотала:

– Душа открыта вечеру на берегу Амура…



Ч
то рыбы сейчас чувствуют? Я тоже так хотел бы – мечтательно плыть в слое прогревшейся воды:

– Глаза и так вверх смотрят…

А в небе над водою – мудуры разноцветные опять висят на ниточках.

В гостинице Алина задирается. Но я наполнен рыбьим созерцаньем. Меня не спровоцируешь, не втянешь. Не то чтоб выше всех, но недоступен.

В
от разговор типичный:

– Ну, где ты был сейчас?
– На берегу вечернего Амура!
– Прекрасно, ну и что?
– Там группы облаков…

Это тебе опять же не фунт социологии.

С
кажи она опять «прекрасно, ну и что», я бы ответил ей, что видеть облака – гораздо лучше, чем – не видеть их, к примеру:

– Посыпятся знакомые булыжники?

«Вульгарный социолог», «тебе цветочки нюхать»? Леша молчит при этом, но тоже закипает. Мы все несправедливы в таких битвах, хотя друзья, союзники и прочее.

Уродцев я раскрашу, но потом. Верх будет розовым, отчеркнут темно-синим. И будут эти чистые райцентровские звезды, луна пунцово-красная, березки и штакеты.

Ч
то возразить? Однако возражал. Оборонялся, злился, раздражался. Кто был неправ, теперь уже неважно. Частенько я –

– Но ведь меня шпыняли?!

А
лина в основном. Настолько допекала, что я и через годы не прощаю:

– Наябедничал…

Вновь не удержался? Причины, видно, веские. Обида проступает.

В
от и главу я скомкал. Пропустил и «голубой цветочек камелины», игру на инструментах и циновку. И двор Колбо Никитыча:

– Дал слишком схематично…

Т
ут, правда, сам хорош –

– Хотя, что с меня взять…

Почувствовал прилив свободы новой лирики! Развязным стал каким-то, переступил черту. И чуть ли не поставил все съемки под угрозу.

Н
е на Алину я тогда обиделся! Меня обескуражило, что, только ты на взлете, всегда шарахнет чем-нибудь таким. А почему так, право же, не знаю.

Н
е знаю, почему я в обороне. А между тем Судьба не так несправедлива. Конечно, и подножка:

– Да, поезд уходящий…

Но полустанки – тоже уходящие.

А
Троицкое чем не полустанок? Не так бы и не с этим:

– Это ясно…

Но ведь и предоставлено, что надо понимать. А ты:

– Ты все цепляешься за поручень подножки?

И
ты потом наткнешься на блокнот, где облака вечерние похожи на мудуров. И в боевой позиции двухвостка. И даже КООП-Ленин у столовки.

Н
ет, те полдня не пропадут для книги! Перегружу главу, которая за этой. А после расскажу и почему уехал. Что тоже было правильно как будто.

Я
не о том сейчас. Обиды не прощаются. И много лет спустя ты прав в любой дискуссии. Смотрите, как безвинно Михалычу досталось –

– А мы ведь – ни словечка, ни про какие Чайные…



В
сех разведет. Дискуссии умолкнут. И может быть, прекрасно, что даже и сейчас обиды не простились. Что масса новых доводов. И что мы все-таки всегда интеллигенты.


Продолжение (Глава IV.11.): https://www.beesona.ru/id97/literature/107226/



Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 17
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Поэма
Опубликовано: 21.04.2020




00

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1