Чтобы связаться с «Николай Николаевич Зубец», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

IV.7. Оглянись, и ты увидишь



ВЛАДИСЛАВ ЗУБЕЦ

ЧАСТЬ IV. ВОЛШЕБСТВА ОДИНОЧЕСТВА


IV.7. Оглянись, и ты увидишь


У
тренний, тихий, подмерзший Кольчем. Ждал солнца и нырял в каюту то и дело. Накинуть еще что-нибудь, а то дрожь пробирает. Светлело как-то медленно, но раньше, чем обычно.

Малиновое вышло:

– Это костер во тьме…

Как ягода шиповника в день серенький осенний? Был нимб, но ненадолго. И вот уже Оно, запущено пращой, подпрыгнуло, как мячик.

Из-за таких минут и просыпаюсь, хотя вставать труднее с каждым утром. Мои часы не могут угнаться за светилом. Естественно, не те, которые не тикают.

А ульчи еще спят, обмануты апрелем. Лишь петухи с воронами приветствуют светило. И я, еще несчастный и замерзший. Ну, и Пират, конечно, участник всех событий.

Минуты славные, когда костер во тьме:

– Прожекторные шарят по Долине…

Все выше, отрываясь от контура Де-Кастри. И вот уже Оно в дневной кондиции.

Такое не забыть:

– Журавль, синица в небе…

Луч и тебя найдет. И что с тобой творится, одной Судьбе лишь ведомо в Кольчеме. Стоишь, летишь. Не знаешь, что с тобою.

В небе «волосы ангела» (серебристые нити). Как следы самолета – где-то там, в стратосфере. Здешней «розе ветров» соответственно. Как всегда, в направленье к ДеКастри.

И какое мне дело до гнущихся пальм, когда лед начинает трещать? И ручьи уже действуют скрытно. И вороны кричат по-воронежски.

Но и это буквально минуты. Кто-то тащится с ведрами к проруби. И прощай, утро гнущихся пальм:

– Паруса, океан и удача…

Дом чужой, безнадежно запущен. Нетерпим непредвзятому глазу. Здесь живет равнодушье, неряшливость, что бы там ни осталось в блокноте.

Так почти каждым утром? И почти каждым утром мне стыдно:

– Раззаботился я идеально…

Только то, что нельзя отложить. Что, как правило, и возникает.

Сегодня это лодки. Вода уже опасная, а мне не раскачать и маленькой «казанки». Увязла в супеси почти наполовину – десятком человек не обойдешься.

А где их взять? Село опять пустое. Но, памятуя Игоря (верней, его заветы), все же иду к кольчемской председательше. Хотя бы для того, чтобы свалить ответственность.

А та, недолго мудрствуя, кобылу выделяет.

– Да, да – элементарную кобылу!

Единственную, кстати, на весь Кольчем весенний. Кобыла – это выход:

– Ну, кто бы мог подумать…

Как тут не повторить:

– Нигде, кроме Кольчема!

Нигде подобным образом я не решал проблем? Конечно, подождать –

– После обеда…

Но груз с души свалился. Ведь главное, что будет.

Домой не тянет. Лучше поброжу, не очень отдаляясь от кобылы. Проведаю шараду, то да се. Часы не взял, но день отменно солнечный.

Отменно! Все отменно – и доски тротуара, калины за заборчиком и мох тесовых крыш. Так хочется зажать каждый момент в руке,

– А то обтечет и отхлынет…

И под доской нашел я черепок. Осколок чашки, видимо. С рисунком. Китайский ширпотреб ручной работы. На вид лет двести – самое большое.

Таких полно в Хабаровске. Тематика рисунков – фазаны, джонки, горы и драконы. На этом черепке – два жирных головастика. Буддийский знак:

– Экзотика фарфора…



Конечно, я набрал коллекцию подобного. Могу авторитетно рассуждать – о подглазурной росписи, диполях, о сырьевой смесИ, составе красок.

Могу, но дело в том, что и без толкований коллекция опять же – для глаза и души:

– Недаром снится?

Правда, не в Кольчеме, где и своя тематика в избытке.

Да, мир велик? И этот черепок, возможно, как-то связан с миграцией тунгусов, с торговцами аракой, храмом Тыр, который без сомнения буддийский.

Однако по рисунку и излому – лет двести и не более:

– Наверно, продавщица…

Она, хоть здесь давно, но все-таки Ды-Ю? И надо полагать, ее разбита чашка.

Но мир велик! Осколок – доказательство.

– Зажми его в руке…

И отскобли от прочего? Ведь, может, ради этого ты мерзнешь по утрам. И это не отхлынет, а попадет в коллекцию.

Не очень-то я знаю свой Кольчем? Извольте убедиться, что заросли багульника чуть не за магазином. И отсюда – берет начало просека с столбами.

А это ведь она? С петлями проводов, оттяжками укосин и крестами,

– Только нехожена…

Наверно, потому, что через мыс дорога на Солонцы короче.

Забытая дорога, заброшенная просека. И коридор тайги в оба конца – закрыт горами свежими и синими:

– Да, там и там – по синей пирамиде…

Представьте, это Чайные и Малая Амба.

– Нет, видимо, Большая…

Ее ни с чем не спутаешь? Давно подозревал я здешнее пространство. Конечно, чепуха,

– Но горы могут двигаться?

Шел, шел, и не сказать, чтоб очень уж задумавшись. А те переползали:

– Оглянись…

Тайга не та и просека нехожена? И пирамиды свежие, невероятно синие.

Тайга действительно, но по другой причине:

– Нет прежней светлости?

Нет синеватых теней? Нет белизны. Никто уже не помнит, лишь кое-где еще таятся снежники.



Ковры из мхов, брусник, болотного багульника:

– Конечно, и брусники…

Но я-то был свидетелем? Вот – торопил весну, и вот теперь:

– Преломляют на коврах,

Если есть что преломлять…

Несметные богатства расточенЫ апрелем. Никто их не жалеет и не помнит. Лишь я у снежника о том, как удивлялся прозрачности тех теней от березок.

Зверье гоняет птиц –

– Уносятся надолго…



Однако и меня из вида не теряют:

– Хитрец Лемож, Пират с ужасной мордой…

Легли и растянулись возле снежника.

А не насыпать ли вам перлов на башку? Пошли опять скачками в багулях, ломая клинья льда на лужах, еще утренних. Тихо без них на просеке заброшенной.

Столбы электролинии и были-то кривые. Сейчас – едва не валятся. И петли проводов – где до земли, где спутаны. Тут током не ударит,

– С тех пор как отключили в неолите…

Столбы и провода обречены стать прахом. Но эти изоляторы –

– Бессмертны…

Меня волнует Вечность на просеке нехоженой. Тут, сразу же за нашим магазином.

«О-вэй-вэй-вэй-хем байо»! Давным-давно в весеннюю пору, «когда земля была сырой и прохладной», кого-то волновала здесь вечность изоляторов. Кто-то сидел у снежника почти что до обеда.

Зверье гоняет птиц. Таежный коридор закрыт Большой Амбой и Чайными горами, сейчас такими снежными и синими, что только оглянись:

– И ты увидишь…

Псалом? Псалом бродяги:

– Да, «Золотой каньон»…

Олень в ручье и башмаки с шипами? Псалом:

– И груз грехов…

Сбрось в придорожный ров? Джек Лондон для Кольчема изначален.

Иду по просеке, сквозь частоту былинок, которой подниматься и взрослеть. Туда, где Чайные плывут в синейшем небе и сами в синеве небесно-синие.

Я кое-что уже сообразил:

– Мой коридор отрезал полуостров?

Тот, за которым – сразу же залив. Тот, что с маячной веткой, с такими же столбами.

Таких еще штук пять до Солонцов. И, надо полагать, что точно же такие – Удыль весь окружают:

– Коробочка с картинкой…

Лес здесь, как правило, не тронули пожары.

Деревья все равно «нестроевые». Особо строевых, похоже, вовсе не было. Ну, разве, там, «в двенадцати верстах» – от устья Уй. Там, где «копал Окладников».

Простор клинообразного залива! Столбы кососекущие. Сомнений нет

– Они…

Висят на проводах и держатся лишь ими. Ну, как Мюнхгаузен тянул себя за волосы.

И там эта картинка с коробочки сигар. Березы почти взрослые,

– Почти «Зеленый шум»…

Высокий мыс? Мой тоже, наверное, такой же, если смотреть оттуда, с того мыса.

Однако же кобыла! Я, кажется, впервые должен спешить куда-то.

– Спешить помимо воли?

И должен заявить, что это раздражает. Совсем отвык, чтоб мною управляли.

Ну, не снобизм ли это?

– Раззаботился…

Факт несомненный! Если б не кобыла, так и оставшийся бы только в виде лозунга, а лозунги – всегда неубедительны.

Да, раззаботился – настолько идеально, что, может быть, придется платить за идеальность.

– Платить до конца дней?

Конечно, не в Кольчеме, а там, где буду после навигации.

Так незаметно повлиял Кольчем. Живу вовсю, не помню – такой универсальности.

– Не подметаю, правда…

Тут и без подметаний всегда что-то такое возникает.

«Оглянись, перед тобою благодатных гор покой»? Да, благодатные, и «силы зла далече»:

– Псалом бродяги…

Думал ли, что сам – буду когда-нибудь псаломщиком в Кольчеме.

Я бы еще о Времени, которое тут таяло. Не шло, а таяло –

– Совместно со снегами…

Все тот же клок травы? Все та же ясность мысли, что лето здесь представить невозможно.

Часы не взял. По солнцу – торопиться. ВидЕнье лодок гонит,

– Ухтою уносимых?

Поднявшейся водой, громадинами льдин, стихией половодья на ходулях.

По мысу есть тропинка, достаточно удобная. Но дальше там кладбИще (с бревном удядюпу). Схожу ради бревна когда-нибудь впоследствии. Сейчас – назад, на просеку с столбами.

Кобыла с длинным чубом уже у палисада. Возница – тот же Боря. Все мужики на озере. И он, как и кобыла, один на весь Кольчем. Ждем председательшу, спасительницу лодок.

Село опять пустое, и мужики на озере:

– Щука пошла!

Потом «пойдет» и корюшка. Так круглый год, «с потопа, как при Ное». Тут рыбий календарь. Ихтиофагский, свайный.

Но осетров с потопа не ловили, хотя водились вроде в изобилии, чему свидетельство того же Бошняка:

– Осетр – «исчадье ада»…

Так считалось.

Насчет исчадья– грубо и неправильно. Ведь ад как таковой принадлежит религии. Да и ловили, видимо. По крайней мере, «Ха». Ловили и глушили ужасными кастетами.

Теперь на Удыле даже «исчадье ада» давно не появлялось. Да и Кольчем не тот, каким его тогда увидели сподвижники. Осетр, во всяком случае, в календаре отсутствует.

Ждем председательшу у домика под тесом. Глаз ловит бесконечно теплые детали - дугу над белым чубом у кобылы, кусты калины из-за палисада.

Курьез, но лошадей – вот так, вблизи, не приходилось видеть горожанину. Не отличаю глупую от умной. Но эта, видно, умная – от многих «потому что».

Из-за того, что дом из тонких бревен. Конечно, из-за ставень, из-за теса. И палисад тут тоже не последний – к нему-то и привязано животное.

В такой гармонии кредит предоставляется,

– Не думая, немедленно…

Еще – из-за калин, ибо они, калины, чуть не цвести готовятся. Готовятся к весне всего конкретней.

Кредит всему на берегу Ухты, к которой ты имеешь отношенье. Когда твоя работа в оттаскиванье лодок, и надо лишь дождаться председательшу.

Она сначала просит оттащить общественный баркас на правом берегу. Такая же проблема:

– Заливает…

И завтра, может быть, уже не подступиться.

Пока вода у берега, а в середине лед. Плита еще достаточно надежна. Но снег ее уже не защищает – блестит стеклом поверхности, иссЕчена порезами.

Порезов еще утром вроде не было? Сейчас же – на манер еврейского письма. Причина же, что в каждом – по соломинке, которая притягивает солнце.

Невинные соломинки –

– Возили из стогов…

Теперь их роль для тверди роковая. Прорежут до воды –

– Лед обречен…

Притягивают солнце, погружаются.

Вода и так залила берега. С трудом перевели, ведь лед совсем прозрачен. И как бы под стеклом заметны обрастатели. И умная кобыла испугалась.

В Кольчеме так – раз грусть, то уж проймет:

– Пиратик, помнишь снег?..

Как приглашал играть? А я не признавал еще медведика, я и закат тогда еще не видел.

И колеи саней куда-то в пустоту? Позвольте:

– В колеях блестели и соломины…

Ну, как же – помню, помню! Блестели в красном свете. Потом мы оказались на просторе.

Ухта, снега, закат,

– Закат кольчемский…

Жил днем, не ведая того, что будет завтра. И «завтра» открывалось – метелью за окошком. Нет, «ведать» тут нельзя, да и не надо.

На правом берегу сейчас неинтересно. И вместо снега супеси. Тут серо, мокро, вязко. Грусть, правда, отпустила. Без повода, однако, сюда, конечно, незачем соваться.

Отдирали брезент. Взяли бухту каната. Сеть развесили в тальнике. Я беру для себя то клубочек капрона со дна, то кусок дефицитного провода.

Вот плоды воспитанья Кольчемом? Я как ульч, как Дерсу Узала. Этим буду прикручивать, это – протяну под окном, как сушило.

Мы работаем дружно и слаженно. Зацепляем баркас. И катки.

– Да, катки…

Как Дерсу Узала? Ульчи мы, и баркас первобытен.

Я такой же ульчанин кольчемский, будто здесь получаю зарплату. Кто научник, а кто председательша, кто Борис, а кто – умная лошадь.

Подготовили, тянем скользя. Лошадь бедная –

– Мы помогаем…

Как-то странно сотрудничать с лошадью? Белый чуб, существо подневольное.



Не идет? Я берусь так и сяк. Боря хмыкает:

– Раком получше?

Председательша тут же, вот так:

– Мы этим дела не понимаем!

«Раком» лучше – загнали баркас аж на луг за обрывом:

– Катки!

Вороток поднимаем сюда же, а брезент сбросим там, у амбара.

Там покруче – лошадка не тянет. Боря вел, я толкал. Провалился – под обрывом, где центр НЛО. Летом тут глубина для корабликов.

Не утонул – иду, как водолаз. В ботфортах по галлону Ухты переливается. Но о простуде как-то тут не думаешь:

– Температура тающего льда?

Дома штаны развесил на дверях. Переоделся быстро и спешу – уже к своей флотилии. Втянули и поставили. Надежно, далеко. И на катках, естественно.

Вступить, что ли, в артель ихтиофагов? Или вот так:

– Берестяных дел мастер…

Таломы бы апу, стаканчики и мыльницы. Шить жилками, по моде из каменного века.

Мечтанье, но я, знаете, все чаще так мечтаю:

– И потолок бы выбелил…

Берестяные шляпы? Берестяные шляпы, берестяные шляпы –

– Продукция на стенах поразвешена?

Когда пройдут все мыслимые сроки, пошлю Юрий Михалычу такое заявленье:

– Остался навсегда!

Как требуют листвянки? Не хуже, чем контора – это во всяком случае.

Я уже начал было отмываться, но тут опять Ондатр. Стучит по раме веточкой:

– Пора погреться брагой!

Пиратик как дракон. Я бы сказал, как черный, но пусть без аналогий.

Оно бы и не вредно по кружечке-другой. Однако там не что-нибудь, а драка. Пиратик как дракон. Борис:

– Убью!

Нет, Боренька, спасибо. Я занят чурбаками.

Давно пора сложить, а то загромоздили. И старые еще, и новых – три машины. Курган, к которому Ухта уж подбирается. Так что и это вроде не отложишь.

Был снег, потом натаяло, потом опять замерзло. И речи не могло быть ни о какой расчистке. Никто и не ругался, но смотрят с ожиданьем:

– Теперь на берегу такая каша…

Вот ведь весна.

– Подбросила хлопот.

Чтоб не дразнить гусей, беру пока что дальние. Кидаю к палисаду – потом сложу поленницу. Курган велик, возни тут на неделю.

А солнце! А Ухта! Я даже снял рубашку. Мне хоть бы что:

– Пусть ветер с Удыля?

Кидаю, к изумлению кольчемской популяции. Кидаю – пока руки поднимаются.

По льду ходят с шестами,

– И прорубь все яснее…

Час предвечерний? Волны дальних гор…

– Бежим за горизонт…

Но вот ведь в чем вся штука – бежать сейчас мне никуда не хочется.

Курган все с тем же профилем, внутри зимний бетон.

– Однако и поленница наметилась?

Кончаю на сегодня с полным правом. Провел «определенную работу».









Продолжение (Глава IV.8.): https://www.beesona.ru/id97/literature/107217/


Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 18
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Поэма
Опубликовано: 21.04.2020




00

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1