Чтобы связаться с «Юрий Иванов Иванов», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Лучшие стихи и проза современных писателей
Произведения современной поэзии и прозы
Бизона - cтихи, проза, плейкасты, конкурсы

ОЖИВШИЙ ТРУПП ГРАЖДАНИНА ... 3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
                             АБСЦЕСС
Оклемался от наркоза — утро. Палата отдельная. Тихо — только издалека музычка какая-то. И так хорошо мне, и душа никуда наружу не рвётся, тело оберегает и во всём готово ему услужить. Оно ведь из-за неё безвинно пострадало. Двигаться боязно, в животе какое-то жжение. Но терпимо. Вроде бы ничего не вздувается — это меня больше всего заботит - как бы инфекции какой не внесли. Резали — то меня, как труп, и вряд ли гигиену хоть какую-то соблюдали. Но, кажется, Бог миловал, и есть надежда на близкую  поправку. Лежу. Расслабился и вроде бы даже подрёмываю, поэтому и не заметил, видно, как пришла сестричка. Вежливая, улыбчивая, с розовеньким полупрозрачным ушком. 
- Ну что, - спрашивает, настроение бодрое? 
- Так точно, - отвечаю, - иду ко дну. 
Она, надо отдать ей должное,  юмор мой усекла и улыбнулась. 
А дальше всё без слов. Она с маня простынку долой и перевязочкой занялась. Больновато, признаться было, но не то, что не пискнул ни разу, а даже расслабиться попытался: гляди, мол, какай мужик стойкий — уважай хоть за зто. Больше уважать меня ведь не за что. Чувствую — перевязка к завершению идёт. Я решил осторожненько порасспросить её малость о том, о сём, но она лишь плечами пожимает, а плечи у неё, скажу я вам, полненькие и аппетитные, как и вся она сама. 
И уже с первой минуты понял я, что строго — настрого запретили ей со мной общаться. Я и не в обиде, - она ведь человек подневольный,  А вот руки у неё ловкие и добрые, а с добрыми руками злых людей не бывает. 
- За всё, говорю ей на прощанье, - огромное спасибо! Приходите завтра ещё. 
Она кивнула головой, широко улыбнулась и не вышла, а буквально выплыла из палаты. Я проводил её взглядом, вздохнул слегка, что хороша, да не моя, и вернулся к своим мыслям по поводу всего случившегося со мной и моей линией поведения в сложившейся ситуации. 
Ну, во-первых, светиться на счёт своих уникальных способностей мне ни к чему. На официальном уровне о них и поныне практически ни одна живая душа не знает. Хотя свидетели моих многочисленных выходов из тела,  могут обнаружиться, ткнуться я ведь пытался  ко многим. Но и в самом крайнем случае говорить о сознательном выходе души из тела, очевидно, не стоит. Выходил? Кто и куда выходил? Ничего не помню. Очевидно, был в шоке. С какого времени?  А с такого, как дуло у затылка учуял. Но ведь именно вы были за рулём?  Могут спросить. Ну и что из этого, что-был отвечу — всё делал автоматически, машину ведь не первый год вожу. А когда вы потеряли сознание? Тут нужно, очевидно, вопросом на вопрос. А разве я терял его? Здесь с их стороны должен быть эмоциональный всплеск. Например, такого рода: вы что, нас совсем за идиотов считаете? Врач скорой помощи не обнаружил у вас признаков жизни, и вы попали в больницу, а вернее, в морг в качестве трупа. Но не только им, но и мне самое время разрядиться: как вы можете требовать от человека, пережившего такие потрясения, каких-то объяснений? Я жаловаться буду. Назовите ваши фамилии, должности и адреса. ′Они, конечно, смогут сникнуть и отвалить, но вполне возможно начнут продолжать настаивать. Что же тогда? А тогда затребовать свидетельские показания и действовать в соответствии с тем, кто и как на меня показал. Ну вот и всё.  А впрочем тревожные мысли не то что не покидали меня, напротив. они  начали усиливаться. И главная причина тревоги — это отдельная палата. За что мне такому распростому и вдруг такие привилегии И конечно не для моего блага.. А скорей всего для того, чтобы, во-первых, ни с кем в контакты не вступал, а, во-вторых иметь возможность хорошенько пораспрашивать меня, чтобы разузнать не только как это всё со мной случилось, а главное почему.А здесь уж жди подлянку за подянкой.  И не увернешься от них, ну, никак!, А всё потому, что  крепко накрепко к коечке прикипел, Экая однако незадача...
	  До этого в больничках я лежал всего два раза. В первый,  ещё в детстве по поводу удаления гнойного  апендицита. Ну, что запомнилось? Боль, страх, а больше пожалуй ничего. Вот только пожалуй ещё любящие, полные тревоги  глаза матери, что сидела ночи напролёт рядом, рялом  держа за руку, и всё выпытывала: ну, как тебе, как — не больно? На что я самоуверенно и грубо отвечал. Нормально всё! А ты домой иди. Зачем тебе сидеть здесь попусту.
Она, вздыхала, на короткое мгновение отпускала мою руку, а потом всё начиналось заново. Я, не выдерживая, выскользал из тела, прилипал подобно мухе к потолку, но мать ни разу этого так и  не заметила, и всё продолжала выпытывать у меня что и как.
	 Второе моё лежание было связано с ушиванием паховой грыжи, которую я заработал, перетаскивая огромные и неподъёмные для моего цыплячьего веса тюки. Вот это мне запомнилось значительно лучше, и даже кое в чём просветило. Запомнилось потому, что операция проходила уже в октябре, когда уже сильно похолодало, а отопленя, которое у нас всегда согласно графику, ещё не включили. Поэтому температура в операционной, куда меня вкатили, не превышала и десяти градусов. А тут мне ещё пришлось снять с себя практически все одёжки, и поэтому ещё до начала операции меня начала бить крупная дрожь, и унять её было невозможно. Примерно то же самое ощущали и хирурги (их было двое) которые зависли надо мной, как два хищных коршуна. Им видно не терпелось покончить со всем этим и побыстрей, чтобы тяпнув стопашку спиртика в ординаторской,  наконец то  согреться. Я просто всем нутром чуял, как они спешат. Естественно наркоз был местный. Мне вкололи укол, и почти сразу же после этого, не прошло ещё и пол-минуты, а скальпель уже сбелал надрез на моём теле. Естественно надеясь на обесболевание, я не ожидал такого и громко выматерился. Хирурги ответили мне тем же. После недолгой перепалки они мне вкололи ещё один укол, на этот раз выдержали какое-то время и продолжили своё кровавое занятие. Вначале, повернув голову набок, я выскользнул из тела и стал наблюдать за всем этим сверху, но вскоре пришлось возвращаться — грыжу начали ушивать, и это потребовало от эскулапов немалых усилий. Один удерживал моё тело, в то время, как его напарник из всех сил, стягивал ниткой разошелшиеся части брюшины. Не слабое скажу я вам, было ощущение.
	Наконец это всё закончилось, и меня на каталке повезли в палату. Набитая больными под самую завязку, я во всяком случае насчитал в ней восемь коек.  Чуть позже обнаружилось, что рядом с только что прооперированными пребывали и вполне по виду совершенно здоровые мужики, лежащие здесь по подозрению в каких-то хворях, которых пока еще не определили. Прооперированные лежали в коечках и потихонечку постанывали, а вот те, ещё не разрезанные и днём и ночью забивали козла, и на все уговоры и увещевания только огрызались, причём самым грубым образом. Лежать в таких условиях было просто невыносимо, и я был ужасно рад, когда через пару-тройку дней  получил возможность покидать койку и выходить покурить в коридор. И вот здесь я увидел у одной из палат настоящий милицейский пост. А чуть позже дознался, что в ней лежит в гордом одиночестве матёрый рецедивист, которого захватили при ограбленияи банка. У рецедивиста были тяжелейшие ранения, и в первые дни он едва не врезал дубаря, но благодаря бычьему здоровью начал быстро идти на поправку. И вот тогда начались допросы.  На некоторых из них я присутствовал,  выскользая из тела и покидая шумную палату с неутомимыми доминошниками. Палата  рецедивиста по сравненияю с моей поначалу показалась мне раем. Чистенько, прибрано, и всего одна коечка, новенькая, по виду очень удобная. Ох, лежать бы на такой и радоваться. Ведь лично у меня коечка была старая престарая с продавленной почти до пола панцирной сеткой. На ней тело скрючивало так, что, встав с неё, было невозможно в первые пять минут разогнуться и стать в полный рост. Но, поприсутствав на долгих, выматывающих допросах рецедивиста, я усёк, что завидовать ему  не стоит. С утра до вечера вопросы, на которые, по-моему, подследственный не мог найти ответов, очные ставки, на одних  из которых должны были опознать его, а на других он кого-то должен был опознать, а потом ещё вещьдоки и зачтение показаний потерпевших и свидетелей. Я слушал, смотрел и голова  стала идти кругом. Порою мне становилось даже жаль этого урода, виновного в десятках грабежей, избиениях и даже  нескольских убийствах. Я видел, как трудно ему вытерпеть всё это. Тогда я обволакивался вокруг рецедивиста и бодрым голосом твердил ему на ухо: держись, держись, не ломайся! Иначе кранты тебе — полные. А потом я перебирался к следователям и просил их не усердствовать так, а дать человеку, пусть и виноватому кругом, дать малеха передолхнуть. Ведь он ещё очень слаб и держится  из последних сил. Понятно никто на мои увещевания не поддавался, а только отмахивались от меня, как от назойливой мухи. И вот теперь я оказался в отдельной палате и очевидно под постоянным наблюдением и строгой охраной. Мне совсем не хотелось покидать тело, но пришлось, чтобы убедиться в правоте своих наихудших подозрений.  Однако выскользнув в коридор, я не обнаружил у дверей своей палаты никого. Даже столик дежурной сестры стоял поотдаль.  Только значительно позже я выведал, что неподалеку   в тесной коморке обитают мои соглядатые, невидимые глазам посторонних, а наблюдения осуществляют при помощи малюсенькой какмеры наблюдения, изображение которой было выведено на экран небольшого монитора. И я действительно днём и ночью был у них под колпаком.  Но в тот первый раз мне так ничего и не удалось выяснить. Не солоно хлебавши пришлось возвращаться в палату  Но, на сегодня, решил я, достаточно, учитывая моё неважнецкое состояние. Не следует переутомляться. Я ещё слишком слаб. Пора на боковую! И я почти мгновенно уснул. И это не нервы-канаты дали мне вырубиться, очевидно, подействовали остатки наркоза, которого мне впрыснули вчера с перепугу лошадиную дозу. 
На следующее утро проснулся и чувствую, что в животе у меня явное не то...раздулось что-то, и сильно видать — швы покалывает. Пришла сестричка — я из ложной скромности её не предупредил — и зря. Только она за дело взялась, как из меня такой фонтан брызнул, что всё хорошенькое личико ей, залил. После  я обругая себя, что скрыл от неё своё состояние. А, когда случилось всё, в первую минуту не до того было, сдрейфил, как и всякий живой человек. Сестричка, надо отдать ей должное, ничуть не растерялась. Взглянула на меня встревоженно, и сказала с певучими нотками в голосе:
	-У вас загноение. Нужно чистить. Будет больно. Не сможете видерживать, кричите. 
	Я уже взял себя в руки и с кривой ухмылкой отвечаю: 
	- Обо мне не беспокойтесь. Вы сначала личико своё умойте. 
	Она  по своей, уже  известной мне привычке, пожала плечами и вновь занялась моим швом. На всякий случай я повернул голову, чтобы в экстремальной ситуации покинуть тело и не показаться ей слабаком. И вскоре такой момент наступил. Боль ослепила, как взрыв. Я юркнул через макушку и завис под потолком. 
	Сестричка долго и старательно колдовала над швом. Обращать внимание, на моё выражение лица у неё не было ни времени, ни возможности. Наконец, по движениям её рук я понял, что дело приближается к завершению, и возвратился в тело. Острой боли уже не было, тяжести тоже — лишь лёгкое жжение. Закончив с перевязкой, сестричка повернулась ко мне. В засохшей бурой крови лицо её было подобно маске из фильмов ужасов. Она, очевндно, прочла своё отражение в моих глазах и слегка смущённо, но уверенно сказала: 
	- Пока всё нормально, гной вышел, а у вас всё-таки железная выдержка, даже не шелохнулись ни разу. Таких больных я, признаюсь, не встречала. А на моё лицо не смотрите. Сейчас умоюсь. 
	И она подошла к умывальнику, который был у меня в палате, долго плескалась, затем рассматривала себя в крохотном карманном зеркале и вновь плескалась,  Только убедившись, что вся кровь смыта, закрутила кран, после чего вновь подошла ко мне собрать свои причиндалы. Я лежал, слегка прикрыв веки. 
 	- Вам не плохо? — с тревогой спросила она. 
	- Разве может быть кому-то плохо с вами, - попытался  сделать  я ей комплимент. Она улыбнулась, ничего не сказала и, слегка кивнув головой, выплыла из палаты. 
	В следующие три дня не произошло ничего, за исключением того, что я едва не отдал Богу душу. Поначалу думал, раз сестричка гной выпустила, шов промыла, то дела на поправку пойлут. Так оно в первый день и было: температура спала, ничего на шов изнутри не давило, лежал и подрёмывал. Никакой охоты выходить из тела не было, но я всё-таки прошвырнулся пару раз по коридору — ничего.Только люди в белых халатах туда-сюда шастают, в несколько других  палат заглянул — все тяжёлые лежат: ни к кому не пристанешь с расспросами, а с приколами, так тем более. Тогда ещё раз убедился, что неспроста мне апартаменты отдельные выделили. Ведь во всех палатах, кроме моей, по много человек лежало. А я один, как высокопоставленная особа. Но я не хотел заморачиваться по этому поводу. Боль меня отпустила, и я не желал утруждать покуда себя мыслями о том, что и как будет, а утешался  одним словом — прорвёмся. 
	Началось всё ночью, — проснулся, как от удара, и весь в поту. Поначалу не могу понять, где я и что со мной, И вдруг вижу светящуюся точку, и не перед глазами, а внутри себя, а я даже не удивлюсь, как я её видеть могу. Потом к свету прибавилась боль, несильная, но неотвязная. Чувствую, что это где-то в самой глубине, и так погано мне стало, что даже слёзы на глазах выступили, чего уж лет тридцать со мной не случалось. Затосковал я. Голову на бок, а сам из тела. Прошмыгнул вдоль коридора - никого, только в тёмном закутке две нянечки похрапывают на рыжих больничных матрасах. Заглянул в дежурку, а там та же картина — только почище. Женщина — врач средних лет уронила голову на письменный стол и даже очки снять не успела. Сестричка молоденькая на топчанчике с белоснежной простынкой. Раскраснелась и улыбается чему-то, а ресницы длиннющие — тени от них на пол-лица. Не выдержал я этого сонного царства. Сестричку молоденькую пожалел, а вокруг докторши обволокся; 
- Вставайте, доктор, вставайте, больному в отдельной палате неваженецки. 
Я не ожидал от неё такой прыти! Припустилась по коридору, а я отстал. Она машинально дверь полуоткрытую за собой захлопнула. Я растерялся, стал искать открытую форточку. Едва нашёл в туалете, перелетел в свою палату, к счастью, в ней форточку никогда не закрывали. А докторша с задавленным во рту криком уже выбегает. Я в тело, и едва не обжёгся, так оно было раскалено. А сам слышу, как докторша в дежурке кому-то в телефонную трубку кричит; 
	- Скорее, каждая минута дорога, скорее. 
А через пару минут вся палата моя битком набита была. Ну, во-первых, сестричка знакомая моя — неужели, подумал, - она здесь и ночует. Глаза заспанные, и всё плечами поводит, как будто что-то тесное на неё надели. С нею рядышком и вторая сестричка, полненькая, как пышечка, чернявенькая, а вся мордашка в тёмных крупных веснушках, но это не портило её кукольного личика. Сразу за ними врач, лет тридцати, длинный, тощий, как циркуль. Сам ещё молоденький, а лоб в глубоких морщинах. Губы нервные, тонкие. Они шевелятся, а вместе с ними - маленькие хрящевидные уши без мочек: 
	- Приступайте! 
	Сестрички спикировали на меня и начали разбинтовывать. Тогда я скосил глаза и обнаружил наконец  троицу своих соглядатаев в левом полутёмном углу. В белых халатах, но так и прёт из-под них военная выправка. Присмотрелся к ним повнимательней. Один, пожалуй, что мой ровесник, низкорослый, но весь, как налитой, а животик весьма заметный, только для маскировки, а на самом деле накачан, будь здоров.. Двое других лет где-то по двадцать пять, коротко подстриженные — пятки вместе — носки врозь, а узенькие личики одинаковые, как у близнецов, - видать в одном училище шлифовали, подумалось мне. 
	Но здесь другое отвлекло меня — резкий гнилостный запах  из
 моего шва. И это, заметьте, при том, что нюх у меня совсем не такой, как у гончей собаки. Врач, склонившись, смотрит молча, соображает, только рот и уши подрагивают, а дежурная докторша тарахтит, как сорока: Как я испугалась! Глаза открыты, дыхания не слышно, и пульс не прощупывается. 
	- Замолчи, доносчица, - мелькнуло у меня в голове. А самый старший из троицы выходит из тени и приближается. Докторша меж тем всё никак не успокоится: 
                   -И до того страшно мне стало, как будто передо мной труп. Знаете, я панически боюсь трупов. 
	Глаза у подошедшего прямо загорелись: 
	- Знаете, это не вы первая подметили. Его сюда не в качестве больного, а в качестве трупа привезли. Так и пришлось в протоколе отметить: "Гражданин такой-то, ранее считавшийся трупом гражданина такого-то". А потом следователь не удержался и написал короче: оживший труп гражданина такого-то. 
	Он говорит, а сам на меня поглядывает, как мол, реакция последует, но делаю  вид, что не слышу, прикрыл глаза, и сам у себя пульс определяю — учащенный и неровный, такой у меня после сильных перпоев бывает. Моя сестричка швом загнившим 
занимается, а вторая градусник сбила и суёт мне под мышку. Я смутился: 
	- Дайте, я сам. 
	А она: 
	- Молчите, молчите! 
	И руку поплотней к боку прижимает, не доверяет, видно мне такой ответственной процедуры. Я затих и сдался: делайте, что хотите, а моё дело сторона. Низкорослый постоял рядом, внимательно изучая меня, а затем возвратился′на прежнеее место. Ну, а мне смешно стало, хоть внутри уже не болело, а дергало: за кого же вы меня принимаете? Я ведь обычный челнок, только после разборки. 
Но тут мысли мои прервались. Врач выпрямился и бросил короткую фразу: 
	- Абсцесс — готовьте к операции. 
	А сестричка вытянула градусник у меня из-под мышки, прищурилась, рассматриваяи выналила, и как из пулемёта: 
	- Сорок один и восемь. 
Меня по коридору на каталке везли к операционной, а я ещё хорохорился Меня новокаином обкалывали, а я всё ещё пытался улыбаться и шуточки отпускать.
Хирург в мои потроха руки запустил, а я ещё голос подавать пьпался.  
Но потом ситуация резко менятьея начала. Почувствовал, будто я мяч, и меня сдувают, а я уменьшаюсь, и всё как бы отдаляется от меня. Боль, вначале ушедшая от уколов, вновь стала возвращаться ке мне, а потом уже не боль, а свет и я завопил, а вернее чуть слышно прохрипел: 
	- Всё, кранты! Не могу больше! — и грязно выругался. И мне даже перед сестричкой стыдно не было. А я ведь с детства матерью учён в присутствии женщин не выражаться, за что не раз и не два в детстве нещадно был бит. А ведь матерщина к малолетке так и прилипает. Наберёшься разных словечек на улице, словно блох, и они вдруг в самый неподходящий момент выпрыгивать начинают. Ох, и доставалось мне на орехи! Что ж это я так распустился? Сжал  губы — затих. И вдруг слышу голос сестрички моей и как бы сквозь слёзы: 
	- Вы не сдерживайтесь, вы говорите что угодно, только не молчите. Общий наркоз вы можете не выдержать. Придётся уж так. Ну, что же вы? 
	И я стал выдавать, и не только трёх — этажцыми, и не знаю уж какими там еще этажным и вроде бы полегчало. 
А потом боль вновь стала меня ослеплять. И душа не выдержала. Голову на бок и из изрезанного тела под потолок. А моё тело сверху такое маленькое, такое худосочное — одни ребра и ключицы, а вместо живота что-то зияющее и омерзительное. И тут я своё тело возненавидел. Зачем оно мне, - подумалось, а тут впереди за тёмным пятном свет прорезался. И не тот ослепительный свет боли, что в теле ошущал, а добрый, ласкающий душу, мягкий тёплый свет. И вдруг вижу в этом светлом окошке; чья-то рука призывно и плавно машет — сюда, мол. Пошло всё, что было, к такой и разэтакой. И я уже стронулся с места и потянулся вслед за рукой, ещё немножечко и прости — прощай, река под названием Жизнь. Да и что в ней было такого хорошего — даже напоследок кроме обид и неприятностей вспомнить нечего. А останешься в жизни, что тебя ждёт, даже если и боль уймётся, и рана затянется? Допросы, выяснения, поиски средств к существованию, а ещё и возвращение долгов. Где я найду эти тысячи исчезнувшие, как я с нуля начну новое дело? И никого, только надоевшая сожительница, у которой живёшь потому, что своего угла нет, а семья распалась, не выдержала рыночных отношений. Да какой там рынок? Сплошной базар и уголовщина. Всё — отпад - завязываю. 
И вдруг, будто камера в кино наездом: сестричкино лицо крупным планом. Глазища огромные, и не светлые вовсе, а чёрные, и в них вся моя боль, а нижняя губа под верхнюю спряталась. Застыла и смотрит на моё неподвижное истерзанное тело. И вдруг перехватываю взгляд врача — а в нём отчаяние и удивление. И вдруг слышу его голос — не издалека, а будто у самого уха: 
	-Мужик, ты что — не умирай! Держись, мужик. ′Ещё чуть-чуть осталось— держись. 
	А лицо не поймёшь, то ли в поту, то ли в слезах. И вдруг крик из-под маски: 
	- Ах, ты такой — разэтакий,  разэтакой! Живи, я тебе приказываю,— живи! 
И голос сестрички, лёгкий, как вздох: 
	- Господи, если ты есть, пусть он живёт! 
	И после этих слов, сам не знаю как, я возвратился в тело, и сразу, несмотря на слепящую боль, разглядел радость на потных, усталых лицах своих спасителей. И это принесло облегчение. Вокруг меня суетились люди. Что-то впрыскивали, что-то измеряли, давали нюхать, а я, плохо соображая и глотая воздух, как рыба на берегу, упрямо думал: 
	- Ничего, прорвёмся, и здоровьечко вернём, и силушку, и денежки все до центика, и в люди выбьемся не хуже других, и любовь у нас ещё будет нешуточная. 
В общем, как это не громко будет сказано, я пережил второе рождение, а значит любил этот мир и яростно цеплялся за него, и, как младенец верил в свою неразрывную слитность с ним, а душа и тело, которое всегда жили во мне врозь, вдруг ощутили такую близость и родство, что слились в радостных объятиях. 


Мне нравится:
0
Поделиться
Количество отзывов: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 108
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Детектив
Свидетельство о публикации: №116120268756
© Copyright: Юрий Иванов Иванов, 02.12.2016г.


00

1
1