Чтобы связаться с «Анатолий», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
АнатолийАнатолий
Заходил 2 часа 13 минут назад

Полученные отзывы

00
Анатолий
Комментарий к блогу: Клуб любителей научной фантастики

- На службе всё хорошо? Ну, тогда не заводись: главное вы с Дашей живы
и здоровы, рядом – всё будет хорошо.  

Второй день дома, второй день никуда не выхожу. Мама позвонила Даше в
первый вечер:

– Приехал.

- Жив, здоров? Всё в порядке? Привет передавайте.

- Ты не хочешь к нам зайти?

- Нет, спасибо, не сейчас.

На следующий день мама позвонила Надежде Павловне:

- Надо что-то делать.

- Надо чтобы они встретились. Надо устроить эту встречу.

- Правильно. Посылай Дашу куда-нибудь через двор, я – Лёшку в магазин.

Так состоялся Великий и Коварный Заговор против наших с Дашей сомнений
и за наше счастье.

Мама наехала, хлопнув по заднице пакетом:

- Хватит валяться – дуй за картошкой.

В овощной дорога мимо Дашиных окон. Иду как вчера – сутулясь, прячу
взгляд и не спускаю его с Дашиных окон. Хлопнула подъездная дверь, а я всё
наверх пялюсь. Опустил взор и увидел Дашу. Она мелькнула и скрылась за
акациями. Я остановился. Вот она вышла на дорожку. Идёт, меня не замечая, о
чём-то думает.

Да, беременность не красит женщин, по крайней мере, не украшает. Не та
стала походка. Лицо, шея похудели, руки тоже. Живот торчит, ногами чуток
заметает. Вот глаза по-прежнему красивые и огромные, но это возможно из-за
тёмных кругов под ними….

Всё, увидела!

Даша увидела меня и замедлила шаг. В глазах заметались растерянность,
страх, радость, боль – калейдоскоп чувств. Она шла прямо на меня – правда,
каждый следующий шаг давался ей с большим трудом, чем предыдущий.

Как поступить? Ждать, что будет? Сказать: «Здравствуй, Даша»? Шагнуть в
сторону, уступая дорогу?

Меня уже лихорадит. Чёрт!

Даша шла, шла, шла…. Я стоял и смотрел на неё. Глаза её затуманились,
закрылись, ноги подкосились, и она упала в мои объятия.

Наши мамы, прячась за шторы, следили за нами из окон, прижимая мобилы к
ушам.

- Дашенька! – воскликнула Надежда Павловна и бросилась из квартиры вон.


- Молодец, девочка! – сказала мама и поспешила нам навстречу.

Но я миновал их. Нёс Дашу на руках, на этаж поднялся в лифте. Вошёл в
квартиру, положил любимую на диван, встал возле на колени. Следом наши мамаши. Надежда
Павловна врач, меня оттолкнула, пульс щупает на руке, на шее, кофточку
расстегнула, приложила ухо к груди.

- Лёша где? - тихо спросила Даша.

Теперь я тесню Надежду Павловну, проторенным путём целую руку, шею,
грудь.

- Даша! Даша! Даша!

Меня бьёт колотун. Слёзы бегут сами по себе. Даша давит их пальчиком на
моих щеках. Мама, обняв Надежду Павловну, уводит на кухню. Потом мы приходим
туда. Даша усаживается за стол, придерживая живот обеими руками:

- Простите, запнулась и вас напугала.

- Бывает, бывает, - торопится согласиться мама.

Потом начинается делёж – делят Дашу.

- Я - врач, - напоминает Надежда Павловна.

- А я с завтрашнего дня в отпуске, - заявляет мама, - и Лёшка дома.

- Да что она сиротка по чужим квартирам ютиться?

- К чёрту условности – надо думать о здоровье дитя и мамочки. Даше
нужны уход и присмотр.
30 октября в 08:17
Анатолий
Комментарий к блогу: Клуб любителей прозы в жанре "нон-фикшен"

Человек рождается маленьким, беспомощным,
беззащитным, но с невероятной жаждой жизни и удивительными способностями
выживать в любой среде – будь то волчье логово или королевские чертоги. Только
в каменных замках растут принцы, а в земляных норах – маугли.

Появился я на свет здоровяком. Из всей палаты –
что весом, что ростом – матери на радость, другим роженицам на зависть. Но вот
беда – не пошло мне впрок родное молоко. То ли патриотизм во мне начисто
отсутствовал и впитываться не хотел, то ли ещё какая причина, только мотал я головой,
избегая нацеленного в рот соска, и верещал, истошно, не согласный с голодной
кончиной. То же, что ухитрялась впихнуть в меня мама, неблагодарно срыгивал.

На счастье моё случилось в палате
мёртворождение. Горевала несчастная очень, и муж её дома – запил, забирать не
хотел жену-неудачницу. Просила она, глядя на наше родственное противостояние:

- Нюр, ну, дай покормить.

В её руках я мигом успокаивался - набивал брюшко
контрабандой и неблагодарный засыпал. Молочная моя мама плакала, а родная
злилась. Возмездие ждало дома. Так и не привыкнув к родному молоку, выживал на
сладенькой водичке и жёваном хлебе. Вопил дни и ночи напролёт, голос потерял, а
потом слабеть стал.

Однажды отчаявшись, отложила меня в сторону мама
и сказала:

- Не жилец.

Застонал глухо отец, скрипнув зубами. Сестра
смотрела на меня  с деловым интересом,
будто гробик примеряя. Но Всевышний рассудил по-своему.

Заглянула к нам врачиха участковая и всплеснула
руками:

- Да у него ж рахит развивается! Что ж вы,
мамаша, ребёнка губите? Ну-ка, бегом к нам.

Вернулись мы в палату, из которой месяц назад
выписались, и пошёл я по рукам - ел от брюха, пищать перестал, поправляться
начал.

- Большой любитель чужого добра растёт, -
смеялись женщины.

А мама на своём:

- Троих вскормила. Что ж этот как подкидыш?

Врачи:

- Бывает. Несовместимость.

Мама моя человёк упёртый, ей врачёвы домыслы по
барабану. И что было бы со мной, не явись на выписку за нами отец, одному
Всевышнему известно. Но он прибыл и строго из-под сдвинутых бровей глянул на
жену, услышав диагноз.

- Коровка есть? – напутствовали врачи. – Вот и
кормите малыша. Кашки варите, творожок. И везде, везде рыбий жир добавляйте…..
Слышите? Рыбий жир спасёт вашего потомка.

Я притих в кулёчке одеяла, чуя кульминацию
недолгой жизни.

Отец взял меня на руки  и с тех пор не выпускал до самой своей
кончины – не в буквальном, конечно, смысле.

Вот с такими мироощущениями и вошёл я в
сознательную жизнь:

- с болезненной, порой доходящей до абсурда
любовью и опекой отца;

- с незаметной, практически не проявляющейся,
однако подспудно всегда присутствующей неприязнью матери;

- с презрением старшей сестры – «рахитик!»

- с тошнотворным вкусом и запахом рыбьего жира. 
21 июля в 09:28
Анатолий

 Шесть-седьмой

 

История
души человеческой, хотя
бы самой мелкой души, едва
ли

не
любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она -

следствие
наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана

без
тщеславного желания возбудить участие или удивление.

(М.Ю. Лермонтов)

 

1

 

 С вечера
стоял морозный туманец, и все деревья за ночь густо оделись в белый наряд. Заворожённое,
волшебное царство! В первые, утренние, досолнечные ещё часы он держался крепко.
Разве что стайка снегирей (красногрудых на белых сахарных ветках) стряхнёт
немного инея, и крупные, но очень лёгкие, невесомые почти, кристаллы кружились
в воздухе, текли вниз, переливаясь, играя бликами. Но позже, когда светило
поднялось выше и стало немножечко, по-декабрьски пригревать, он начал сам по
себе осыпаться, и вскоре весь чистый, прозрачный, подзолоченный лучами и
подголубленный небесами воздух наполнился мерцающей,  как пух лебяжий, неподвластной законам
земного тяготения, снежной пылью.

Не правда ли, грешно сидеть дома в такое утро.
Радостями, которые преподносит жизнь, следует дорожить, решил я и, потеплее
одевшись, вышел на улицу. Воздух звенел не только воробьиным гомоном - в
соседском огороде вопили мальчишки, играя в войну. Юрок Куровский догнал Вовку
Грицай, свалил в сугроб, оседлал.

- Ага, попался! Жизнь или смерть?

- Ой, жизнь! – тяжело дыша то ли от бега, то ли
от смеха, взмолился Вовка. – Ой, больше не буду.

- Хватит вам дурачиться! – крикнул я им сквозь
щель в заборе. – Посмотрите, какие снегири прилетели.

Куровский перестал тузить Вовку. Тот поднялся из
сугроба, выглянул из-за Юркиного плеча, увидел меня и быстро пошёл – мягко
сказано – побежал ко мне. И такой радостью засветился – просто родного брата
встретил, с которым десяток лет не виделся. Перед забором погасил свою улыбку -
должно быть, застеснялся.

- Давно бегаете? – спросил я. – Небось, ухи
отморозили. Гляди - отвалятся.

- Эти отвалятся, новые вырастут, - беззаботно
махнул рукой Юрка, подходя.

- Жди-и, - на полном серьёзе усомнился Вовка. –
Вырастут…

- А у нас сегодня ёлка будет, - похвастал он.

- Какая ёлка? – я потёр застывающий нос
варежкой. – Игрушечная?

- Ну, вот ещё! – Грицай попытался быть
серьёзным, что, однако, ему плохо удавалось – Ёлка самая настоящая, из леса, а
на ней игрушки.

- А-а, настоящая? – я шмыгнул носом. Мне
хотелось посмотреть на ёлку.

Вовка это сразу понял.

- Пойдем, глянешь. Замёрз совсем.

- Я не замёрз - я только вышел.

Хозяйка дома подозрительно оглядела нас от
большой печи.

- Что, уже набегались? Быстро…

Вовка оправдывался, пытаясь расстегнуть
закоченевшими пальцами пуговицы пальтишка:

- На улице – Мороз Красный Нос. Вон и мальчишки
подтвердят.

Мать слушала и смотрела на его торчащий вихор,
оттопыренные уши сначала как будто бы с угрозой, но постепенно сердце её
оттаяло, и по лицу заструилась улыбка.

- Мам, есть что поесть? – Вовка опростал ноги от
валенок, подошёл к матери и приложился холодным ухом к её полной руке выше
локтя.

- Промялся? – Стюра Грицай провела рукой по
вихру, но он тут же встопорщился.

За её спиной весело потрескивало в очаге - по
комнатам разливалось тепло. 
24 июля в 03:00
Анатолий

- Давай-ка сюда свои лопушки, - сказала тётя
Стюра, прижимая к себе голову сына и оттирая его озябшие красные уши.

Вовка посматривал на нас смородиновыми глазами
из-под материнской руки и счастливо сопел.

- Нате-ка гостинца, -  хозяйка разломила кусок пирога на три части и
подала нам.

И мы уплели его с таким наслаждением, будто это
был не обыкновенный капустник, а невесть какое лакомство.

- А ты, Толька, всё хилой какой-то. Или мать
тебя плохо кормит, или гуляешь мало? Много, говоришь? Так что ж такой худющий –
кожа да кости? Или молока у вас сейчас нет? Вот погоди, весна придёт, корова
растелится – будет и молочко…

- Скорей бы уж, - посетовал Юрка. – Зима как
надоела…

Поев, мы забрались на печку. В тепле нас
разморило, а вот пальцы ломило.

Подошёл хозяин дома, погладил мои волосы большой
мозолистой ладонью кузнеца:

- Согрелись? Тогда слезайте, ёлку будем ставить.


Глаза у него хитроватые, с постоянной лукавой
усмешкой в глубине.

Самый маленький Грицай – Серёжка скакал, скакал
на одной ноге, упал, нос расквасил. Его старшая сестра Людмила присела перед
ним на корточки, намазала нос зелёнкой.

- Не ори, так надо. А то будет заражение крови,
и тебе весь нос отрежут.

Увидев нас, она встала  и начала собирать в пучок рассыпавшиеся
волосы. Они были тёмными, и потому, наверное, кожа на лбу и на висках казалась особенно
нежной, матово-белой. Кофточка-безрукавка с широким вырезом на груди оставляла
открытыми руки и шею.

Хозяин принёс с веранды пушистую ёлочку с
крестовиной у комля, поставил возле окна, в комнате сразу стало темнее. Он
широко раздул ноздри, ловя острый аромат хвои, потом поперхнулся, сердито
махнул рукой и трудно закашлялся. Лицо его стало тёмным, под стать ёлочным
иголкам, в груди что-то хрипело и клокотало.

Прокашлявшись, сказал:

- Кому что, мать чесная! Наполеону для
настроения Россия была нужна, Гитлеру – весь свет, а кому и так вот, у ёлочки
посидеть – красота, милое дело. Как думаете, пацаны, будет из вас толк в жизни?
Даст Бог - посчастливит. Жизнь, она ведь что коловерть: кого на дно затянет, в
самую тину, а кого на быстрину вынесет – плыви по раздолью.

- Ясный ты на слова, и лампу зажигать не надо, -
сказала ему жена от дверного косяка, тоже любуясь ёлкой.

- Видишь, какая экономия выходит, забогатеть
можно. Что ни говори, а здорово сотворён мир, с отделкой исключительной. Только
вот человек в недоделке остался - словно кто помешал в процессе создания…

Жена отмахнулась, сказала, уходя на кухню:

- Ёлка в дом – праздник в нём.

Нина Грицай развешивала на качающихся ветвях
стеклянные бусы, а её старшая сестра держала в руках коробку с ёлочными
игрушками и декламировала:

- Под голубыми небесами

 
Великолепными коврами,

  Блестя
на солнце, снег лежит,

 
Прозрачный лес один чернеет,

  И ель
сквозь иней зеленеет,

  И речка
подо льдом блестит…

Ёлка совсем отошла от мороза. Над хвоёй
заклубился дымкой пар. На иголках засверкали капли росы. Тянуло от коры
смоляной свежестью.

А мне вдруг погрезились сказочные берега далёких
стран, крики птиц и шум прибоя, грохот барабана, зовущего на бой, короткая, но
кровавая схватка, смуглые плечи и курчавые головы пленников, что склонились на жертвенный
алтарь…

- Тотошка!
26 июля в 02:56
Анатолий

Я вздрогнул и оглянулся - на пороге в шубейке с
платком в руке стояла моя старшая сестра Люся.

- Идём обедать.

- Отстань, я ёлочку наряжаю.

Высоченный кузнец Михаил Грицай на самый кончик
ёлки водрузил рубиновую звезду.

- Без этой вершинки  – раскосматится.

И засипел широкой грудью.

- Я жду, - напомнила о себе моя старшая сестра.
– За вихры тебя тащить? Могу.

- Ты сама-то зайди, - пригласил её хозяин. – Да
на ёлку полюбуйся. У вас такая?

- Не-а. Мы вообще не ставили.

- Вы вечером вместе с Толиком приходите, -
пригласила Люда Грицай.

- Ладно. Пошли, - теребила меня сестра.

Михаил Давыдович покачал головой, усмехнувшись:

- Думаю, всё думаю, старость пришла, уж и в
землю пора, да что-то не хочется. Вот я и говорю иной раз, куда люди спешат –
торопятся, будто бегом бегя дольше прожить можно.

С сестрой спорить бесполезно - я оделся и побежал
домой.

Дома было чисто, тепло и уютно, словом, как
перед праздником.

Я поел и забрался на широкую родительскую
кровать. Вскоре подкрался сон.

… У меня были крылья – огромные, сильные. Я
парил высоко над землёй. Подо мной растелилась незнакомая равнина, виднелись
вдали горы. Зорко оглядывая безмерные пространства, я увидел берег чудесной
реки. Захотелось искупаться. Приземлившись, почувствовал неясную угрозу. Дёрнул
с бедра меч и, очертя голову, бросился навстречу неведомой опасности. Подо мной
уже резвый скакун, белый плащ вьётся за моими плечами. А со всех сторон, из-за
каждого куста, пригорка или валуна в меня направлены стрелы бьющих без промаха
луков. Неведомые стрелки. Кто они? Сколько их?…

Проснулся от яркого света в комнате - Люся
читала книгу, притулившись к столу.

Было невыразимо приятно нежиться под тёплым
одеялом.

Сестра не заметила моего пробуждения и
продолжала неторопливо шелестеть страницами. Должно быть, интересная книга. Но
куда ей до моего сна!

- Диковинный сон мне приснился.

- Силён ты дрыхнуть. Что ночью будешь делать?

- В гости пойду.

- Ага, иди. Давно уже пора, да как бы не поздно
было – на дворе-то уж темно.

Я бросился к окну, и сердце моё защемила обида.

- Проводи, - наспех, кое-как одевшись, захныкал
я.

- Отвянь, - дёрнула плечом сестра.

- Я боюсь – там темно.

- Боишься – не ходи.

- Ага, с тобой сидеть останусь.

- Ну, иди… Я посмотрю, как ты вернёшься, если
ещё дойдёшь.

И я пошёл, хотя очень боялся ходить по тёмной
улице. Ледяной червячок страха осязаемо шевелился где-то на дне моего сознания.
Но улица не была такой страшной, какой казалась из окна. В разрывах облаков
мерцали звёзды. Луна где-то блудила, и её матовый свет мягко стелился по
окрестности. Снег весело и звонко хрустел под валенками. Мороза не чувствовалось,
хотя, конечно, он был – не лето же.

Чёрный пёс вынырнул откуда-то на дорогу,
покосился на меня, сел и завыл, уткнувшись мордой в небо.

С отчаянным воплем я бросился вперёд - собака с
визгом от меня. Мелькнул забор, и я с разбегу ткнулся в калитку грицаевских
ворот. Никто меня не преследовал, никто не гнался за мной. Калитка подалась
вовнутрь двора, когда я потянул за верёвочку щеколды. Все окна были черны, лишь
гирляндою светилась ёлка. Поднялся на крыльцо, прошёл веранду, толкнул дверь.
Ни души, ни звука. 
9 августа в 03:15
Анатолий

- Есть кто дома? – прозвучало мольбой.

- Кто там? – Люда откуда-то из глубины комнат.

- Это я, - сказал я.

- А, Толя, - с улыбкой на губах показалась Люда.
– С Наступающим!

- Говорили, ёлка будет.

- Проснулся! Так была уже. Ребятишки были -
попели, поплясали, получили подарки и разошлись. Ты где был?

Слёзы сами собой побежали по моим щекам.

Люда покачала головой и вытерла мне нос
полотенцем.

- Подожди, я тебя сейчас угощу. Там должно
что-то остаться.

- Садись, - позвала она меня за стол, – да разденься
ты.

Через минуту я уже уплетал какие-то сладости,
запивая их компотом, а Люда сидела на диване, погрузив локоть в подушку,
подперев щёку рукой, и ладонью поглаживала голое колено.

- Очень жаль, что тебя не было - детвора так
уморительно веселилась.

Ей захотелось меня утешить, но как это сделать
она не знала. Ей было шестнадцать лет, и она испытывала ко мне материнские
чувства. Наверняка. 

- А где все?

- К Батеневым пошли.

Не компот, а настоящий нектар! Я потягивал его с
наслаждением. И торт, и печенье с выпечкой - я ещё не всё испробовал. А конфет,
какая куча! Мне хотелось остаться, но обида и неловкость не проходили. Заявил,
что ухожу.

Людмиле было скучно одной сидеть дома.

- Подожди. Идём, чего-то покажу.

Жуя на ходу, протопал следом за ней в тёмноту
спальни. Люда быстро освободилась от платья, а шёлковую сорочку обеими руками
лихо вздёрнула на самую голову. Это было непостижимо, таинственно и
захватывающе интересно. Сейчас мы будем целоваться и ляжем в кровать, подумал
я.

- Видел?

- Ага.

- Что видел?

- Ну, тебя.

- Да нет, смотри.

Манипуляции с сорочкой повторились.

- Видел? Искры видел? И всё тело наэлектризовано
– светится.

Я поперхнулся непрожеванным куском. Люда надела
платье, включила свет и подозрительно уставилась на меня.

- А ты что подумал? А ну, марш домой!
Бесстыдник….

Кто бесстыдник? Я? Ну, люди! Вот, народ! Это в
душе, а внешне  я был вызывающе спокоен и
безмятежно доволен собой. Сколь бы старше и умней не была она меня, всё же
оставалась женщиной – куда ей до мужика, пусть даже такого маленького, как я.

Ночью приснился сон. Целый хоровод девиц  кружился возле моей кровати. Их не видно в
темноте - только шарканье ног и скрип половиц. Потом  ночные сорочки птицами взмыли вверх, и
обнажённые тела угрожающе засветились из темноты.

Я нырнул под одеяло….
12 августа в 03:50
Анатолий

2

 

Сегодня самый замечательный день в моей жизни -
мы едем покупать телевизор. Вот только проснётся отец, отдыхающий после ночной
смены, и сразу поедим. Я взволнован, мне радостно и чуточку не по себе.

Как долго тянется утро. Тревога наполняет сердце
- а вдруг отец передумает. Я так ждал этого дня. Сумбурные чувства теснятся в
груди – напряжённое любопытство, счастье, страх, надежда, сомнение, нетерпение.


Будто издалека доносится голос сестры:

- А что ты сделаешь, если тебя  захотят отлупить? 

Я опасливо отодвинулся.

- Не собираюсь тебя бить, просто хочу узнать,
что ты делаешь в таких случаях?

Я сунул указательный палец в рот и стал грызть
ноготь. Люся вытащила  палец из моего рта
и посмотрела на руку с обкусанными ногтями.

- Рука как рука. Всё нормально. Скажи, а тебе
никогда не хотелось дать сдачи?

Широко раскрыв глаза, я покачал головой.

- Так и будешь всю жизнь козлом отпущения?

Я опустил голову. Палец снова оказался во рту.

- Послушай, Тотошка, - хрипло прошептала она,
наклонившись к самому моему уху, - я научу тебя давать сдачи. И когда
какой-нибудь здоровенный парень начнёт приставать к тебе, ты покажешь ему, где
раки зимуют.

Я вытащил палец изо рта и недоверчиво уставился
на неё.

- Ты слышал, как я отлупила Катьку Лаврову? А она
ведь старше и больше меня.

Я почтительно кивнул.

- Так вот, я научу тебя, как это делается.
Тресь! Тресь! Тресь!

Её кулаки отмутузили воздух.

- Тресь! – тихо повторил я, неуверенно сжал
кулак и нанёс слабый удар в пустоту.

- Прежде всего, если кто-нибудь заорёт на тебя,
никогда не трусь, не веди себя так, будто думаешь, что тебя убьют на месте.

- Тресь! – я неуверенно ткнул маленьким кулачком
перед собой.

- Нет, начинать надо с другого. Может, тебя
вовсе и не собираются бить. Первым делом – глубокий вздох, - она глубоко
вздохнула воздух и подождала, пока я сделаю тоже самое, - рёбра проступили под
моей рубашкой, - а потом орёшь во всё горло: «Вали отсюда к чёртовой матери!»

На её крик в дверях комнаты появилась мама.

- Что вы тут делаете?

Она с тревогой посмотрела на меня. А я поднялся
на цыпочки, сжал кулаки, зажмурил глаза, сделал глубокий вздох и заорал:

- Вали отсюда к чёртовой матери!

Потом повернулся к сестре и улыбнулся:

- Ну, как, нормально?

- Люся,… – сказала мама.

- Должен же он, наконец, научиться защищать
себя.

Мама остановилась в дверях, словно не зная, что
ей делать дальше. Тогда я насмелился, подошёл к ней, выставил перед носом свой
маленький кулачок, глубоко вздохнул и пропищал:

- Вали отсюда к чёртовой матери!

Мама покачала головой:

- Дожила…

- Я просто тренируюсь. Это я не тебе сказал.

Мать вытерла нос передником, махнула рукой:

- Чему хорошему, а этому быстро учатся. Лучше б
почитали…

- Читать его в школе научат, а вот защищать себя
вряд ли.

- Ну, учи-учи, - мать шмыгнула носом и вытерла
глаза передником.

- Не собираюсь делать из него задиру, - сказала
Люся. – Просто хочу, чтобы он мог постоять за себя. Не может же он прятаться за
твою юбку каждый раз, когда кто-нибудь на него не так посмотрит.

Отец проснулся от наших воплей, заскрипел
пружинами кровати, поворачиваясь на бок, сказал:
15 августа в 03:22
Анатолий

- Вот сподобилось Всевышнему девицу наградить
мужским характером, а парнишку наоборот. Послушай меня, сынок. Твоя сестра
права, но только отчасти - на каждого драчуна всегда найдётся  ещё более сильный соперник. Я научу тебя не
бояться никого и ничего. Надо только понять, что такое страх. А это то, что
движет нами. Всё на свете держится на нём. Дисциплина и подчинение зиждутся
исключительно на страхе. Основы закладываются с детства. Страх перед материнской
руганью, перед отцовской поркой, перед упрёками друзей. Страх перед учителем,
перед наказанием, боязнь плохой отметки, провала на экзамене. Потом, когда ты
взрослый – страх перед начальством, от которого зависит твоя премия и карьера.
Страх перед кознями коллег или врагов. Страх перед войной и смертью. Верующий
боится ада, неверующий – ошибок. Страх перед болезнью, болью, старостью, одиночеством,
непониманием, милицией, психушкой. Страх проходит через всю нашу жизнь. Вообще,
она им только и держится. Страх перед тюрьмой заставляет уважать законы. Так
было всегда, во все времена. А теперь запомни - когда, как говорит твоя сестра,
кто-нибудь не так на тебя посмотрит, ты подумай о том, как многого боится он. И
тебе станет легче смотреть ему в глаза. И ты ударь его – нет ни кулаком, словом
ударь в самое уязвимое место. И если ты правильно определишь его уязвимое
место, и правильное найдёшь слово, увидишь, как побледнеет твой враг,
испугавшись, и побежит прочь, сломя голову.  

Я задрал вверх подбородок и вызывающе посмотрел
на сестру: словом бить куда как интересней - что скажешь?

Люся отмахнулась:

- А ну тебя – не в коня корм.

Знаменательный день для меня! И самый обычный
для миллионов других людей. Один день из многих. Зимний, серый, скучный - приближающий
их к старости. Отцу, конечно, до старости далеко - он отдохнул и теперь
энергичен, весел, деятелен. Мы выходим из нашего дома на тихой окраинной улице.
На остановке приходится подождать. Появляется автобус, мы садимся. Через
несколько остановок въезжаем в Южноуральск. За обледенелым окном – люди куда-то
спешат, бестолково суетятся, словно муравьи. Городская суматоха, наполненная
своими делами и заботами. В автобусе сплошь угрюмые неприветливые физиономии.
Разговоров не слышно. Ни улыбок, ни оживления. А мы-то едем покупать телевизор!

Белесое солнышко, будто ему лень светить, с
трудом пробивается сквозь серую мглу. Отец смотрит в окно и молчит о чём-то
своём. Можно немного помечтать. Я представил старинный город, о котором читала вслух
сестра. На улочках возле рубленных из крепчайшей лиственницы домов и лавок  толпятся казаки, служивые люди, охотники.
Подгулявшая компания дразнит у кабака привязанного цепью медведя. К воеводскому
дому тащат мужичонку в латанном кафтане. На гостином дворе покупатели
прицениваются к сыромятным кожам, соли, охотничьим припасам, ножам, алым
сукнам, свинцу, котлам из красной меди, бисеру. Много всякого добра в
пограничном городке. Народ тут лихой, предприимчивый, видавший виды. И то
сказать – что делать в городке на границе Великой Степи ленивым изнеженным
боярским сынкам? Ведь, пока доберёшься сюда – натерпишься и горя, и напастей.
Это люди своего жестокого века. Они открывают новые земли, торгуют, воюют.
Врагов у них не меньше, чем друзей. И свистят в лихой час оперённые стрелы – и падают
казаки на дикую землю…. В воздухе носится аромат новогодних апельсинов….

Ага, прокол! Откуда в старинном таёжном городе
южные диковинные фрукты? Может, царь воеводе своему в подарок выслал? У
царя-то, небось, были. Я вздохнул - вот так соврёшь, и не поверят. Ну что ж,
перенесёмся мысленно в страну апельсинов. Вижу ясно - берегом реки жарит по
песку кучка людей. Бегут и оглядываются. Вслед из густого тростника несётся
львиный рык. А впереди-то крокодилы!

Вот бы их сюда. Что б тогда творилось в славном городе
Южноуральске, а? Да и в автобусе стало б попросторней, если б из-под сиденья -
хвать за ногу! - аллигатор. Может порычать тайком: шибко скучные физии у
горожан – пусть немного порезвятся. И почему у нас нет таких свирепых хищников?
Чем наши берёзы, хуже пальм?
18 августа в 03:21
Анатолий

Пацаны мне не поверят, что в автобусе на нас
напал крокодил и многих проглотил. Откуда, скажут, быть здесь крокодилам в
разгар зимы? А вот если бы по улице промчалось стадо слонов, тогда не только
люди – машины шарахнулись в стороны, забились по дворам и углам. Это тебе не
пешеходов давить – со слонами шутки плохи.

- Пап, а ты мог бы стать капитаном? – спросил я,
теребя его за рукав.

- Ке-ем? – в изумлении переспросил отец.

- Да капитаном на корабле.

- А почему бы нет? Не представился случай, а то
б попробовал.

- А я буду.

- Ну и молодец. Хорошая работа – много платят.
Ну, и уважение конечно.

- Не, я не для денег - путешествовать люблю. Или
вот, скажем, на лошади – тоже интересно, всё лучше, чем пешком.

- Про верблюда не забудь, - усмехнулся отец. –
Корабль пустыни.

- Школу закончу, - заявил я, – пойду на
путешественника учиться. Или сразу, без школы…

- Нет, без школы не возьмут, – на полном серьёзе
сообщил отец. – Без школы сейчас только в дворники.

Как мучительно осознавать недостаточность своих
знаний! К сожалению, сестра не хочет учить меня читать, говорит – в школу
пойдёшь и научишься. До школы далеко. Без книг, где набраться знаний? Ах, да!
Ведь мы же едим покупать телевизор! Держитесь, моря и острова – все тайны мира
буду знать! Да здравствует телевизор! Но сколько ж можно ехать, пора бы уж.

Нет, капитаном всё же лучше быть. Я б научился
курить трубку. А как чудесно плыть по воде мимо неизвестных берегов! Встречи со
штормами, стоянки у берегов чужих стран, знакомство с чудесами тропических
морей. Сколько себя помню, всегда мне грезились синие дали и белые паруса,
тропические пальмы и свирепый рёв шторма. Мне казалось, я знаю, как пахнет
смола и пеньковые канаты….

За окном автобуса мелькают кирпичные неопрятные
здания. Множество людей мельтешат между ними. Многие из них – воры. Отец
говорит, что воришками, как и товарами, город щедро снабжает наш посёлок и
район.

Как прекрасна жизнь, между прочим, и потому, что
человек может путешествовать! Весь свой век прожить среди этих серых стен, этих
людей… Бр-р-р!..

Наконец покинули автобус и вошли в невзрачный
дом, в такую же квартиру. Отец с хозяином телевизора долго крутили его ручки.
Отец задавал бесчисленные вопросы, а мужик нудно отвечал. Наконец на тысячи
вопросов отвечено, все подробности настройки телевизора усвоены, и начались
торги, такие же долгие и нудные, и мне всё больше казалось – бесплодные.

Пока отец вёл переговоры, я не спускал с экрана
глаз. Там какие-то мужики разгуливали по городу с петухами под мышками. Вот
клоуны! А потом петухов стравили для драки - самим, небось, лень.

Переговоры отца с хозяином закончились тем, что
последний попросил, как можно скорее покинуть его квартиру. Что делать?  Решил вмешаться.

- Жаль, что у вас нет петуха. У нас есть….

Спорщики, как по команде, уставились на меня.
Потом хозяин взглянул на экран и всё понял. Расхохотался:

- Чёрт с тобой! Твоя взяла - согласен, но только
ради вот этого смышлёныша…

 

Итак, у нас в доме появился Телевизор. Не сказка и не
выдумка. Единственный на всю улицу. Сильно и радостно билось моё сердце. Надо
было видеть, каким я ходил гордым и как свысока посматривал не только на
сверстников, но и на ребят постарше. Сколько радостных, восторженных минут пережил
у его голубого экрана. Сколько новых прекрасных мыслей открыл мне мой
светящийся друг. О, как он умел рассказывать даже о самом скучном! Знали бы вы,
какие увлекательные сюжеты рождались в моей голове! 
21 августа в 13:30
Анатолий

Например, из документального фильма об истуканах
острова Пасхи! А в благодарных слушателях недостатка не было.

Великие перемены с появлением телевизора
произошли в жизненном укладе нашего семейства. Все соседи, от мала до велика,
стали относиться к нам с величайшей почтительностью. Вечерами у нас собиралась
внушительная толпа зрителей. Рассевшись, кто, на чём смог, многие просто на
полу, живо комментировали увиденное.

- Спасайте! Утоп!

- Ах, ты, грех какой!

- Гляди-ка, выплыл!

- Где? Верно. Вот это, называется, повезло!
Посмотрите – целёхонек!

А сосед дядя Саша Вильтрис как заорёт:

- Он жив! Ура! Ура!

И полез обниматься. Ну, как на стадионе. Увлёкся
мужик. На правах хромого он садился, развалившись,  в одно из двух наших стареньких кресел.

Иногда это смешило, чаще – надоедало. Тогда отец
вставал и решительно выключал телевизор.

- Комедия окончена, артистам надо отдохнуть.

Гости нехотя расходились. Кто-нибудь предлагал
поиграть в картишки, с надеждой, что экран засветится ещё раз.

Надо ли говорить, что все зрители, и дети в том
числе, были просто влюблены в прелестных дикторш - просто души не чаяли.

Вот как-то одна заявляет:

- Этот фильм детям до шестнадцати лет смотреть
не рекомендуется.

Отец покосился на Люсю и её подружку Нину
Мамаеву.

- Для вас сказано.

- А чего его не гонишь? - фыркнула сестра, ткнув
в меня, примостившегося у отца на коленях, пальцем.

- Он ничего в этих делах не понимает, -
усмехнулся отец.

- А там ничего такого и нет, - вмешалось Нина. –
Я этот фильм в кинотеатре видела.

- Какого такого? – обернулся отец.

- Ну, такого… Вы знаете.

- Я-то знаю. Вы откуда знаете? Ох, девки, девки,
как быстро вы взрослеете – беда, да и только.

Я украдкой показал сестре язык и кивнул – вали,
мол, отсюда. А потом пожалел – ах, как бы ни поплатиться.
24 августа в 03:47
Анатолий

3

 

Новогодние каникулы закончились. Скучно стало на
улице. Да и дома, когда отец отдыхал после смены, а мама не разрешала включать
телевизор. Дошкольником быть очень плохо. Все друзья на учёбе. У них время
летит быстро, весело, незаметно. Им есть чем заняться - мне нет. А хочется
большой, бурной жизни. Хочется писать стихи, чтобы вся страна знала их наизусть.
Или сочинить толстенный роман.

Я живу в тоске, потому что не умею ни писать, ни
читать. Неграмотный я по причине своего малолетства, но чувствую в себе силы и
способности на тяжкий умственный труд. Вот слепые же пишут романы, и музыку, и
стихи. За них кто-то записывает. Вот бы мне такого писарчука – уж я бы
надиктовал!

Хуже всего, что никто не понимает моих мук. Все
смотрят на меня, как на малыша, которому достаточно дать конфетку, чтобы он
отстал и не путался под ногами. А можно просто взъерошить волосы – иди, гуляй.
Остаётся одно – мечтать. И это спасение от вселенской скуки и людских обид.

Смотрю на высокий сугроб, представляю его
Кавказским хребтом, а себя – путешественником, заросшим чёрной бородой,
голодным, продрогшим от холода. Я даже гибну, но открываю ещё одну тайну
природы. Вот это жизнь! Вот бы мне попасть в экспедицию! Нет, не возьмут:
скажут – окончи школу. А потом – институт. А потом…. 
27 августа в 03:30
Анатолий

А потом я и сам не захочу в горы, сяду за стол и
буду писать романы в тихом, уютном кабинете. Мир потеряет великого путешественника
и открывателя. Точно. Стану Героем, Гением, Человеком, которым гордится страна,
если…. Если не помру со скуки в начале самом своей жизни. Господи, как тяжело
жить! Скорей бы весна. Когда много света и солнца. И сады начинают пахнуть так,
что бодрость преследует тебя даже во сне.

Но ничто не вечно в этом мире - даже скука,
глубокая, как горе. В соседском огороде появились Вовка Грицай с маленьким
Серёжей. Жеребёнком, ошалевшим от радости, я поскакал им навстречу - благо,
забора между нашими огородами не было.

- Н-но! – подгонял сам себя.

Серёжка, укутанный в шаль, сиял глазами, в
улыбку губы распустил. Глядя на солнце, на сверкающий в его лучах снег, смеялся:

- Солнушко, гы-го-го…

- Цы-па, цы-па… - манил резвящихся воробьёв.

- Здорово, Вов-Чик! – бодро, звучно, нажимая на
«ч», говорю я. – Как школа? Происшествий не было?

- Какие там могут быть происшествия? – пожимает
плечами сосед.

- Ну, не скажи - столько пацанов вместе… Неужель
чего нельзя придумать?

- А учителя?

- А голова на что? Ну, хоть бы после школы отлупить
девчонок.

- Чё ты несёшь?

Я посмотрел на Вовку со смутным беспокойством –
начал задаваться? Школьник.

- Ты, наверное, с девчонками дружишь? – съязвил
я и покрутил пальцем у виска. – Похоже, школа ничему хорошему не учит.

- Я тебе сейчас покажу, чему нас учат в школе, -
сказал Вовка и выломал обезглавленный подсолнух.

- Ура! Сейчас будет рыцарский турнир, - я тоже
вооружился и поскакал вокруг соперника.

- Коли! Луби! – возбудился маленький Серёжка.

Ему удалось выломать прошлогоднюю будыль из
снежного покрова, и он напал на брата с другой стороны.

- Ну, начинается потеха, - пригрозил Вовка и
повёл на меня атаку.

Я отступал, отбиваясь, и хрипел страшным
голосом, изображая чудо-юдо лесное:

- Добро пожаловать, богатырь, в гиблые места!

- Ты давай, работай, - Вовка лупил своей палкой
по моей. – Сейчас я тебя уложу на раз-два-три… Раз…! Два…! Три…!

- Ула! – Серёжка ткнул своим «копьём» брату в
глаз.

Вовка вскрикнул и доказал, что в школе он
чему-то всё-таки научился – разразился отборнейшей бранью.

- Я тебя щас на куски порву, - пообещал он
брату, а сам пнул его так, что Серёжка кубарем полетел в сугроб.

Вовка убежал домой, закрывая ладонями лицо.
Младший Грицай орал, лежа в снегу, и плач сотрясал его тело. Я мог считать себя
победителем турнира.

- Эй, вы, что тут вытворяете? – через забор
перешагнул Валерка Журавлёв, по прозвищу Халва, и подошёл к нам.

Не думайте, что он долговязый великан - просто в
недавнюю метель намело такой сугроб, из-под которого забор наш едва виден. Вдвоём
мы подняли Серёжку, отряхнули от снега, уговорили не реветь и не жаловаться,
повели домой.

- Залазьте, - Вовка позвал нас с тёплой печки,
сияя «фонарём» под глазом, и кивнул на брата. – А этого бандита сюда не
подсаживайте. Полезайте, я тут засаду устроил - в войну поиграем. Мамка
разрешила.

- А парашут есть? – осведомился Валерка. –
Высоко падать, если что. 
30 августа в 02:27
Анатолий

На маленькой печке, заваленной всяким хламом,
шибко-то не развернёшься. Какого чёрта здесь держат тулупы вместе с валенками?
Впрочем, без них на голых кирпичах поджариться можно очень запросто. А из
валенок, при желании и небольшой фантазии, неплохие пулемёты получаются. Вот мы
и застрочили в три голоса.  

- Здесь и спать можно, - похвалил я печку и
пожалел, что у нас дома такой нет.

- Была нужда, - отмахнулся Вовка. – У меня
кровать есть.

- Я, когда женюсь, с женой буду спать, - заявил
Халва.

- А я женюсь на дикторше из телика, - поддержал
тему Вовка.

Я обиделся - телевизор мой, значит, и дикторша
моя. Какое он имеет право на ней жениться? Да никакого. Заявил об этом, и
обиделся Вовка.

- Я вообще жениться не собираюсь, - сказал я. –
А девчонок буду лупить, где не встречу.

- Ты ещё маленький, - сказал Халва, - и ничего
не понимаешь.

- Сам ты маленький, - оборвал я его.

Играть совсем расхотелось, да и жён себе
выдумывать. Повисла гнетущая тишина.

- А пойдемте, ходы в снегу рыть, - предложил
Валерка.

Вспомнил ворчание отца, когда в последний раз
просил у него для этих целей лопату.

- Делать вам нечего. Лучше б снег от фундамента
отбросал – весной работы меньше будет.

- Не, - предложил я. – Пойдёмте окопы рыть.
Должны, точно знаю, должны враги напасть на наш дом. А мы окопы выроем и всех
перестреляем. Пока врагов ждём – телик посмотрим.

Телевизор – аргумент. Ребята сразу согласились,
что окопы возле дома рыть интересней, чем ходы в сугробе.

Это с тёплой печки работа казалась лёгкой и
интересной. Недавняя метель так скрепила снег, что я быстро выдохся и заскучал.
Чтобы как-то поддержать боевой настрой, предложил хором спеть. И первым
затянул:

- Шёл отряд по берегу, шёл издалека…

Песню о героическом Щорсе мои друзья не знали,
но дружно подхватывали припев:

- Ээ-эй! Ээ-эй! Красный командир…

Мама в окно постучала, перед ртом щепотью машет
– обедать зовёт.

- Продолжайте, я сейчас.

За столом усидеть не было сил - на подоконник
пристроился с тарелкой, ем и посматриваю, как ребята в снег вгрызаются.

Отец увидел, подивился и похвалил:

- В жизни всегда так бывает - кто-то вкалывает,
а кто-то руками водит. Учись, сын, головой работать – лопата от тебя не уйдёт.

Отец ушёл скотину убирать, а мне на мороз не
хочется. Сестра уроки учит - прочитает в учебнике, захлопнет, сунув палец
закладкой, глаза закроет и повторяет вслух:

- Чьи это поля, чьи это мельницы? Это панов
Вишневецких. Это…

Забудет, собьётся и вновь в книгу подсматривает.

- Чья это дура с книжкой у печки? Это панов…

Хлоп! Люська стукнула меня учебником по голове.
Я бросился на сестру с кулаками, но она так лягнула меня в живот, что я кубарем
(как давеча Серёжка) улетел под кровать. Оттуда возвестил на весь дом, что не
очень-то доволен подобным обращением с будущим Героем Всей Страны. Крупная
слеза упала на пыльную половицу и застыла стеклянным шариком. Мама вошла с
кухни.

- Смотри, как она меня лупит, - сквозь рёв
жалуюсь я. – У меня даже один глаз выпал.

Мама вопросительно посмотрела на сестру. Люся,
зевнув в учебник:

- Уроки учить мешает.

- Следая. Не лезь, - мама подвела итог инциденту
и удалилась на кухню. 
2 сентября в 02:39
Анатолий

Жду отца – уж он-то заступится, наведёт в семье
порядок. Но вместо отца заходят ребята.

- Вон он, ваш командир – под кроватью хнычет, -
сказала мама.

После такого представления вылезать совсем
расхотелось. Ребята постояли немного у порога и ушли. Отец пришёл.

- Плюнь и растери.

Разделся, лёг отдыхать перед сменой.

- Толик, айда бороться.

Я тоже разделся и кинулся на отцовы ноги. Они
сильные и очень хитрые - всё время норовят скрутить меня в бараний рог. Долго
выпутывался, устал.

Отец:

- Тащи книгу – почитаем.

С Люськой мы сказки читаем, а с отцом толстенную
книгу «Следопыт». Про индейцев, про войну. Вообщем, жутко интересную. Отец
начинает бойко, потом запинается, делает паузы и умолкает. Книга падает ему на
грудь. Он вздрагивает и начинает снова, с уже прочитанного. Так повторяется
несколько раз. Наконец, он решительно откладывает книгу и говорит:

- Давай поспим.

Ну, что ж спать, так спать. Но сначала…. Вот бы
мне ружьё такое, как у Следопыта – чтоб само метко стреляло. Я б тогда…. А кто
б узнал? Как ни суди – а без Филимона Купера о Следопыте никто б не узнал. Придётся
браться за перо. Уж я бы написал - видит Бог! Глаза начинают слипаться, но
уснуть не удаётся - мама позвала:

- Толя, собирайся в баню.

Зимой баню топят редко - в морозы дров надо много,
поэтому используют любой случай, чтобы напроситься к соседям. А у нас телевизор
– как пригласительный билет. В этот раз Нина Мамаева прибежала за сестрой.

- С девчонками не пойду, - заявил я.

- Я тебе не пойду, - мама грозит сначала
пальцем, потом кулаком.

Приходится вылезать из тёплой постели. Но и
девчонки не в восторге от моего общества.

Люся:

- Да он уж большой, чтоб с нами ходить.

Мама:

- Помоете, не сглазит.

Нина:

- Помоем, конечно, помоем. Айда, Толяша, на
ручки.

Это она из-за телевизора такая ласковая. А
может, я ей симпатичен? Она-то мне определённо нравится - больше всех Люсиных
подруг. Я когда вырасту, наверное, на ней и женюсь. Вот интересно, кто на
Люське женится? Впрочем, пусть это будет хороший человек. Жалко её – сестра всё
же, и не всегда она со мной дерётся, иногда защищает и книжки читает, когда
попрошу. Размышляя об этом на полку в бане, я плескался водой на девчонок.

Сестра:

- Чё сидишь, как барин - кто-то тебя мыть будет.

- Смотрю, - неопределённо ответил я и тут же
пожалел.

- Смотришь? – Люся придвинулась ко мне. –
Смотришь?

И хлесть мне мыльной мочалкой по лицу.  Сразу глаза защипало. Я заревел.

Нина вступилась:

- Люська, ты что сдурела?

Она попыталась промыть мне глаза. Я не дался и
получил ещё и подзатыльник. Не видел от кого, но, думаю, что от сестры, потому
что Нина отнесла меня в предбанник, где я и прохныкал, пока не пришла мама.
5 сентября в 03:53
Анатолий

4

 

  К соседям
Томшиным сын Володька приехал из армии с молодой женой. В первый же день
молодка поскандалила со свекровью и ушла к соседям. Приютили её Власовы, у
которых, говорили, старик в войну предателем был. Они были нелюдимы, их не
любили. Володька метался от жены к матери, пытался примирить, потом,
отчаявшись, запил.

- Езжай туда, откуда приехал, - заявил ему
родитель Пётр Петрович Томшин. – Ты мне больше не сын.

За дело взялся мой отец. Он привёл Володьку к
нам домой, поил и потчевал, приговаривая:

- Ты ешь, ешь, и тогда тебя никакая хмелюга не
возьмёт - по себе знаю.

Беседовал с ним, беседовал. Про себя
рассказывал. Была у него большая любовь с медсестричкой одной, когда после
ранения на фронте в госпитале лежал.

- Ну, казалось, ни минуты без неё прожить не
смогу. Выписка тут подоспела. Как без неё ехать? И она на службе. Хотел
остаться. Сама уговорила – поезжай, мать повидай. Дома, веришь ли ты, как с
поезда сошёл, забыл, как и не было её. Через полгода письмо прислала: «Что ж
ты, сокол мой ясный….»  А я, веришь, даже
лица её вспомнить не могу.

Поучал гостя:

- Не любовь, это Петрович, приворот один. Любовь
– это когда дети общие, хозяйство, и тебе другой женщины на дух не надо. Рви ты
с ней, ломай своё прошлое, пока совсем голову не задурила. Ищи такую, чтоб мать
уважала - такая для жизни нужна.

Судьба первого Володькиного брака была решена.
Однажды я увидел приезжую. Шла она мимо, худенькая, тонконогая, глаза большие,
чёрные и затравленные. Со спины она была жалкая, но взглянешь на маленькое упрямое
личико и невольно думаешь, что есть в ней что-то колдовское. Походив по судам и
Советам, вскоре она уехала ни с чем. Володька завербовался на Север и
отправился в те края, где деды его упокоились.
8 сентября в 03:22
Анатолий

5

 

Среди ночи взлаяла собака - пришли Николай и тётя
Маруся Томшины. Он одет, она в пальто поверх ночной сорочки - Пётр Петрович опять
гульбу учинил. Отец пошёл успокаивать. Сосед встретил его с топором в дворовой
калитке.

- Брось топорюгу, давай поговорим, - предложил
отец.

Пётр Петрович с размаху всадил его в столбик:

- Заходи, коль не боишься.

Отец не боялся. Томшин был лыс, курнос,
маленького роста, невзрачного вида мужичок. Подвыпив, всегда ревновал свою
жену. И хоть повода она не давала, он обвинял её в отсутствии любви. А она, без
преувеличения, красавица, каких поискать. Оба из раскулаченных семей,
встретились на Севере. Только у Петра Петровича умерли родители, и ему разрешили
вернуться в мир обетованный, а Марусе ещё куковать, если б не поженились…

Кроме Николая у Томшиных были ещё два сына. Про
Володьку я уже рассказывал, а Геннадий учился где-то. Коля – младшенький, ему с
отцом не совладать. Немного погодя ушли женщины – мама с тётей Марусей. Мы –
Люся, Коля и я – сели играть в домино. Вечёрка затянулась. Зеваем во всю
ивановскую, а от взрослых вестей нет. Лица у нас мрачные, на душе тревога.

- Чего он там? – спросила сестра.

- Из-за Володьки, - покривился Николай.

Николай – старшеклассник. Он старше Люси и пытается
держаться солидно, но обстоятельства тому не способствуют.

- Я не понимаю, - пожала плечами сестра. – Чего
этим взрослым не хватает?

Николай виновато потупился - наши родители свои
скандалы к ним не носят. 
11 сентября в 02:23
Анатолий

6

 

А ещё у нас в соседях тётя Груша (Аграфена
Яковлевна) Лаврова и дядя Саша Вильтрис. Он латыш и попал в наши края в войну -
то ли беглый, то ли сосланный, к армейской службе непригодный: у него мокрая
язва на ноге. Он мало пил, много шутил, поднимал гири для здоровья и научил
кота прыгать через веник. Мы с ним ладили.

У тёти Груши трое детей - Иван Алексеевич,
Николай Алексеевич и Екатерина Александровна, а фамилия у всех Лавровы. Николай,
когда пришёл из армии, подарил мне золотых птичек из погон – ни у кого таких не
было. Он куражился несколько дней, как положено у дембелей, а потом его
порезали ножом хулиганы. А может, бандиты - разное говорили. Только Николай
отмалчивался. Он и из больницы вышел забинтованный - торопился, потому что
старший брат Иван надумал жениться. Из пожарной охраны взяли лошадей для форсу.
Особенно заметен был вороной жеребец Буян. Зверь, не лошадь – говорили знатоки.


Николай дал мне задание:

- Всех ребят собирай к магазину – покатаю.

Почему к магазину? А по нашей улице зимой не то,
что лошади, пешеходу не пройти – так заносит. Николай сначала возил гостей
свадьбы чин-чинарём - Буян бежал красивой рысью. Все веселились и кричали
прохожим:

- У нас свадьба!

Нам, пацанам, тоже удалось разок прокатиться – с
Бугра до самого вокзала и обратно. Потом наш возница крепко выпил за столом и
опять взялся за вожжи. Желающих с ним кататься не нашлось. Тогда он кликнул
пацанов - кому-то надо дурь свою показать. От кнута и посвиста Буян рванулся в
галоп - разукрашенные сани понеслись.  Дышать
становилось всё труднее - казалось, сердце выскочит из груди и помчится прочь,
оставив тело в санях на произвол судьбы. От свиста ветра в ушах и звона
колокольчиков под дугой должны были лопнуть барабанные перепонки. Как мы
прохожих не подавили, уму непостижимо - тогда ведь тротуаров не было. На крутом
вираже сани перевернулись, и мы полетели в снег. Я потерял шапку, а потом нашёл
- на ней сидел Вовка Грицай и, держась, за плечо, громко стонал.

- Что с твоей рукой? – спросил я.

- Кажется, сломал.

Остальные хохотали. А если не сугроб – было бы
до веселья?
14 сентября в 02:44
Анатолий
Комментарий к блогу: Клуб любителей исторической прозы

Мало
солнце, но хватает его на весь раскинувшийся под ним край. И от него колеблется
маревом горизонт. Слепящий блеск играет в зеркалах бесчисленных озёр. Чуть
приметными морщинами рождаются под ветром волны и, разгоняясь на просторе, набирают
мощь, вскипают пенной гривой, без устали моют прибрежные пески и раскачивают
камыши. Рыба, дичь кишмя кишит.

Меж озёр громоздятся горы, замшелые, до самой
макушки заросшие шиповником, акацией, сосной и берёзой. В густых лесах, в
горных распадках, в низинах и долинах, в степях и поймах рек – всякой птицы,
всякого зверья можно встретить.

В утробе седых громад, размытых, разрушенных,
навороченных – и железо, и медь, и золото, и ртуть, и свинец, и графит, и
цемент, и чего только нет, а уголь чёрным глянцем выступает по всем трещинам,
залегает могучими пластами. Под мохнатыми корнями вывороченной бурей вековой
сосны вдруг тонко заиграют радугой искристые самоцветы.

От гор, от лесных озёр потянулись на юг степи,
потянулись и потеряли границы и пределы. Когда плужный лемех режет в широком
поле борозду, отваливается такая мягкая земля, что не земля, а пух, хоть
подушки набивай. Но иной раз вывернется со скрежетом проржавелый железняк или
скругленный некогда речными струями булыжник.

Какую удивительно родящую силу таит в себе эта
земля! Вспашешь стерню иль целину, былинки не оставишь от буйного царства
зелени – глядь, после дождя побеги пошли, глядь – и затянулась чёрная рана.

После долгой зимы, заслезится под лучами снег,
сойдёт, прольют дожди, напьётся жадная земля, а потом начнётся радующая глаз и
сердце безумная борьба за жизнь всего живого.

Кто же хозяева этого чудесного края?

Мордва, чуваши, башкиры живут здесь с
незапамятных времён.

А вслед за Ермаком Тимофеичем пришли и
расселились по берегам рек и озёр донские казаки. Диким и страшным тогда
казался край. Трескучими морозами, слепящими метелями пугал Седой Урал.
Повылазили из болот, из камышей скрюченные, пожелтевшие лихорадки, впились в
донцов, не щадили ни старого, ни малого, много сгубили народу. В кривые сабли и
меткие стрелы приняли пришельцев инородцы. Плакали казаки, вспоминая родной
Дон, и день, и ночь бились с болезнями, «татарвой», с дикой землёй - нечем было
поднять её вековых, нетронутых человеком залежей. И выстояли, выжили, подняли
землю, развели скот, обустроили станицы.

В пору царствования Екатерины Великой безвестный
на Урале петербургский сановник граф Николай Мордвинов выиграл в карты
деревеньку без земли в Курской губернии, а другую выменял на борзых, и пригнал
крепостных в эти места. Первые поселения крестьян на Южном Урале так и
назывались в честь барина-благодетеля – Николаевка да Мордвиновка. Повторилась
вновь трагедия первопроходцев - и нужда, и голод, и стычки с инородцами. Но
выжили «куряки» и прижились на Южном Урале - распахали целину, понастроили
деревень да хуторов с церквями, школами. 
20 июля в 09:29
Анатолий

После отмены крепостного права новая волна
переселенцев хлынула на Урал из-за Волги. Потянулись гонимые нуждой из
Рязанской, Тамбовской, Вятской губерний, из Украины. Потянулись голь и беднота
с убогим скарбом, голодными детишками, расселились по деревням и станицам и
щёлкали, как голодные волки, зубами на пустующие земли, которые нечем было
поднять. И стали батраками переселенцы у казаков, зажиточных «куряков», которые
всячески теснили их, драли по две шкуры за каждую пядь освоенной земли и с
глубоким презрением называли «калдыками». А вчерашние крепостные, упорные, как
железо, без своей земли, поневоле бросающиеся на всякие ремёсла, на
промышленную деятельность, изворотливые, тянущиеся к свободной и сытой жизни,
платили богатеям тою же монетой – «куркули», «челдоны».

Прекрасный край, трудолюбивый народ,
пропитанный, как горькой жёлчью, едкой злобой, ненавистью и презрением друг к
другу.

Отчего это с хриплыми криками бегают по улицам
николаевские мужики, растеряв шапки? Бегают взад и вперёд, раскидывая лаптями и
валенками сыпучий снег, и рёв сотен глоток сотрясает хмурое небо. Праздник что
ли? А пятисотпудовый церковный колокол, надрываясь, мечет тревожный набат по
округе.

Что-то произошло в далёком Петербурге, и вот уже
в Москве идут бои. Никто толком не знает - кто с кем и за что дерётся. Одно
только врезалось в сердце, и было понятным:

- Долой царя-кровопийцу!

 
Всколыхнулась Николаевка, прогнали управляющего и взяли власть в свои
руки. Не было тогда у далёкого царя силы побороть эту стихию. Но поползли по
станицам слухи, что «калдыки» с «куряками» сговорились землю у казаков отнять.
И потемнели станичники, стали враждебно коситься на разгулявшееся крестьянство.


Не
потечь реке вспять, не бывать мужикам над вольным казачеством. Ворвались в
бунтующую Николаевку пластуны из соседней станицы Кичигинской и мигом усмирили
безоружных крестьян. Много их тогда было отправлено в Троицк для вразумления,
многих посекли кнутами принародно на деревенской площади. До сей поры таится
обида в крови николаевских, теперь уже красносельских стариков на соседей
кичигинцев. «Всех казаков перебьём, - говорили их деды, мечтая о светлых,
грядущих днях, - самои останемся». И за говор свой русский: курский, рязанский,
тамбовский получили от казаков ещё одну презрительную кличку – «самои».
23 июля в 03:47
Анатолий

 О чём
молчала станица

 

… бывают моменты в истории,

когда отчаянная борьба масс даже за
безнадежное

дело необходима во имя дальнейшего
воспитания

этих масс и подготовки их к следующей
борьбе.

(В. Ленин)

 

Морозно в степи. В перелесках будто деревья
греют, а на юру – совсем пропасть.

Возницы наглухо укутаны в бараньи лохматые
тулупы. Седоки на пяти санях жмутся друг к дружке, зарываются в сено,
прикрываясь сверху дерюжками. На последних – четверо.

- Лопатин, озяб? – ткнулся к нему в самое лицо
закоченевший Бондарев.

- Замёрз… аж до самых кишок! – прохрипел уныло
Лопатин. – Приедем-то скоро али нет?

- Кто его знает, спросить надо приятеля-то. Эй,
друг, - ткнул он в рыжую овчинную тушу, - жилье-то, скоро ли будет?

- Примёрзли?

- Холодно, брат. Село-то, скоро ли, спрашиваю?

- Станица, - поправил возница и сказал: - Вёрст
семь надо быть, а то и двенадцать.

- Так делом-то сколько же?

- А столько же! – буркнул возница, тряхнув
вожжами.

- Как ты станицу-то называл?

- Кичигинская будет…
25 июля в 03:51
Анатолий

Мужик деловито и строго скосил глаза на седоков,
на торчащие из сена приклады винтовок, помолчал минуту и сообщил:

- Ничего, можно сказать, не останется – бор
проедем, к ужину в Кичигинской, а в Увельскую с утра надо ехать.

- А сам ты как, из Николаевки? – выщупывал
Бондарев.

- Из неё, откуда же ещё-то быть?

В тоне возницы послышалась словно обида: какого,
дескать, рожна пустое брехать – раз в Николаевке снаряжали сани в обоз,
известно, и владельцы их оттуда.

- Ну, отчего же, дядя? Может и кичигинский ты? –
возразил было Бондарев.

- Держи туже – кичигинский….

И возница как-то насмешливо чмокнул и без
надобности заворошил торопливо вожжами.

- Чтой-то, дядя, у тебя лошадки заморенные, а
как с хлебом вертаться будем, до железки дотянут ли? – подначивал неугомонный
Бондарев.

- Это у меня-то заморенные? – вдруг обиделся
возница и молодецки вскинул вожжами, с гиком пустил коней целиком, обгоняя
растянувшийся обоз, только снег завихрил, запушил в лицо. – Эй вы, черти! Н-но,
родимые!.. Эге-гей! Нно-о!.. Соколики!

Мужика не узнать. Словно на скачках распалился
он в заснеженном поле. И когда поутолив обиду, удержал разгорячившихся лошадок,
повернул голову в высоком вороте, глухо заметил:

- Вот те и морёные.

- Лихо, брат, лихо, - порадовались его седоки.

Трофимову захотелось разузнать, как тут дела с
Советами - крепки ли они, успешно ли работают.

- А чего ему не работать, известно…. Вот у
казаков, там другое.

- У казаков? – и Лопатин на живое слово о
политике кинулся, как кошка на сырое мясо.

- Так, а что же, раньше в старшинах да сотниках
ходили, а теперь в Советах сидять те же богатеи. Никаких перемен нету. Мы же с
ними с девятьсот пятого не в ладах.

Ты сам-то бунтовал? – выпростался из-под кошмы
самый молоденький член отряда семнадцатилетний Гриша Богер.

- А как же, в ту пору все поднялись – и стар, и
мал. Цельный месяц царя не признавали, да казачьё же нас потом и придавило.

Гриша, распахнув ворот гимназической шинели,
сидел сбоку от облучка. Возница, обернувшись, отчётливо видел его
разрумянившееся лицо и белую как у девушки, шею, его, немного наивный и
простой, любопытный взгляд, прислушивался сквозь скрип полозьев к его
ломающемуся голосу. Богер ему нравился.

- А что ж, дядя, за народ ваш такой,
николаевский, откуда?

- Так, курские мы, откуда ж ещё. Ишо при Катьке
нас сюда пригнали. Супротив царя наш брат пошёл, батрак да победнее которые.
Казаки ж врагами были.

- Что ж, восстание у вас было? – встрял Лопахин.

- Да было, конечно. Филя Коссаковский да Иван
Долган коноводили, а мы за ними. Всех казачьё похватало и угнало в каторги.

- А ты там был?

Возница угрюмо отмолчался, зло хлестнул коней.

Гриша Богер влез с вопросом:

- А ты в Кичигинской бывал, дядя?

- Бывал, а как же….

Уже в виду стоящего стеной векового бора
мужики-возницы запосматривали косо на чёрные сочные облака, дымившиеся по
омрачнённому небу. 
28 июля в 02:46
Анатолий

Ветер задул резкий и неопределённый - он рвал
без направления, со всех сторон, словно атаковал невидимого врага, кидался на
него с яростью цепного пса. И как пёс, отшвыриваемый пинком, гневно судорожно
завывал и снова бросался на непрошеных гостей. По земле кружились, мчались и
вертелись снежные вихрастые воронки, пути забило, наглухо запорошило снегом. И
стонал вековой бор.

Обоз с трудом пробивался просекой. Всё
настойчивее, всё крепче и резче ударял по бокам стервенеющий ветер, всё чернее
небо, круче и быстрее взвивались снежные хлопья, проникали во все щели, слепили
глаза. Как в норы кроты, глубоко в тулупы зарылись возницы. Запорошило в санях
седоков. От встречного ветра заходится дыхание лошадей, седым инеем запушило их
морды, ноги и бока. 

Долго ехали и словно заманивали за собою в бор
бешеный  степной буран, который и здесь
разгулялся, будто буйный мужик в хмельном пиру - всё, мол, моё и что поломаю,
за то ответ не держу!

Сумрачно, грозно, пужливо было в стонущем лесу –
того и гляди лесиной придавит. Такого бурана, матерились возницы, не видали
много лет. Не иначе, говорили, Бог наслал его за недобрые людские помыслы.

Въехали в Кичигинскую – большую просторную
станицу с широко укатанными серебряными улицами. Малую деревеньку зима обернёт
в берлогу – засыплет, закроет, снегами заметёт. А большому селу зимой только и
покрасоваться.

Николаевские возницы поддали ходу и мчали для
форсу на лёгкой рыси. Подкатили к Совету. Он, по общему правилу, на главной
площади, в доме бывшего станичного Правления. Снежными комьями вывалились из
саней, ступали робко на занемевшие ноги, по ступеням поднялись в помещение.

Совет как Совет - просторный, нескладный,
неприютный, грязный и скучный. В городских учреждениях об эту пору никого уже
не застанешь, а тут гляди-ка, что народу наползло, управившись с хозяйством, и
метель нипочём. Притулившись к коричневой сальной стене, вертят цигарки,
махорят, провонивают и без того несносный кислый воздух, жмутся по окнам,
выцарапывают разное на обледенелых стёклах, похлопывают себя по бокам, войдя с
мороза, вяло и будто невзначай перекидываются скучными фразами. Видно, что
многие, большинство, может быть все – толпятся без дела: некуда деться, нечего
делать – так и сошлись.

Увидев вошедших, повернулись дружно в их
сторону, осмотрели, высказали разные соображения насчёт мороза, усталости, цели
и причин, заставивших маяться людей в такую круговерть. Всё это крутым солёным
мужским словом.

- Здорово, товарищи, - обратился командир отряда
Фёдоров, задержавшийся чего-то на крыльце и входивший теперь последним.

- Здрав будь, - промычало несколько голосов.

- Председателя бы повидать.

- А вот сюда, - и указали на дверь в загородке.

Фёдоров прошёл.

Лопатин подвинул бесцеремонно сидевшего на
подоконнике казачка в рваном засаленном тулупчике, закурил папиросу, молча дал
закурить и тому.

Бочкарёв уже вклинился в толпу и вёл разговор,
расспрашивал, сколько живёт в станице народу, как дела разные идут, довольны ли
Советской властью – словом, с места в карьер.

Из загородки вышли трое, остановились, привлекая
внимание.

Фёдоров спросил:

- Что ж, председатель, больше никого не
покличешь?

Степенный станичный председатель Парфёнов
откашлялся в кулак, заворачивая седеющую бороду, и сказал:

- Нет… никого. Потому, стало быть, что поздно и
погода несуразная. Завтрева увидите.

И нахмурив брови, всё глядел на пол, на свои
пимы, изредка украдкой посматривая на приезжих, словно пересчитывая.

- Ну, ладно, - бодро сказал Фёдоров, - тогда приступим,
Мы, товарищи, рабочие из Челябинска, по нужде нашей крайней к вам.. Впрочем,
чего там…. Читай.

Он кивнул писарю и отшатнулся назад. 
31 июля в 03:40
Анатолий

Станичный писарь, а по-новому секретарь Совета,
чахоточный человек с узким лицом и какими-то невидящими людей глазами, читал по
бумажке, но из-за разговоров, кашлянья, шарканья о пол множества ног и вьюжного
завывания за стеной и в печной трубе принуждён был бесконечно повторять
прочитанное. Отчаявшись быть услышанным, он иногда, не глядя, разговаривал с
председателем. Тот имел свойственный ему затаённо-угрюмый вид, держал шапку в
руке, махал иногда ею на толпу, всё никак не смолкающую, и сердился:

- В хлеву что ль топчитесь? Слова сказать
нельзя.

- Ты внятно объясняй, что к чему.

- Казаки! Господа! Тьфу, чёрт! Тише! –
придушённо выкрикивал писарь и, кашляя, любопытно заглядывал в бумагу, как
будто бы и не он её писал.

- Не булгачьте народ! – кричал кто-то.

Писарь снова читал, напрягая голос, добрался,
наконец, до сути, и бессвязные, отрывочные фразы, долетавшие до сознания, как
комья земли с лопаты, задавили шум, будто погребли покойника.

- … мы, нижеподписавшиеся жители станицы
Кичигинской сим постановляем… добровольно и безвозмездно… пудов хлеба… семьям
рабочих… голодающим детям… Совета Парфёнов.

- Нда-а…. Вот вить чё…. Ну, дела… - шёпот как
стон прошелестел над толпой.

Потемнели казаки, потупились, страшась поднять
глаза друг на друга, на приезжих, и настойчиво ловили взгляд председателя.

Парфёнов боялся взрыва возмущения да ещё в
присутствии двух десятков вооруженных рабочих.

- Вы, казаки, вот что, - сказал он
рассудительно, - разберите-ка гостей по избам, накормите, расспросите… Тамо-тко,
может, до чего и договоритесь. А утром все здесь соберёмся, будем решать…. Ну,
давай, давай, шевели мозгами.

И вопросительно взглянул на Фёдорова. Тот
одобрительно кивнул и повёл своих к оставшимся под бураном саням.

Изба, куда подкатили Бондарев и его товарищи,
стояла чуть ли не на краю станицы. Позади неё – сараи, хлев, огород до самого
бора, сбоку – маленький садик.

Хозяин унял собаку и потянулся было отворять
ворота для саней, но николаевский возница, высадив седоков, гостевать
отказался.

- Я тут неподалёку буду. К куму заверну, -
сказал он, прощаясь, и повернул коней на дорогу.

В окно заглядывала тёмная ночь, шурша ветром и стуча
снежной крупой. Ребятишки спали. Хозяйка возилась около печи, ставя тесто,
бросая быстрые испуганные взгляды  на
мужчин, расположившихся за столом, и на их винтовки, составленные у порога.
Хозяин сел под образами и всё молчал, покашливая в кулак. На столе – хлеб,
молоко, холодная каша. Самовар на лавке упёрся трубою в окно. Хозяйка
приподняла крышку – в лицо вырвался бунтующий пар – подняла тяжёлое, горячо
дымящееся полотенце, выбрала яйца, разложила на тарелке, и они кругло забелели
в полумраке избы.

Приезжие ели, обжигаясь, пили чай. Бондарёв,
точно выполняя приказ командира, повёл разъяснительную беседу. Рассказывал о
трудностях Советской власти, о положении на фронтах, о голоде рабочих в Челябе,
которым надо помочь.

Он говорил и с его рассказом точно кто-то
страшный вошёл в горницу. У казачки дрожали руки, и она тыкалась возле печки
без толку, брала то кочергу, то чугунок, то без надобности поднимала полотенце
и заглядывала на тёплое пузырившееся тесто.

- Ах ты, господи, кабы ребятки не проснулись, -
шептала она.

А приезжие всё говорили и говорили, перебивая
друг друга. Хозяйка ничего не понимала, о чём ведётся речь, без толку возясь с
посудой, и схватывала только отдельные слова. И ей пришла дикая мысль, что
городские сейчас скажут: «Бабу повесить за полати, а ребят - о печку головой…»
И хотя они этого не говорили и, она знала, не скажут, руки у неё ходуном
ходили. 
3 августа в 02:57
Анатолий

Муж, когда они к нему обращались: «Не так ли,
товарищ?»  - отвечал хрипло, потупившись:

  - Не
знаю… Можа быть…

Он робел перед ними, и это наводило на неё ещё
больший страх. А в окно всё внимательнее заглядывала ночь, и шуршал ветер, и
сыпал снег….

И когда ложились с мужем, она проговорила,
крестясь и испуганно глядя в темноту:

- Вась, а Вась… как же мы без хлеба-то? Отымут
ведь.

Хозяин повернулся на другой бок:

- Не зуди, без тебя тошно.

Парфёнову не спалось. В избе стоял дремотный
шорох – не то тараканы шептались, не то домовой колобродил. Неоткуда быть
свету, а по потолку бродят тени. Собаки давно отлаялись, и за промёрзшими
окнами только пурга властвовала, занося снегом весь белый свет.

Вот стукнула во дворе калитка, послышались
смутные голоса, заскрипел снег на крыльце, глухо затопали, стряхивая,
валенками.

- Никак к нам? – сказала жена, поднимая голову.

Прислушались.

- К нам и есть, - проворчал Парфёнов,
поднимаясь.

У ворот и под окнами одинокого свежесрубленного
дома мнут снег десятка полтора казаков и баб. Это странно:  непогода, ночь – чего же ради мёрзнут люди и
почему они говорят так необычно тихо? Покойник в доме?  Казака смерть не удивит.

Ворота открыты настежь. Посреди двора стоят
сани, на них чернеет под снегом куча тряпья. 
Где-то спросонья хрюкала свинья. Лошади под навесом жевали сено - слышен
хруст. Крепко пахло навозом.

 Подошёл
вызванный посыльными Парфёнов. К нему подвернулся старичок с измученным лицом и
секретно вполголоса заговорил, пришёптывая, быстро шлёпая посиневшими губами.

- Тут, старшина, у нас история сделана….

Старик вздохнул, беспомощно махнул рукой и
потянул за собой Парфёнова.

Казаки молчали, врастая в сугроб.

Бабы заглядывали в окна, шептались:

- Сидит?

- Сидит не шелохнётся…

- А она?

- Да она в горнице, не видать.

Старик, морщась, шамкая задубевшими губами,
заговорил:

-  Тут,
вишь ты, Ивашка мой приезжего топором кончил, а и жену повредил. Бабу-то только
саданул крепко, вгорячах, а мужик-то, продотрядник, кончился. Спаси Господь!
Через бабу потерпел. Ухажёркою была, да Ванька её умыкнул, дурило. Говорил ему
– не бери мужичку. Э-эх!  Видал, как его?
Поди, взгляни. Вон на санях лежит.

Парфёнов прошёл через толпу к саням и приподнял
запорошенный снегом конский потник. Под ним лежал николаевский возница
Бондарева и его спутников.

Лежал он, словно упал, споткнувшись на бегу,
поджав одну ногу под живот, другую вытянув. Одна рука заброшена за поясницу,
другая смята под боком. Голова его была разрублена от уха до уха, чернела
кровавым проёмом, отвалившийся лоб закрыл глаза. Рот полный мелких зубов был
искривлён и широко разинут. Казалось, что мужик этот, крепко зажмурясь от
страха, кричит в небо криком неслышным никому.

- Айда в избу, - позвал казаков Парфёнов,
опасаясь.

На лавке у окна, опустив кудлатую голову на
сложенные на столе руки, сидел мужчина. Он никак не шевельнулся на звук шагов
вошедших.

Парфёнов заглянул в приотворенную дверь горницы.
Из темноты с кровати глянули на него круглые глаза женщины. Не сразу,
приглядевшись, Парфёнов заметил уродливую синюю опухоль, исказившую её  лицо. 
5 августа в 02:47
Анатолий

Чей-то голос за спиной горячо разъяснил:

- Нарошно он на Ивашкин-то двор завернул, чтоб к
Дуське, стало быть, подкатится. Честь честью его накормили, напоили, а он
злоязычать начал. Грит, и хлеб, и бабу у тебя, Иван отымем. Всё теперь, грит,
мужикам принадлежит. Я, грит, рабочих с винтарями привёз, теперь казачеству
конец. Ну, Ивашка не стерпел, стал его взашей гнать. А во дворе-то за топоры
схватились. Во как.

Бабу-то за что мордовал? – бросил Парфёнов
неподвижному затылку и, низко склонив голову, шагнул в сени и на заснеженный
двор.

- Спасать парня-то надо, - семенил за ним юркий
старик, - Спасать Ивашку. Ведь заберут…. расстреляют.

- О том и думаю, - хмуро отозвался Парфёнов,
оглядывая лица стоявших во дворе казаков.

Снег метался всё пуще, настойчивее, ночь стала
ещё темней и морознее. Ветер завывал в печных трубах, в застрехах крыш,
озлобясь на весь мир.

Прошло немного времени.

Баб разогнали по домам. Увели к своим Ивашкину
жену с проломленной косицей.

Казаки набились в выстуженную избу. Среди них
затерялся бедовый хозяин. На видном месте под образами станичный старшина
Парфёнов.

Торопливо семеня, со двора вошёл казачок в
рваном тулупчике, а за ним бабка Рысиха, ворожея и знахарка. Подошла, положила
жилистую, худую, старческую ладонь на край стола, посмотрела на Парфёнова
замутневшимися молочными глазами.

Казачок, состарившийся мальчик, сказал,
торопливо дыша:

- Привёл.

Старуха, озирая вокруг себя мудрым спокойным
взглядом, спросила:

- Ай, не можется, казачки?

Собравшиеся загалдели:

- Лагутина наворожи, баушка, Лагутина. Где ж его
летучий отряд квартирует? Штоб прибыл надо, пособил….

- Да где ж его ночью-то шукать? Непогода –
страсть какая!

- Нужды нет! Не твоя забота! - загалдели казаки,
- Наворожи, баушка, укажи. Мы уж найдём-дойдём. Хлеб-то свезут от нас…
голытьба.

Казаки заискивающе и угрожающе, цепко окружили
бабку.

Кто-то недоверчиво ухмылялся:

- Известно, как припрёт, так с нечистой силой
сознаешься.

- Бабы-то про меня брешут.

- А ну как прикажем – завертишься. Нам сейчас -
хоть пропадай.

- Да отстаньте вы от неё!

А уж слышен сухой старушачий шёпот, и узловатая
рука кладёт на чело крестные знаменья:

- … первым разом, Божьим часом… и говорю, и
спосылаю… меж дорог, меж лугов стоит баня без углов…

Бабкина рука замелькала в быстром вращении, а
губы шелестят, шелестя, не разобрать:

- … и в пиру, и в беде, и в быстрой езде…

Ворожея опустила руку и, глядя на Парфёнова всё
те ми же бесцветными глазами, сказала:

- Иттить за ним надо, за касатиком.

- Куда? Куда?

- Не скажу. Самой иттить надо – вам не добраться
ни пешком, ни на лошаде.

- Да уж ты-то как? На помеле можа…

Парфёнов будто прочитал что в её неотступном
взгляде, встал решительно, пресекая разговоры, сказал:

-  Иди,
мать… с Богом!
8 августа в 02:55
Анатолий

И потянул было руку перекрестить старуху, но
передумал. И казаки примолкли, замерли в напряжённом ожидании.

Приезжие крепко спали по казачьим избам,
сломленные усталостью и домашним теплом, доверчиво не выставя постов, не ожидая
никакой беды.

К полуночи вьюга стихла, небо вызвездило, ударил
морозец, скрепляя вновь наметённые сугробы. На широкой, озарённой луной улице
показалась конная полусотня.

Остановились. Разгорячённые лошади топтались на
месте, мотали головами, звеня удилами. С подъехавших напоследок саней сошла
согбенная фигура.

Молодцеватый, с огромными усищами разбойный
атаман Лагутин перегнулся в седле. Прощаясь, сказал:

- Спасибо, мать, за помогу. Теперь спеши домой
да закройся – не ровен час, подстрелят.

И выпрямляясь:

- Ну, где старшина? Где этот Парфёнов, мать его!

Бондарев, Лопатин, Трофимов и Гриша Богер спали
вповалку на полу у печи, не раздеваясь, положив шинели под головы. Среди ночи
резануло слух - матерная ругань, грохот распахнутой двери, звон покатившегося
ведра.

 Лопатин
будто и не спал, вскочил и, не теряя ни секунды (эх, винтовки где?), как буйвол
ринулся в сени. Кто-то навстречу. Шашка ткнулась в плечо, брызнула кровь.
Лопатин покачнулся, но удержался на ногах, и под его литым кулаком хрустнула
переносица, со стоном и остервенелой бранью рухнуло чьё-то тело. Вырвался на
мороз и понёсся сажеными скачками по двору.

По ринувшемуся за ним Бондареву без промаха
пришлись казацкие шашки.

Лопатин выбежал со двора и бросился по улице
туда, к Совету, со смутной надеждой на что-то. Впереди и сзади метались тени.
Свои? Чужие? Лопатин, прыгая через сугробы, несся с такой быстротой, что сердце
не успевало отбивать удары. Перед глазами стояло одно: высокое крыльцо Совета,
лица Фёдорова, местного председателя. Там спасение.

Но сплошной, потрясающий стылую землю топот
несся страшно близко, настигая сзади. Ещё страшнее, наполняя безумно яркую
белыми и чёрными красками ночь, накатывался лошадиный храп.

Лопатин бежал, каменно стиснув зубы. «Жить!..
Жить!.. Жить!..»

Голова взрывом разлетелась на мелкие части. А на
самом деле на две половины рассеклась под свистнувшей  в воздухе шашкой.

Когда Бондарев, порубанный казаками, застонал,
заваливаясь на крыльце: « Ох, братцы, да что же вы делаете?», Тимофеев был уже
в сенях. Отбросил в сторону занавеску-дерюжку, ткнулся в тёмный угол, На него
пахнуло холодом улицы, и сквозь щели в полу тускло забелел снег. Здесь был лаз
в дровенник. Его Тимофеев приметил, когда ходил перед сном по нужде. Остро пахло
берестой, сосновой щепкой. У дверного проёма – толстая колода с разбросанными
вокруг, припорошенными поленьями.

Тимофеев окинул взглядом опустевший двор – крики
теперь доносились только с улицы. На задворки путь был свободен. Бесконечно
долго бежал он по сугробистому огороду к ограде, ежесекундно ожидая услышать
окрик или выстрел в спину. Он знал, что пощады ему не будет. Далее за плетнём и
неширокой полоской опушки темнела стена леса, который готов был укрыть, спасти,
надо лишь, не терять времени, пока не спохватились враги.

- Ах вы, подлецы! Ах, предатели! – бормотал
Тимофеев себе под нос.

Плетень. Он ухватился за тонкий конец жердинки,
вздымая плотно сбитое тело своё, и она, звонко хрустнув, подломилась…

Ему было плохо – очень болело в боку, и трудно
было дышать. Он всё время шевелил плечами, пытаясь сбросить с себя какую-то
непонятную, давившую его тяжесть, но не доставало сил, и тяжесть продолжала его
давить – мучительно и непрерывно. 
11 августа в 02:29
Анатолий

Он лежал, вернее, висел зажатый меж двух  плетней и замерзал недвижимый, раздетый. Его
бил озноб, а он тщетно пытался с ним совладать. Мороз  безжалостными иглами впивался в тело – от
него зашлось бедро, закоченели скрюченные пальцы. Перед глазами от дыхания
трепетала тонкая плёнка лопнувшей на жердине коры.

То затихая, то вновь заполняя собою всё
пространство, носились над станицей крики, вопли, выстрелы. Раздираемый страхом
и коченеющий Тимофеев корчился на боку в узком пространстве между плетнями. Под
его затёкшим плечом чуть подтаял, а теперь смёрзся с гимнастёркой снег.

Ему так хотелось завыть, закричать, позвать на
помощь людей, открыть им глаза на подступающую к нему ужасную смерть. Ведь люди
же они! И он человек. Но что толку было кричать, ведь кругом были враги, одни
враги, жаждущие отнять его жизнь. И лишённый способности шевельнуться, он
горячечно метался мысленно в поисках какой-нибудь возможности спастись.

Но, кажется, выхода не было, лишь нестерпимая
боль и обида на несправедливость судьбы. 
По всей видимости, теперь для него начинался другой отсчёт времени,
которым он не распоряжался. Наоборот, время стало распоряжаться им, и ему лишь
оставалось покориться его немилосердному ходу.

 Его
искали. Озлобленно, остервенело лаялись казаки, шныряя по дворам. И это
прибавляло в нём решимости. Он им нужен живой или мёртвый. Иначе они не смогут
успокоиться, иначе они не смогут замести следы своего страшного преступления.

Значит…. Значит, будет лучше, если они его не
найдут. Ему надо умереть здесь. Так будет лучше для него самого, для тех, кто
придёт мстить.

Новый поворот в его сознании осветил всё другим
светом, придал новое направление всем его помыслам, по-иному перестроил его
намерения. Он притих, весь собрался, сосредоточился на своей новой цели….

Запнувшись о распластанный на крыльце,
коченеющий труп, из избы вырвалась наспех 
одетая простоволосая женщина с винтовкой в руках, задыхающаяся в
бормотании:

- Господи, Боже мой, Господи…. 

Отбежав от ворот, остановилась, дико озираясь.
Станица была темна, не светилось ни одно окно, лишь  свежеумытая луна щедро лила на снега свой
холодный свет. По дворам шныряли чьи-то тени, верховые пересекали улицу и
истошно заходились собаки.

Женщина издала стон и, прижимая тяжёлую
винтовку, бросилась прочь от дома в незапахнутой шубейке, в валенках на босу
ногу:

- Боже мой! Боже мой!

Она миновала немало домов и, толкнув
покосившуюся калитку, протрусила широким, заметенным двором, забарабанила в
оконце ветхой, каким-то чудом удерживающей глубоко прогнувшуюся крышу, избёнки.
Окно, помешкав, затеплилось. Женщина метнулась к низенькой двери. Переступив
порог, с грохотом бросила на пол винтовку.

Бабка Рысиха смотрела на неё совсем не сонно,
недобро, без удивления.

- Приезжих убива – а – а – ют, - заголосила
женщина, - и Васька-то ружьё схватил!

Она надсадно тянула худую шею в сторону старухи,
сквозь волосы запутавшие лицо обжигали глаза. Ворожея оставалась неподвижной –
телогрейка наброшена на костлявые плечи поверх ночной рубахи, босые уродливые,
с узлами вен ноги, жидкие, тускло-серые космы, с жёсткими морщинами деревянное
лицо, взгляд спокойный, недоброжелательный.

- Маманя – а! Васька же… Приезжих… Ружьё
схватил!

Лёгкое движение всклоченной головой – понимаю,
мол – скользкий взгляд на винтовку, затем осторожно, чтобы не упала с плеча
телогрейка, ворожея подняла руку, перекрестилась и произнесла торжественно:

 - Геенна
им огненная! Достукались анафемы….

Всем телом женщина дёрнулась, вцепилась обеими
руками себе в горло, опустилась на пол, горестно раскачиваясь всем корпусом.

- Вы…вы! Что вы за люди! Господи, Боже мой! Ка –
амни - и! Ка – амни! Ты никого не жалеешь, и он… он никого не пощадит. Хотел
убить. А потом – потом распла – ата. 
Камни вы бесчувственные.
14 августа в 01:53
Анатолий

Ворожея хмуро смотрела, как казнится и причитает
сноха.

- Страшно! Страшно среди вас!

- Ну, хватя слёзы лить. Дитёв-то на кого
бросила, скажённая?

Тяжело ступая усталыми ногами по неровным
массивным половицам, Рысиха подошла к лавке у печи, зачерпнула в ковш воды,
заглянула, пошепталась и подала снохе:

- Пей, не воротись. Криком-то не спасёшься.

Женщина, стуча зубами о ковш, громко глотнула
раз, другой – обмякла, тоскливо уставившись сквозь стену.

- Дивишься – слёз не лью? Они у меня все раньше
пролиты, на теперь-то не осталось.

Через несколько минут старуха была одета –
сморщенное лицо по самые глаза упрятано в толстую шаль, ветхая шубейка
перепоясана ремешком.

- Посиди пока-тко. А как оклемаешься, иди к
ребяткам. Пойду и я,  догляжу.

По пути к двери задержалась у винтовки

- Чего с этим-то прибегла?

Женщина тоскливо смотрела в невидимую даль и не
отвечала.

- Ружьё-то, эй, спрашиваю, чего притащила?

Вяло шевельнувшись, женщина ответила:

- У Васьки выхватила. Ведь он чуть не убил
одного, молоденького самого. А другой на крыльце порубанный….

Старуха о чём-то задумалась над винтовкой,
тряхнула закутанной головой, отгоняя мысли прочь:

- Всех ба надо.

В темноте копошилась какая-то тень и напугала
лагутинского казака Калёнова. Он вскинул винтовку, но, приглядевшись, крикнул:

  Фу!...
Чертовщина. Что ты бродишь среди ночи, старая?

- Испужался, казак?

- Ладно, испугался, пальнуть бы мог.

- А и пальни. Да не в меня. Иди-к  сюда. Видишь, вон меж плетней темнеет?

- Да чтоб оно провалилось, что там можа темнеть?

- Не бойся, иди сюда.

- Чтоб тебе сгореть ясным огнём, - бранился
немало перетрусивший казак. – Вот я его пулькой достану. Эй, ну-ка покажись!

Помедлив, потоптавшись, вытягивая шею в сторону
пугающего чёрным пятном плетня, Калёнов вскинул приклад к плечу, прицелившись,
бахнул. Эхо ответным выстрелом отскочило от стены бора.

Пуля впилась Тимофееву в спину и застряла
внутри, обжигая задубевшее тело. С силой сжав зубы: «Только бы не закричать. Не
выдать себя» - он конвульсивно напрягся, будто пытаясь разорвать на себе
невидимые путы. Вдруг все боли разом оставили его. «Вот и конец мученьям», -
подумал Тимофеев и умер.

Ещё не рассвело. Выстрелы, крики над станицей
смолкли. Пластуны Лагутина развели на площади перед Советом костры и с помощью
станичных стаскивали к ним порубанных рабочих и николаевских мужиков.

- Дак, говоришь, девятнадцать их было? – широко
шагая по улице, спрашивал Лагутин поспешавшего за ним Парфёнова.

- Двое утекли, - сокрушался станичный старшина.
– Ну, как до своих добегут….

- Не паникуй! Искать надо. Искать!

Довольный собой Лагутин был деятелен, прогнал на
поиски жавшихся к кострам озябших казаков. Те побродили по дворам и гумнам,
потыкали шашками в сено, разломав плетень, извлекли труп Тимофеева да вернулись
к огню, сетуя, что «одного-таки чёрт прибрал».

И вдруг…. Все головы повернулись в одну сторону,
а оттуда из темноты:

- Иди, иди, сволочь!
17 августа в 03:09
Анатолий

В освещённый круг вошла, поражая своей
неожиданностью, парящая на морозе, мокрая с головы до ног фигурка Гриши Богера.
Он затравлено озирался испуганными глазами и дрожал всем телом. Мокрая одежда
стремительно смерзалась и похрустывала при ходьбе.

- У проруб сховался, - всё никак не справляясь с
охватившим его волнением, рассказывал казак. – Это каким манером вышло. До
речки добёг, сиганул, змеёныш, в камышовый куст, проломил лёд и затих, одна
лишь головёнка чернеет. Так бы и замёрз, жидёнок. Да на его счастье бабка та
шустрая объявилась – указала.

- Пластай его, так растак! – подбежал маленький
казачишка из местных с шашкою наголо.

- Постой!... Погодь! – загомонили кругом. –
Надоть атамана покликать.

Гриша Богер, стуча зубами, шамкая непослушными
губами, заговорил вдруг:

- Мне б в тепло. Помру я здесь, а у меня мама….

Казаки стояли, поёживаясь от озноба, хмуро
глядели.

Кто-то сказал от костра:

- Сопляк совсем. Гляди, и шешнадцати нету.

Разом взорвались голоса:

- Нет, ну здорово! Как хлеб отымать – годов не
считал. У него мамка, видите ли…. А у нас щенки под лавкой, которых и кормить
не след….

Голоса всё более озлоблялись, возбуждаясь.
Подходили станичные.

- Это хто ж такой?

- Вот утопленник ожил. Да что его жалеть….
Пластай!

Подошёл Лагутин. Мельком глянул на Гришу и,
повернувшись, пошёл прочь, уронив:

- В расход.

- Пойдём, - преувеличенно строго сказали два
казака.

- К-куда вы м-меня, - не попадая зубом на зуб,
срывающимся голосом спросил Гриша Богер.

Трое пошли, и из темноты с тою же преувеличенной
строгостью донеслось:

- В избу. Отогреешься, потом спрашивать будем.

Через минуту выстрел. Он долго перекатывался,
ломаясь в бору, наконец смолк. А ночь всё была полна неумирающим последним
выстрелом….

Возле крыльца Совета Лагутин, разминая озябшие
ноги, немного походил, вдыхая широкой грудью крепкий морозный, замешанный на
горьковатом запахе хвои воздух, поглядел в небо. Декабрьская ночь царила над
станицей, бором, всей землёй. Сияла луной, рассыпанными из края в край
мерцающими созвездиями. Но на востоке уже чуть посветлел краешек неба, прижатый
темнотой к горизонту.

- Подожди, послушай, - Парфёнов торопливо
подходил, настороженно оглядываясь – Вроде кто кричит?

Ему послышался человеческий вопль где-то на
реке, сразу смолкнувший, затерявшись среди синих сугробов. С берега слышны
скрежеты лопаты о звонкий лёд, гулкие удары кирки или лома, глухие голоса и
фырканье лошадей, волочивших на реку раздетые трупы продотрядников.

В новом, охватившем всех воодушевлении люди, то
и дело матерясь, суетились возле проруби, сталкивая поглубже в воду на стремнины
течения коченелые тела, и с тревогой поглядывали на разгорающийся восток.

А речка, подковой опоясавшая станицу, синела под
звёздами. С высоких берегов нависали спаянные пургой и морозом снежные гребни.
Ветер  шевельнулся от русла реки, снежной
крупой прошуршал под ногами.

Всплески воды заставили Парфёнова поёжиться, и
он с кривой улыбкой проговорил:

- Показалось – должно в ушах свербит, - и надел
шапку. - Чёртов холодище. Я всё-таки, кажется, простыл.
20 августа в 14:35
Анатолий

- Тьфу, напасть! – весело откликнулся Лагутин. –
Засыпаю прямо на ходу. Наплывает на меня что-то. Весь в холоде, а на веках
ровно гири. Сутки ведь не спамши. Часа два только прикорнул и в прошлую ночь.

Парфёнов и Лагутин ценили друг друга и не
скрывали этого ни перед кем. И далеко не корыстные цели сближали их, а простые
искренние человеческие отношения. В обоих хватало и здравого смысла и той
непосредственности, которая так бывает мила и приятна в людских отношениях. Да
и пути их часто пересекались.

Лагутин, не сдержав удовольствия, просиял,
заулыбался во весь свой белозубый рот:

  - Нет,
ну скажи, на моих ребят можно положиться. А кто у тебя из станишных такой
мастер по прорубам? – и подмигнул с намёком.

- Ну, пойдем, погреемся, - устало позвал
Парфёнов.

Вокруг уже заметно поредел и побелел воздух, но
густая тишина сломленной к утру декабрьской ночи наплывала на людей с ещё
большей силой необоримого сонного часа.

Когда Лагутин вновь вышел на крыльцо, наступило
уже утро, яркое и чуткое. Каждый звук – и хруст под ногою, и визг колодезного
журавля, и даже поскрипывание вёдер на коромысле необычно долго и тонко звенели
в чуть подсиненном воздухе. Тополя, схваченные морозом, заиндевели и под белым
зимним солнцем сверкали, как стеклянные. Снег вокруг блестел, на нём
беспрестанно вспыхивали и гасли радужные искры. С высокого крыльца тёмные стены
изб, протянувшихся по-над берегом, казались мухами, облепившими сахар.

На площади перед Советом собирался станичный люд
- ребятишки шныряли, управившись по хозяйству, спешили казаки и казачки.
Лагутинцы седлали коней, а меж ними расхаживали местные, вполне уже мирного
вида.

- Да убери ты свою судорогу! -  ругали маленького казачка в засаленном
тулупчике с шашкой в руке. - Воронье пугало!

- Сам ты…, - отлаивался мужичок более похожий на
подростка.

Лагутин, приметив в толпе Рысиху, поманил её к
себе.

 -
Тороплюсь ныне, а как время будет, посидим с тобой за самоваром – расскажешь,
как бурю одолела.

- Всё расскажу, касатик, всё. Как время придёт
помирать, всё расскажу. Да только тебя уж тогда не будет.

- Как знать.

- Я знаю.

Лагутин омрачился. Повернувшись к Парфёнову,
сказал:

- Смотри, бабку не обижай. Очень она у тебя
пользительная. За столько вёрст мы отсюда стояли, а смотри ж, нашла. От
краснопузых её береги, да и сам не попадись. Смотри, дознаются – худо будет.
Слышишь?

- Не попадусь, Семён.

Лагутин молодецки взлетел в седло. Взыграли кони
под хлопцами. Атаман поднял руку, прощаясь со станицей.

Кто-то из старух привычно заголосил:

- Как же мы без вас, родненькие!

Лагутин махнул ногайкой. Лошадь, высоко
взбрыкнув, пошла в галоп. Проводив взглядами лагутинцев, побрели по домам
станичные, переживать каждый в своём углу происшедшее.

Парфёнов, оставшись в одиночестве, вдруг начал
осознавать, что беда, постигшая станицу для всех общая, но мера ответственности
за неё у каждого своя. И расплата будет не равная. Он с тревогой окинул
взглядом опустевшую площадь, перекрестился.

Порыв ветра сорвал с обрывистой береговой кручи
крупитчатый снег, смёл его в пропасть яра, покрутил злобно на лысом льду
затянувшейся уже полыньи, ставшей общей могилой девятнадцати бойцам продотряда
и пяти николаевским мужикам, и, перебежав на тот берег, утих, словно запутался
в прибрежных кустах краснотала – так густо и непролазно здесь было даже среди
оголённых зарослей.
23 августа в 03:11
Анатолий

  Соколовская пасха

 

Такой борьбы, в которой бы

заранее известны были все шансы,

на свете не бывает.

(В. Ленин)

 

Поля совсем оголились. Только в глубоких лощинах
да оврагах ещё таились от солнца грязно-ноздристые исхудавшие сугробы, но и те
с шуршащими вздохами оседали, холодными струями уходили в землю. А земля была
чёрная, бухлая, томно грелась под солнцем и нежила тучное своё тело, нахолодавшее
под белыми пуховиками зимы.

Разноголосо лопотала-бурлюкала вода. Толпами
звонких мутных ручейков сбегала она со всех сторон и там, на дне оврага,
затевала безудержный бунт, а потом сильная, освобождённая от тяжёлых снов и
колыбельных песен зимы, с глухим рёвом устремлялась в Черноречку.

Сосновый бор на горе, старый великан, тихо
покачивал зелёными кудрями и тянулся к солнцу в голубеющую высь. Сосны
беспрестанно тихо гудели – не о той ли воле богатырской, что всё мерещится
где-то там, за вешним, ярко играющим горизонтом?

Вязкий суглинок дороги липнул к копытам лошадей,
нарастал на них пудовыми ошмётками, отваливался и налипал снова. Лениво взлетали
вдоль дороги грачи и, покружив в тёплом дыхании весны, садились вновь, деловито
изучая землю.

Красно-партизанский отряд Константина Богатырёва
въезжал в родную Соколовскую станицу и быстро таял на глазах - казаки
заворачивали на свои подворья.

Вот и дом отца. Уже многие годы он ничуть не
менялся – всё также мощно, кряжисто лезли в глаза рубленные «в лапу» венцы,
голубели наличники и ставни, высокие столбы ворот, прямо как часовые на посту,
охраняли просторное подворье.

На миг померещилось Константину – вот сейчас
откроется, звякнув кольцом, калитка, и выбежит на улицу вихрастый круглолицый
мальчуган. Помедлил, пребывая в грёзах, да и повернул коня к дому своего
детства.

Уже спешившись во дворе, Константин увидел под
навесом лошадь, узнал буланого Петра, и безрадостно заныло у него под сердцем.
Старший брат пришёл с германской есаулом. После революции собрал бывших
однополчан для борьбы с Советами. За Константином пошли те, кто сочувствовал
новой власти. Бог миловал - братья не встречались ни в тёмном лесу, не в
широком поле, а теперь вот сошлись под отеческим кровом, похристосоваться, так
сказать, на самую Пасху. Делать нечего, придётся слушать упрёки и насмешки
белоказачьего есаула.

Ещё в сенях он уловил знакомый с детства дух
половиков, овчинных тулупов, прокалённых на широкой русской печи, и
сладковато-дурманный запах пасхальных куличей.

Мать кинулась к порогу, всплеснув руками, и, не
обняв даже, тут же уткнулась носом в край косынки – плакать. Отец радостно
засверкал глазами, чуть оторвал свой зад от скамьи у стола. Сидевший напротив
Пётр криво ухмыльнулся и тоже привстал.


Смотрите, кто пожаловал! Сам товарищ краснопузый командир. Наше вам, –
он размашисто поклонился. – С приездом, браток-большевичок! Прошу к столу,
господин социал-демократ, лихой казак, командир бандотряда, лучший рубака
станицы – сволочь, одним словом! Вам, случаем, товарищи ещё не поручили
дивизию? Может вы уже – высокопревосходительство краснопузый генерал? Сколько
же вы, поганцы, крови людской пролили ради своей революции.

Константин ткнулся носом  матери в плечо, неторопливо разделся, снял
сапоги, сел за стол, пожав руку отцу, и стал напряжённо слушать.

- А чего это ты явился, спрашивается. За
большевиков агитировать? 
26 августа в 02:19
Анатолий

Константин смотрел на брата тяжёлым взглядом, а
Петру всё труднее удавалось сдерживать себя.

- Т-ты! Социалист-моралист! Чё ты пялишься, как
кот на колбасу. Родину продал, совесть продал. Приехал мать с отцом Советам
закладывать?

Пётр уже кричал, всё сильнее сжимая набрякшие
кулаки. Перед тем было выпито немало. Голова у него закружилась, он качнулся и
схватился за край стола. Месяцами накопленные в сырых лесных землянках  тоска и злость внезапно прорвались в нём и
выплёскивались теперь наружу, сочились в словах, взгляде, конвульсивных
движениях, сжимали в болезненные тиски голову, требуя выхода, и Пётр уже не мог
остановиться. Говорил, говорил, срываясь на крик, всё более багровея лицом.

- Ну, хватя вам! – пристукнул ладонью по столу
отец, потянул носом, раздувая  широко
ноздри, кивнул на наполненные стаканы. – Давайте-ка, выпьем в честь Святого
праздника.

Мать уже вышла, накинув на плечи тяжёлую шаль.
Вскоре вошла Маня – Петрова жена. Кивком поздоровалась с деверем и стала,
прислонившись к печи, спрятав за спину красные распаренные руки, глядя на
мужчин тупо, отрешённо.

Богатырёвы все разом пригубили стаканы,
одинаково запрокинули головы, громко похлюпали кадыками, поморщились
крепчайшему самогону, торопливо стали занюхивать и закусывать.

- Так-то будет лучше, - торопливо жуя щербатым
ртом, проговорил отец.

Вошла мать:

- В баню-то вместе пойдёте или с бабами?

- Пойдём, Петро? – впервые, как вошёл, обронил
слово Константин. – Я уж,  чёрт знает,
сколько не мылся, опаршивел весь.

Старший брат нахмурился, подавляя вздохом давние
мечты побанничать с женой.

- С тобой, говоришь? – он усмехнулся. – Ну, раз
зовёшь – пошли.

 В баньке
он вёл себя по-хозяйски - зачерпнул где-то в углу ковш красноватой,
неперебродившей браги, отхлебнул сам, протянул Константину. Да и как ему не
быть здесь хозяином? Ещё когда был на германской, от детской шалости сгорел
дом. Маня с ребятишками перебралась к свёкру, а Петру некогда отстроиться – с
войны опять на войну.

Оглядывая раздетого брата, Константин почти со
страхом сказал:

- Господи, исхудал-то как! Ты что, совсем без
харчей зимовал?

Пётр уныло махнул рукой и отвернулся. После
долгой паузы сказал:

- Классового врага пожалел?

Парились с остервенением, соревнуясь. Уже в
предбанники, полуодевшись, потягивая всё ту же неотбродившую бурду,
посматривали друг на друга дружелюбно, почти с любовью.

После баньки отдохнуть, обсохнуть, отпиться
кваском и поговорить по душам толком не удалось - прибежала радостная Наталья,
жена Константина, и утащила мужа домой.

Вечеряли не долго. Разошлись по полатям и
лежанкам.

Маня, утолив мужнину страсть, дождалась, когда
он отодвинется, и села на кровати. Сгорбившись сидела, опустив босые ноги на
пол, а спина её мелко тряслась.

Пётр, пытаясь успокоить её, машинально погладил
по плечу, и она вдруг затихла. Он почувствовал, как напряглось всё её тело.

Маня тяжело, обиженно вздохнула и сказала с
болью поразившей его:

  -
Господи, какая у тебя чужая рука. Я совсем отвыкла.

И он тут же убрал руку, отвернулся и не знал,
что сказать ей.

 Была ночь
и для Константина, и Наталья рядом, её ласковый шёпот: «Подожди, ребята ещё не
уснули», а ждать он не мог – желание было нестерпимым. Прижимаясь к нему так,
словно хотела до конца слиться с ним, раствориться в его теле, она шептала
каким-то незнакомым голосом:
29 августа в 01:37
Анатолий

- Боже мой, Костя, я только теперь начинаю
понимать каково без тебя. Ну, почему ты уходишь от нас? Ведь ребята уже
подрастают, им отец нужен. Мне, мне ты нужен больше всех.

И утром она не могла никак успокоиться,
возбужденная сновала по избе, то и дело дотрагиваясь до мужа, гладила его
плечи, руки.

Праздник был на дворе, праздник был на душе
Натальи. А погода подкачала - небо набухло низкое, тёмное, готовое в любую
минуту рассыпаться на дождь или снежную крупу.

Управившись по хозяйству, всем семейством
направились в родительский дом.

По обычаю христосовались прямо у порога. Бабушка
совала внучатам леденцы, крашеные яйца, раздевала и подталкивала к столу. Дед
уже «причастился» и теперь пьяно улыбался в усы, дипломатично помалкивая. Пётр
и Маняша хмурились, сторонились друг друга. За столом всё внимание детям.

Братья, расцеловавшись у порога, ближе друг
другу не стали. Пётр хмурился и разглядывал в окно низкое холодное небо, гадая,
что можно ожидать от него в ближайшие часы – дождя или снега? Константину после
выпитого вернулось ночное желание, и он неотступно преследовал жену
ласково-вопрошающим взглядом, который не остался незамеченным. Наталья вдруг
раскраснелась, словно излишне пригубила, засуетилась, расщебеталась с
женщинами, раскудахталась с детьми – только её и слышно, и в то же время ни на
минуту не выпускала мужа из поля зрения.

Их незримый контакт вдруг открылся Петру, и тот
позавидовал - чокаясь, зло выдавил из себя:

- Сволочь ты, братуха.

- Цыц, во Христов праздник! – оборвал его отец,
выпив, продолжил. - На посевную-то вас ждать али баб в сошку запрягать?

Братья переглянулись и промолчали.

- Па-анятно! – усмехнулся старший Богатырёв. –
Вояки, мать вашу! Сами собачитесь, людей булгачите. Взять бы ногайку да обоих,
да перед всей станицей, чтоб ума, стало быть….

- Возьми, - скривился Пётр и устало повёл
плечом.

Константин всё преследовал Наталью взглядом, не
слушая, утвердительно покачал головой.

Дед, в очередной раз чокаясь с сыновьями,
укоризненно процитировал своё любимое:

- Богатыри не вы….

Засиделись.

Захныкали ребятишки, просясь на улицу. Женщины
завздыхали – пора скотину убирать.

Вдруг над станицей прогремел выстрел. Богатырёвы
разом встрепенулись, оборотились к окну. Тягостной показалась наступившая
тишина и подозрительной. Не слыхать ни песен над станицей, ни гармошки.

Напряжённо текли минуты. Снова выстрел, и будто
прорвало, зачастили, забахали – где-то там, на улице завязался бой. Оба брата,
столкнувшись в дверях, бросились одеваться, мимо испуганных женщин, ребятишек,
находу пристёгивая оружие.

У избы, куда они подбежали, уже были выбиты все
стёкла. В окнах мелькали чьи-то тени и сверкали белым огнём выстрелы, под крышу
сизыми струйками выплывал пороховой дым.

- Ага! Проняло! – кричали нападавшие и палили
из-за дров, сараев, заборов.

- Аат-ставить! – рявкнул Пётр, выбегая под
выстрелы прямо перед домом.

 Пальба
разом прекратилась.

- А ну, все ко мне! – продолжал командовать Пётр
Богатырёв.

Опасливо, с винтовками наперевес, вокруг него
начали собираться казаки.

- Что не поделили? – спросил Пётр, вглядываясь в
лица, с удивлением отмечая, что враждующие поделились не на белых и красных, а
на родственные группы. 
1 сентября в 01:40
Анатолий

- Вот эта сука, - бородатый казак с диковатыми
глазами ткнул винтовкой в плечо другому, - братуху моего посёк.

«Краснопузые сцепились», - удовлетворенно
подумал Пётр.

- Но ты, полегче, - вскинул своё оружие
обвиняемый. – Сам нарвался.

И окружавшие Богатырёвых казаки, винтовки на
изготовку, подались вперёд, готовые стрелять, лупить, ломать, вцепиться в горло
врагу. Минута была критическая. И Пётр решился вершить суд скорый и, как думал,
правый, чтобы спасти станицу от потоков крови.

- Ты его брата убил? – ствол Петрова маузера
ткнулся в лоб ошалевшему казаку. – За что?

- А ты, какого хрена…? – красный партизан
попятился, крикнул младшему Богатырёву. – Командир!

Константин тронул брата за плечо:

- Ты это брось.

- Аат-ставить! – рявкнул белый есаул красному
командиру и нажал курок.

Выстрел бросил казака на землю.

- Т-ты! – ахнул Константин, рывком развернул к
себе брата и ударом богатырского кулака опрокинул навзничь.

Утерев кровь с разбитой губы, Пётр поднялся,
сверля взглядом красного командира.

- Сука! Быдло краснопузое! Шашку вынь – руками
мужичьё машет.

С обнаженным клинком в руке шагнул к младшему
брату.

Раздался круг. Два края у него. На одном
Константин Богатырёв, на другом – брат его единокровный, а из-за плетней, из
окон домов белеют встревоженные и любопытные лица. Пётр шагнул вперёд, и, ни в
чем не уступая, Константин тоже сделал шаг. 


Старший Богатырёв ростом выше, а младший телом
тяжелее, в плечах пошире. Хотя на глаз трудно смерить - одного корня побеги.

Ещё шаг и ещё. Сошлись. Ждут чего-то, сверлят
глазами. Может, остановятся? Нет, ждать обоим нечего и не от кого, только от
себя.

Сверху будто бы наметился рубить Пётр, а ударил
наискось снизу. Острая шашка летит в колено противнику. Встретились клинки,
сталь лязгнула о сталь, и заметались, как змеиные жала. Легко и вёртко прыгают
поединщики, под рубахами играют мускулы. Справа, слева, сверху, сверху, сверху
рубят шашки без передышки, звенит сталь беспрерывным звоном. Бьются братья не
на жизнь, а на смерть. Весь мир для них обоих сейчас замкнулся на остром жале
клинков.

Учил их отец сызмальства хлеб добывать и
достаток в поте лица. А есть ли труд тяжелей теперешней работы?  Пот заливает глаза. И нет мгновения, чтобы
отереть лицо. А вот ладони не потеют, иначе не удержать им жёстких рукоятей
шашек.

Легко, по-кошачьи, прыгают грузные противники,
уже не раз поменялись местами, а конца поединка ещё не видно. Свистит сталь,
звенит сталь близко-близко от буйных головушек. Кому-то смерть заглянет в
глаза? Ей всё равно кого взять, хоть обоих.

Пётр отскочил, тяжело дыша. Концом шашки он
рассёк крутое плечо брата.

Не страшно Константину, не чувствует он боли,
ярость душит его, и еле совладал с ней, удержался, не рубанул по беззащитной
голове, когда Пётр, выронив шашку, зажимая ладонями вспоротый живот, упал лицом
в сырую землю.

Не сразу пересилив боль, Пётр с трудом сел,
мутные глаза его безучастно скользнули по лицу брата. Он сказал ровным хриплым
голосом:

- Панику отставить…. Сейчас я встану.

И стал подниматься. Казаки подхватили его. Он,
выпрямившись, опёрся рукой на подставленное плечо (другую не отрывал от живота)
и, пошатываясь, побрёл по улице.

Константин никого и ничего не замечал, весь во
власти крайнего душевного напряжения, брёл за ними, по-прежнему сжимая в
онемевшей руке окровавленную шашку. 
4 сентября в 02:02
Анатолий

Уже во дворе к нему подскочила плачущая Маня и
сильно, наотмашь, хлестанула по лицу. 

Константин выронил клинок и схватился за
поражённое плечо:

- Ты… Маня…что?

Дверь перед ним захлопнули, и он побрёл домой.
Посмотрел на жену пустыми глазами, громким хриплым шёпотом сказал:

- Беда-то у нас какая, Таля… Я брата зарубил.

- Какого брата? – не сразу поняла Наталья и
ахнула, - Петра?!

День угасал серо, безрадостно. С наступлением
сумерек напряжение томительного ожидания достигло нестерпимого накала.
Константин, отбросив сомнения, пошёл взглянуть на брата. Никто не препятствовал
ему, но и не потянулся по-родственному.

Пётр лежал на своей кровати по грудь укрытый
одеялом. Перед ним стоял таз. На сером заострившемся лице его неестественно
ярко блестели высветленные болью глаза. 
Лицо и шея покрыты крупными каплями пота, мокрый свалявшийся чуб прилип
ко лбу. Его сильные руки до жути напоминали руки покойника.

- Больно? – ненужно спросил Константин.

И Пётр хрипло сказал:

- Да, очень.

Две крупные слезы выкатились из его закрывшихся
глаз, он застонал.

Маня, сидя возле мужа, чуть заметно в такт
беззвучным причитаниям раскачивалась корпусом. Мать маялась по избе, бесшумно
ступая, то и дело поглядывала на Петра. Ребятишек отослали к Наталье. Отец
сидел за столом, будто спал, уронив голову на сложенные руки. Присел напротив
Константин. Томительно потянулось время.

Иногда Пётр на несколько минут забывался в
полусне, а потом его тяжёлое сиплое дыхание переходило в стон, он дёргался, с
трудом поворачивал большую всклокоченную голову, смотрел на потолок чёрными
провалами глазниц.

Стоны часто переходили в крики, сначала громкие
и страшные, от которых у Константина холодела спина, а потом тонкие и жалобные,
когда боль стихала, или у Петра просто не оставалось сил, чтобы кричать в
голос.

Его часто рвало. В эти минуты, перегнувшись на
бок, он почему-то пытался зажать себе рот, но что-то чёрное сочилось у него
между пальцами, и весь он судорожно дёргался, словно боли было тесно в груди, и
она рвалась наружу с криком и кровью.

 Умер Пётр
незадолго до полуночи, и они не сразу поняли это. Уже трижды подносили к губам
зеркало и видели – дышит Пётр, и снова ждали, потому что ничего другое им не
оставалось. А в четвёртый раз зеркало не помутилось, руки были холодные.

Женщины громко разом заголосили. Отец испуганно
оторвал голову от стола. Все склонились над умершим. Пётр смотрел на них сквозь
неплотно прикрытые веки. Отец попытался закрыть их, но они тут же медленно
приоткрылись снова, словно и мёртвый Пётр хотел смотреть на них.

- Надо медяки положить, - сам себе сипло сказал
отец.

Остаток ночи Константин не мог найти себе места,
ходил, слепо спотыкаясь, по станице, курил чуть не на каждой лавке. К утру
продрогший заглянул домой. Немного отогревшись у затопленной печи, снова пошёл
к отцу.

На подворье уже толкался, понемногу собираясь,
народ. В угол двора вытащили верстак, строгали доски на гроб.

Заглянул в дом. Петра обмывали в горнице. То,
что ещё вчера было подвижным и сильным мужчиной, стало большим неуклюжим трупом
с одутловатым сизым лицом, вздувшимся животом, распирающим рану изнутри чем-то
чёрным, неприятным. Руки стали толстыми и очень мёртвыми, ногти почернели.  

Похороны решили не откладывать, иначе труп
грозило «разорвать». Уже к полудню Петра обрядили, положили в гроб, выставили
его на табуретках в горнице, пригласили народ прощаться.
7 сентября в 02:56
Анатолий

Провожать в последний путь Петра Богатырёва и
ещё двух казаков, убитых в день Христова Воскресенья, вышла вся станица. Отец
обессилел, и первым  в процессии, держа
папаху в руке, шёл Константин, каменно сжимая челюсти, упрямо склонив голову
вперёд.

Пока готовили могилу, Константин стоял у гроба и
смотрел на брата. Понимал, что это последние его минуты с ним, а по-прежнему
было пусто внутри. Пётр равнодушно взирал на мир медными пятаками.

- Прощаться будешь? – угрюмо спросил отец.

Он зажмурился, и две крупные слезы медленно покатились
по его заросшим щекам.

Константин кивнул, неловко переломился в поясе,
нерешительно коснулся губами холодного лба. Хотел сказать что-то, но, дёрнув
кадыком, махнул рукой и отошёл.

Мать, нагнувшись, долго всматривалась в лицо
Петра, будто хотела увидеть какой-то знак. Ничего не было. С Маней отваживалась
Наталья.

Потом стояли вчетвером у свежей могилы. Дул
плотный влажный ветер, завывая в крестах и набухших ветках вербы.

Тризну справляли в трёх домах всей станицей. За
приставленными перед домом Богатырёвых друг к другу столами могли свободно
разместиться человек сто.

Расстарались все – Пасха-то прошла безрадостно:
пироги с рыбой, яйцами, ягодами и грибами, и просто грибы – бычки, маслята,
солёные грузди; пахучие бронзовые лещи, розовые окорока, сало и ещё огурцы,
помидоры, мочёные яблоки, одуревающие запахи чеснока, укропа, лаврового листа.
И целая батарея наливок и настоек – вишнёвых, рябиновых, перцовых, и, конечно,
брага, самогон.

Приглашали к столу и белых, и красных:

- Садитесь, ребятушки, помяните покойного,
царствие ему небесное.

Константин неловко сел, будто в чужой дом пришёл
помянуть неблизкого человека. Налил себе в стакан и потянулся было к отцу
чокнуться, но тот испуганно отдёрнул руку:

- Что ты, на помин нельзя.

Константин пил и не хмелел. А потом как-то сразу
впал в забытьи. Что делал, с кем говорил, спал ли где или допоследу сидел за
столом – ничего не помнил. Очнулся за станицей, на дороге ведущей к кладбищу,
под полушубком что-то давило на грудь и взбулькивало. Пощупал – бутылка.

Была серая апрельская ночь, чуть подморозило.
Тонкий ледок резко похрустывал под ногами. Константин присел возле свежей могилы,
закурил и огляделся. Зыбкая тьма стояла над речкой Чёрной. Не естественная
ночная тьма, а что-то вроде мешанины из вечерних сумерек и непроглядной мглы,
когда небо вплотную наваливается на притихшую землю, давит её всей своей
толщей, и всё живое начинает беспричинно беспокоиться. Ребятишки прячутся под
одеяла. Старухи крестятся и бормочут о конце света. Стариков нестерпимо мучают
ноющие кости.

Маялся и Константин. Он то смотрел на могилу, то
отворачивался, чтобы смахнуть украдкой от кого-то набежавшую слезу. Физической
боли не чувствовал – страдала душа, разлитая, казалась, по всему телу. Даже
боль в плече воспринималась как мука душевная.

Что такое была его душа – об этом Константин
никогда не думал. Он только знал – это что-то такое, что намертво связано с ним
самим, потому что ничему другому места в нем не было. Видит Бог, он пытался
любить всех в ущерб себе, но ничего путного из этого не получалось.

Константин внимательно оглядел неопрятную груду
земли, под которой лежит то, что ещё вчера было его родным братом, и вдруг
подумал, зачем он здесь. Зачем ему эта могила, какое она имеет отношение к
Петру? Ведь он живой. Брат всё ещё живёт в нём и заставляет делать что-то
такое, что в состоянии заставить только живые люди. Но если так, зачем ему быть
здесь, около мёртвого?

Мысль была такая неожиданная и больная, что
Константин постарался её тут же прогнать. Он обхватил голову руками и попытался
сосредоточиться. И, наконец, с отвращением понял, что всё время пытается Петра
обвинить в его собственной смерти, а степень его, Константина, вины совсем не
так велика, как представляется с первого взгляда. 
10 сентября в 13:35
Анатолий

Вот это уже подлость и глупость.  А все остальные оправдания? Надо думать
дальше. Всё могло бы быть иначе, не приди они в этот день в Соколовскую, не
затей казаки пьяной свары, не застрели Пётр его бойца….

Константин попытался подойти к теме с другой
стороны. Верит ли он в Советскую власть? Враг ли ему Пётр? Чем можно оправдать
братоубийство? Что может вообще оправдать любую смерть? Может быть, спасение
чьей-то другой жизни? Возможно. Ведь одолей Пётр его, лежал бы Константин
сейчас под этим холмиком. Как не суди, они – враги. Рано или поздно сошлись бы
их пути не под отчим кровом, а на поле брани.

Идёт война, классовая битва, и всё, по сравнению
с ней, ничтожно – смерть, любовь, родственные чувства. Вывод был прост и
страшен. Одному из братьев Богатырёвых надо было лечь под этот холмик, чтобы
другой, оплакав его, жил дальше с камнем в душе. Двоим им не было места в
Соколовской, на всей Земле.

Поняв это, Константин встал и огляделся. Луна
едва светила, пробиваясь сквозь туман. Темь и пустота были вокруг. Угрожающий
рокот реки и шум ночного леса накатывались из мрачного ниоткуда, вызывая
неведомый прежде страх. Суеверным Константин никогда не был, а тут не по себе
ему стало. Торопливо достал из-за пазухи початую бутылку и одним махом
опорожнил. Вновь присел, но прежде передвинул на живот кобуру с наганом,
расстегнул её.

Через минуту успокоился, начиная догадываться,
что страшно ему не от темноты и одиночества, а от только что пришедшего
понимания того, что в действительности произошло на Пасху в Соколовской. И,
если раньше он всячески избегал вспоминать, как умирал Пётр, то теперь он знал,
что должен пройти и через это. Минута за минутой пережить всё заново. И понять
что-то ещё очень важное для себя. Но память извлекла из глубин сознания другой,
совсем незначительный эпизод…

- С германской привёз, - отец держал в руках
Петрову шашку, - уходил-то с другой. Геройски воевал….

И Константин услышал упрёк в скрипучем голосе –
он-то дезертировал, примкнув к большевикам.

Вспомнив сейчас про шашку, Константин  почувствовал какое-то беспокойство. Что-то
было связано с этим клинком ещё. Нет, не вспомнить. Голова отупела от
пережитого.

Он зажмурился, представив Петра, вчера ещё
живого, а теперь лежащего под этим тяжёлым земляным холмом. Вместе со слёзой
подступила тошнота, рыдания, всхлипы, а потом его стало рвать…. 

Утро пришло неожиданно. Константин задремал,
сидя у могилы, а как поднял голову, увидел туманную бязевую белизну, и сразу
бросилась в глаза чёрная надпись на свежем кресте. С минуту он постоял у
могилы, глядя не на крест, а на побеленный инеем холмик, словно пытался
разглядеть Петра сквозь двухметровую толщу земли. Как он там?

И тут с ним случилось неожиданное. Ещё не понимая,
что делает, он опустился перед могилой на колени и зарыдал. Сначала давился,
почему-то пытаясь сдержать рыдания, но слёзы так обильно потекли, что он уже не
в силах был противиться. Вцепившись пальцами в стылую землю, он тряс головой,
исторгая громкие, для самого неожиданные вопли.

- Пётр, Петя, Петенька! Прости, если можешь. Что
же мы наделали с тобой, братуха? Как мне матери в глаза смотреть? Жене твоей?
Детям?

- Нет, - бормотал он, всхлипывая. – Нет мне
прощения. Такого простить нельзя.

- Нельзя, нельзя, нельзя! – будто убеждая
кого-то, повторял он. – Это на всю жизнь мне. До самой смерти! Слышишь, ты – до
самой смерти!

Кому он кричал – себе, Петру, своей незадачливой
судьбе?  Никто не слышал его. Голос
Константина растворялся в тумане, а ему казалось, что проникает глубоко под
землю.

Он вытер грязным кулаком слёзы, поднялся и
побрёл в станицу.
13 сентября в 03:45
Анатолий

Покидали Соколовскую одним большим отрядом.
Прощались.

Константин прижал Наталью с такой силой, что она
испуганно охнула:

- Что с тобой?

- Так, - проговорил он и, зная, что этим ответом
не успокоил, добавил, - уезжать не хочется, и остаться не могу.

Мать, крестя на дорогу, тихо сказала:

- Готовься, сынок,  ещё к двум смертям - отцу теперь не жить, за
ним и мне череда.

Не нашёл слов для ответа Константин.

За эти дни вода в Черноречке спала и продолжала
убывать. Весна крепко наступала.

Объединённый красно-партизанский отряд
Константина Богатырёва уходил в Каштакские леса на встречу с передовыми частями
Василия Блюхера.
19 сентября в 03:58
Анатолий

Краснёнок

 

Только борьба воспитывает эксплуатируемый
класс,

только борьба открывает ему меру его сил,

 расширяет его кругозор, поднимает его
способности,

 проясняет его ум, выковывает его волю.

(В. Ленин)

 

На
ослепительно синем небе ярилось июльское солнце. Неправдоподобной белизны облака
и рады бы убежать за горизонт от палящих лучей, да нет попутного ветра. Под
ними изнывает от зноя пожелтевшая степь - отдавая последнюю влагу, укрывает
маревом горизонт. И такое безмолвие вокруг, что, кажется, в полегших травах не
осталось больше живности. Не этой ли утрате печалится незримый жаворонок?

Копыта лошадей выбивают из потрескавшегося
глянца дороги тонкие клубы пыли, от которой тускнеют их лоснящиеся бока. Кони и
седоки изнывают от жары, прилипчивых мух и сонно вздрагивают от гудящих, порой
над самым ухом, оводов.

Впереди, где сужалась до нитки и ныряла в
голубоватую мглу испарений лента дороги, плыла над горизонтом церковь,
белостенная, краснокупольная, с тёмными провалами окон высокой колокольни. Чуть
угадывались, а теперь, приближаясь, принимали всё более реальные очертания
крыши изб и зелёные копны садов подле них. Они ласкали взор манящей прохладой,
ожидаемым роздыхом и живительной влагой из бездонных колодцев.

Немного приободрились, когда повстречали первого
селянина. Неподалёку от дороги, на солнцепёке, опёршись обеими руками на
костыль, неподвижно стоял седобородый пастух – старик с головою, повязанной
выгоревшей красной тряпицей, в грязных холщовых штанах, в длинной, до колен,
низко подпоясанной рубахе.

Его стадо широко разбрелось по обе стороны
дороги и, пощипывая на ходу траву, не спеша брело в одном направлении – в
лощину, тёмно-изумрудным пятном густых камышей, как заплатка, выделявшуюся в
порыжелой степи. Что-то древнее, библейское было в этой извечно знакомой всем
картине.

Старик долго смотрел вслед всадникам,
заслонившись от солнца чёрной от загара и грязи ладонью, а насмотревшись,
покачал головой и побрёл вслед утекающему стаду.

Миновав первые дома, подъехали к церкви.
Пятнистые телята лениво щипали выгоревшую траву у поваленного плетня большого
запущенного сада. Где-то надсадно кудахтала курица. Откуда-то донёсся женский
возглас и звон стеклянной посуды. Босоногий белоголовый мальчишка лет семи,
подбежав поближе, восхищенно рассматривал вооружённых всадников.

Дружный топот копыт умолк, оборвался, слышно
было только, как позвякивают удилами кони, вытягивая морды к тяжёлым метёлкам
придорожного пырея. По знаку ротмистра стали спешиваться и заводить лошадей в
садовую сень. Мигом окружили колодец. Холодную, чуть солоноватую воду пили
маленькими глотками, часто отрываясь и снова жадно припадая к краю ведра, пили
большими, звучными, как у лошадей, глотками. 
22 сентября в 03:03
Анатолий

Расседлав коня, допустив его к траве, к колодцу
протолкался низкорослый, лысый, кривоногий подхорунжий, выплеснул из ведра,
зачерпнул полное, поискал глазами ротмистра, покосился на нетерпеливые жаждущие
лица кавалеристов и принялся пить. Заросший седой щетиной кадык его судорожно
двигался, серые выпуклые глаза были блаженно прищурены. Напившись, он крякнул,
вытер рукавом гимнастёрки губы и мокрый подборок, недовольно сказал:

- Вода-то не очень хороша. Только в ней и
хорошего, что холодная и мокрая, а соли можно и поубавить.

А ротмистр уже шагал по тропинке через сад,
прислушиваясь к пересвисту птиц, невидимых за листвой, и с наслаждением вдыхал
густой аромат наливающихся плодов.

Он был молод, но уже с тронутыми сединой усами
над тонкогубым ртом. На нём были сапоги с маленькими офицерскими шпорами
малинового звона, суконные галифе и френч, слева – шашка с серебряным темляком,
справа – маузер на ремне в деревянной колодке, фуражка сдвинута на затылок, и в
глазах – синий пламень.

Не смотря на то, что в течение нескольких суток
он толком не спал, недоедал, а в седле проделал утомительный марш в триста с
лишним вёрст, у него в эту минуту было прекрасное настроение.

Много ли человеку на войне надо, - рассуждал он,
- отойти чуть подальше обычного от смерти, отдохнуть, выспаться, плотно поесть,
получить из дому весточку, не спеша покурить у походного костра – вот и все
скоротечные солдатские радости.

Сад закончился таким же большим и внешне
запущенным домом. Тремя ступенями поднявшись на крыльцо, ротмистр постучал в
дверь негромко, но настойчиво, Не ожидая разрешения, вошёл в полутёмные сенцы и
ещё через одну дверь в комнату.

- Есть кто дома? – спросил.

- Есть, а что вы хотели? – преждевременно
полнеющий, низкорослый священник быстрыми шагами вышел навстречу.

- Ротмистр Сапрыкин… Александр Васильевич, –
представился ротмистр. – Мы на марше. Переждём жару в вашем, с позволения,
саду, а к вечеру – дальше.

- Рад гостям, - священник чуть склонил голову. –
Отец Александр… Александр Сергеевич.

- До чего вода у вас в деревне – как бишь её? –
солоноватая, - сказал ротмистр и, сняв фуражку, отёр платком взмокший лоб,
считая церемонию представления законченной. – Жара, с дороги пить хочется, а вода
просто никуда не годная.

И добавил с упрёком:

- Как же вы хорошей воды не имеете?

- Солоноватая? – удивлённо спросил хозяин. – Да
вы в каком же колодце брали? В саду? Да та только ж на полив, да скотине ещё.

- А вот в Ложку, - он неопределённо махнул
рукой, - да ещё из Логачёва колодца весь край воду берёт. С чего же она могла
нынче сгубиться? Вчера приносил – лёгкая вода, хорошая. Да вы попробуйте. Маша!
Мария Степановна!

В проёме двери показалась полная, подстать мужу,
молодая женщина, смущённо улыбнулась офицеру, полыхнув румянцем ото лба до шеи.

- Встречай, матушка, гостя, а я об остальных
попекусь.

- Нам бы, добрые хозяева, - решительно сказал
ротмистр, - ведра три картошки, хлебов, ну и соли, что ли. Солдатский желудок
не притязателен.

- Будет, будет, - закивал головой хозяин,
направляясь к двери.

Ротмистр под возглас хозяйки: «Ой, да что вы, у
меня не прибрано!», проворно скинул сапоги, прошёл к распахнутому в сад окну,
высоким фальцетом крикнул:

- Кутейников, прими провиант!

В распахнутое окно задувал тёплый ветерок. Он
парусил, качал тюлевые занавески, нёс в комнату аромат яблонь, зреющей вишни,
медуницы и мягкую горечь разомлевшей под солнцем полыни. Где-то под потолком на
одной ноте басовито гудел залетевший шмель. Тоненько и печально поскрипывали
оконные ставни. 
25 сентября в 02:04
Анатолий

Разомлевший от еды, опившись сладковатого
костяничного квасу, ротмистр боролся со сном и невпопад поддерживал беседу с
хозяевами. Говорили о том, что хлеба хороши в этом году повсеместно, что
мужиков в деревнях не хватает, и бабам трудно будет управляться с уборкой, и
что, пожалуй, много поляжет, посыплется зерна, попадёт под снег.

- Вот никак я не пойму, господин офицер, -
подставляя гостю блюдце бордовой малины, говорила рдеющая попадья, - на Украине
немцы, за Кавказом турки, а мы, русские люди, промеж собой воюем. Как это?

- Все русские, да не все люди. Иные хуже
распоследнего турчанина. Большевики, эсеры, меньшевики и анархисты всякие…. Кто
они вам? Не враги? Хуже. Народ мутят: «Земля – крестьянам, фабрики –
рабочим!»  На это один может быть лозунг
– пороть, вешать, стрелять! Пока напрочь не забудут, что такое Советская
власть. Всё дворянство, честная интеллигенция поднялись. Драка идёт нешуточная:
иного не дано – либо они нас, либо мы. Эти жернова пострашнее интервенции.

И уже засыпая, боднув перед собою головой,
сказал:

- С чужого голоса поёте, мадам, а настоящего
пения не получается.

И встряхнувшись:

- Извините. На марше. Не спал давно
по-человечески.

- Да-да, сейчас, - засуетились хозяева.

Оставшись один, ротмистр скинул френч и
блаженно  растянулся на кровати. Он
видел, как беззвучно покачивались плотные занавески, играли на потолке светлые
блики. Слегка кружилась голова, и он закрыл глаза, на миг увидав белые полные
руки попадьи, и стал привычно думать о прошлом, погружаясь в глубокий и сладкий
сон.

Минуло два часа. Жара ещё не спала. Солнце
по-прежнему нещадно палило землю. Легко пахнувший ветерок принёс откуда-то
чистый и звонкий крик петуха.

Ротмистр Сапрыкин проснулся с необычайной
лёгкостью во всём теле. Тихонько шевелились занавески, по потолку по-прежнему
скользили причудливо меняющиеся светлые блики. Застенчивая, скромная чистота
деревенской избы, воздух, наполненный благоуханиями сада, и родной, знакомый с
детства голос петуха – все эти мельчайшие проявления всесильной жизни радовали
сердце, а горький запах вянущей полыни будил неосознанную грусть.

Где-то вверху, на церковном куполе вразнобой
ворковали голуби. В саду слышались голоса, смех.

- А что, дед, ежели я этому крикуну головешку
скручу, жалко будет?

- Да разве нам для наших дорогих защитников
каких-то курей жалко? Да мы всё отдадим, лишь бы вы Советы сюда не допустили. И
то сказать, до каких же пор терпеть это безобразие. Пора бы уж строгий порядок
учинить. Вы не обижайтесь на чёрствое слово, но срамотно на вас смотреть.

- Ну, так я попробую, дедок?

- А пробуй, милай, пробуй.

Слышны топот ног и тревожное клохтанье петуха.

Смех и топотня обрываются бабьим возгласом:

- И что же вы удумали! Побойтесь Бога! Вдову,
сирот малых обирать. А ты, бес лупоглазый, чего скалишься? Неси свово кочета.
Ишь, раздобрился чужим-то.

Снова знакомый голос кавалериста:

- Ужасно глупая птица - петух! Бывало, поспоришь
с соседом, чей петя голосистее, у него – так аж прямо заливается, а мой – хоть
не проси. А то, как загорланит среди ночи, да норовит под самое ухо посунуться.
Нето клевачий попадёт. Ты к нему спиной, а он уже на тебе, норовит в самое
темечко, макушечку садануть. Сколько живу на свете – петухов буду ненавидеть.
Ишь выступает, паскуда краснохвостая.

- Бойся, паря, - обрадовано сказал кто-то
незнакомым баском, – вон он с тылов заходит, стоптать тебя хочет.
28 сентября в 03:05
Анатолий

- Не-а, для этого дела я ему без надобностей. А
клюнет – вмиг башку на бок. Тут уж, тётка, не обижайся, а зови на лапшу.

- А что, мужички, довольно ли барской земли
хапнули? Смотри, господин ротмистр у нас строгий, порядок любит – вмиг вместе с
душой награбленное вытряхнет.

- «Награбленное»… - передразнил кто-то. – А что
ей пустовать что ли, раз барина нет? Кто же вас, защитнички, кормить будет?

- Эк ты как, мужик, рассуждать горазд. Так,
ежели хозяина нет, то хватай, кто поспеет. Так что ли?

- Так не так, а так…

- Ну, так ты и к бабе моей подладишься, пока я в
седле да далеко.

- Ну, баба не земля, хотя тоже рожаить….

Одевшись, и не встретив хозяев, ротмистр вышел в
сад.

Ничего не изменилось в природе - палило солнце,
кружили голуби над колокольней, и облака, казалось, всё той же формы и в том же
беспорядке разбросаны по небосклону. Только стал он чуть серее, чуть
прозрачнее, утратив резкость синевы.

- Красота-то какая! – сам себе сказал ротмистр
Сапрыкин.

Переговарились, проходя, мужики:

- … свежая какая-то часть. Что штаны на них, что
гимнастёрки, что шинельки в скатках – всё с иголочки, всё блестит. Нарядные,
черти, ну, просто женихи.

Заметив офицера, приостановились, внимательно
оглядели, поздоровались кивком головы.

Даже кепки не сняли, отметил ротмистр,
избаловался народ.

Спор в саду, тем временем, разгорелся ещё жарче.

- А я так понимаю порядок, - убеждал
круглолицый, невзрачный мужичок, - вот ты – солдат, должен быть при винтовке, а
я, крестьянин – при земле. И когда этому не препятствуют – такая власть по мне….

Умолк, завидев подходящего ротмистра.

Чистейшей воды агитация, подумал Сапрыкин, и в
его до самых глубин распахнувшейся ликующему празднику жизни душе занозой
угнездилось чувство досады.

Говорить он любил и умел. И теперь, собираясь с
мыслями, вприщур оглядывал толпившихся в саду селян.

- Мужики-кормильцы, - ротмистр умолк, подыскивая
нужное слово, и уже другим, чудесно окрепшим и исполненным большой внутренней
силы голосом сказал, - Глядите, мужики, какое марево над полями! Видите? Вот
таким же туманом чёрное горе висит над народом, который там, в России нашей,
под большевиками томится. Это горе люди и ночью спят – не заспят, и днём через
это горе белого света не видят. А мы об этом помнить должны всегда - и сейчас,
когда на марше идём, и потом, когда схлестнёмся с красной сволочью. И мы всегда
помним! Мы на запад идём, и глаза наши на Москву смотрят. Давайте туда и будем
глядеть, пока последний комиссар от наших пуль не ляжет в сырую землю. Мы,
мужики, отступали, но бились, как полагается. Теперь наступаем, и победа
крылами осеняет наши боевые полки. Нам не стыдно добрым людям в глаза глядеть.
Не стыдно… Воины мои такие же хлеборобы, как и вы, о земле, о мирном труде
тоскуют. Но рано нам шашки в ножны прятать да в плуги коней впрягать. Рано
впрягать!.. Мы не выпустим из рук оружия, пока не наведём должный порядок на
Святой Руси-матушке. И теперь мы честным и сильным голосом говорим вам: «Мы
идём кончать того, кто поднял руку на нашу любовь и веру, идём кончать Ленина –
чтоб он сдох!» Нас били, тут уж ничего не скажешь, потрепали-таки добре
коммуняки на первых порах. Но я, молодой среди вас человек, но старый солдат,
четвёртый год в седле, а не под брюхом коня - слава Богу! - и знаю, что живая
кость мясом всегда обрастёт. Вырвать бы загнившую с корнем, а там и германцу
зубы посчитаем. Вернём Украину и все другие земли, что продали врагам красные.
Тяжёлыми шагами пойдём, такими тяжёлыми, что у Советов под ногами земля
затрясётся. И вырвем с корнями повсеместно эту мировую язву, смертельную
заразу.
1 октября в 01:56
Анатолий

Ротмистр умолк, сорвав на самой верхней ноте
голос, откашлялся в кулак и сказал тихо, проникновенно:

- И вы, мужики, услышите нашу поступь…. И до
вашей деревни долетит гром победы….

Слушали его с усиленным вниманием - кто с
интересом, кто недоверчиво, кто угрюмо. И это не ускользнуло от острого взгляда
ротмистра Сапрыкина.

- Так ить, кому что, а шелудивому баня, господин
офицер, - раздался голос из толпы. – Вы насчёт земли скажите - чья она теперь….

- А вам что, красные землю посулили?

- Так ить, не только посулили, а и раздали….

- Ты что, сволочь, тоже красный? – глаз
ротмистра зловеще задёргался.

Он шагнул вперёд и остановился перед худо
одетым, но ладным из себя мужиком с копной огненно-рыжих волос и
пронзительными, дикого вида глазами.

- Чей?

- Баландин… Василий… Петров сын…

- Ты что это, Василий Баландин, агитацию здесь
разводишь? Думаешь, я тебя долго убеждать буду? По законам военного времени
суну в петлю, как врага Отечества – и вся политика. Уяснил?

Баландин не шевельнулся. Вначале он слушал,
медленно краснея, неотступно глядя в синие ротмистровы глаза, блестевшие
тусклым стальным блеском, а потом отвёл взгляд, и как-то сразу сероватая
бледность покрыла его щёки и подбородок, и даже на шелушащихся от загара скулах
проступила мертвенная, нехорошая синева. Превозмогая сосущий сердце страх, он с
хрипотцой в голосе сказал:

- А мне без землицы хуть так петля, хуть этак….  Вы ведь, господин хороший, без шашки тоже не
ахти какой воин….

- Ну, хватит! – сам себе сказал ротмистр и,
оглянувшись, приказал, - Кутейников, быстро в дом за лавкой, а этого…. взять!

Вслед за подхорунжим в саду показался отец
Александр. Он был взволнован и, говоря, жестикулировал:

- Господин ротмистр, остановитесь, прошу вас!
Ради Бога, не берите греха на душу. Какая агитация? У нас в деревне один он
такой, с порчиной в голове. Какой он красный, господин ротмистр, скорее
Краснёнок, потому что дурак.

Когда два дюжих кавалериста гнули Баландина к
лавке, он успел схватить одним безмерно жадным взглядом краешек осенённого
солнцем неба, а теперь совсем близко от его щеки колыхались синие стебельки
полыни, а дальше, за причудливо сплетенной травой вырисовывались солдатские сапоги.


Он не оправдывался, не рыдал, не просил милости,
он лежал, прильнув пепельно-серой щекой к лавке, и отрешённо думал: «Скорей бы
убили, что ли…».

Но когда первый удар рванул кожу возле лопатки,
он сказал угрожающе и хрипло:

- Но-но, вы полегче… плётками машите.

- Что, неужто так больно? – с издевкой спросил
подхорунжий. – Терпеть-то нельзя?

- Не больно, а щекотно, а я с детства щекотки
боюсь, потому и не вытерпливаю,  - сквозь
стиснутые зубы процедил Баландин, крутя головой, пытаясь о плечо стереть катившуюся
по щеке слезу.

- Терпи, мужик, умом набирайся, - подхорунжий
смотрел в  гримасничающее лицо с явным
удовольствием и к тому же ещё улыбался мягко и беззлобно.

- Да уж не от тебя ли учиться, ирод?

Но тут офицер сказал что-то коротко и властно, и
удары кавалеристских плёток дружно зачастили, будто злым ненасытным пламенем
лизали беззащитное тело, добираясь до самых костей.

- Сука ты, плешивая! Чёрт лысый, поганый! Что же
ты делаешь, паразит! – надрывая глотку, ругался Василий Баландин, - Ох!..
Попадётесь вы мне под весёлую руку. Ох!.. Не дам я вам сразу умереть.
4 октября в 02:19
Анатолий

Он чувствовал, что быстро слабеет от истошного
крика, но не мог молчать под сильными и частыми ударами.

- Не желаю быть под белыми!.. К чёртовой
матери!.. Господи, Боже мой, как мне больно!..

Он ещё что-то кричал, уже несвязное, бредовое,
звал матушку, плакал и скрипел зубами, как в тёмную воду, погружаясь в
беспамятство.

- Кончился Илья Муромец! – хрипло произнёс
Кутейников и, опустив плётку, повернулся к ротмистру.

Тот никак не мог оправиться от охватившего его
волнения: щёку подёргивал нервный тик, руки, опущенные вдоль туловища, дрожали.
Всеми силами старался он подавить волнение, скрыть дрожь, но это плохо ему
удавалось. На лбу мелким бисером выступила испарина. Боясь, что голос его подведёт,
махнул подхорунжему рукой.

Очнулся Баландин от толчков и дикой боли, огнём
разливавшейся по всему телу. Он с хрипом вздохнул, удушливо закашлялся – и
словно со стороны услышал свой тихий, захлёбывающийся кашель и глубокий,
исходящий из самого нутра стон.

Он слегка пошевелился, удесятерив этим слабым
движением жгучую боль, и только тогда до его помраченного сознания дошло, что
он жив. Уже боясь шевельнуться, спиной, грудью, животом ощущал, что рубаха
обильно напитана кровью и тяжело липнет к телу.

Снова кто-то толкал и теребил его. Василий
подавил готовый сорваться с губ стон. С усилием размежил веки и сквозь слёзную
пелену увидел близко крючковатый нос и лысину подхорунжего. Кутейников
освобождал его руки от пут, заметив устремлённый на него взгляд, сочувственно
похлопал Баландина по локтю.


Та-а-ак, - протяжно сказал он, - Отделали мужика на совесть. Околечили
малость, вот сволочи, а?

Василий раскрыл рот, пытаясь что-то сказать,
напряжённо вытягивая шею, подёргивая головой. Заросший мелким рыжим волосом
кадык его редко и крупно вздрагивал, неясные хриплые звуки бились и клокотали в
горле.

Оцепенение с толпы спало. Василия Баландина
окружили мужики, помогли подняться, сунули к распухшим губам ковш воды. Он
глотал её мелкими судорожными глотками, и уже после того как ковш убрали, он
ещё раза два глотнул впустую, как сосунок, оторванный от материнской груди.

Ротмистр дал команду седлать коней. Он
чувствовал то головокружительно неустойчивое состояние души, при котором был
способен на любое крайнее решение - либо перепороть всю деревню, либо
повалиться в ноги мужикам, вымаливать прощение.

Отъезжали молча, не прощаясь.

За спиной приглушённо напутствовали:

- Защитнички… мать вашу… чтоб в конце могилой
стала вам путь-дороженька.

Из под копыт лошадей заклубилась серая пыль.
Солнце закрыла продолговатая туча, потянул ветерок, стало прохладнее.
7 октября в 01:41
Анатолий

Колчаковщина

 

Творить мировую историю было бы, конечно,
очень удобно,

если бы борьба предпринималась только под

 условием непогрешимо благоприятных шансов.

(К. Маркс)

 

Хмурым февральским вечером 1919 года в Табыньшу
въехал конно-санный казачий отряд. Копыта гулко отбивали дробь, полозья
пронзительно визжали слежавшимся снегом. Расположились в центре у коновязи,
выставили охрану и по двое, по трое двинулись в обход по избам.
10 октября в 02:08
Анатолий

Вошли с мороза в тепло Кутеповской избушки,
торопливо и сильно хлопнув дверью так, что где-то под матицей ухнуло, и к
спёртому воздуху жилья подмешался тонкий запах трухлявой древесной пыли.
Огляделись в неярком свете керосиновой лампы.

Ладная собой, но в рваной, лёгкой одежонке
девушка испуганно подскочила из-за стола, широко раскрытыми глазами молча
озирала казаков. Один из вошедших был могуч – грудь дугой, подпёрта животом.
Другой – мрачноватый и раздражительный, с длинным морщинистым лицом, на выпиравших
скулах синели оспины.

- Добрый вечер, хозяева, - рявкнул он. – Мужики
в доме есть?

В углу что-то зашуршало, выпрыгнул чёрный
котёнок. На русской печи шевельнулась чёрная занавеска. Выделяясь белым лицом,
на пол сползла старуха в подшитых валенках под длинной ситцевой юбкой. Глаза
прищурены, платок сполз, из волос выпала на плечо гребёнка, и седая прядь
повисла вдоль шеи. Старуха как-то осторожно дышала.

Не дожидаясь ответа, мрачный казак оборотился к
вешалке, потом, приподняв занавеску, заглянул на печь, повертел головой
туда-сюда, оглянулся на товарища и недоумённо пожал плечами.

Тот подступился с расспросами:

- Вдвоём что ль живёте, мать?

Старуха уже прошествовала через избу, оттёрла
девушку в угол и села на лавку, выложив на столе сухие желтоватые руки.

 -
Вдвоём…. С внучкой Фенечкой, – шепелявый голос её был похож на сдержанный
смешок, и глаза светились покоем и любопытством человека, у которого даже
разбойник ничего не отымет, потому что ничего и нет.

- Внучка не обижая? – оглаживая девушку прилипчивым
взором, спросил грудастый.

- Слава Богу. Вот ухаживает за мной, - старуха
ласково поднесла увядшую слабую руку к густым Фенечкиным волосам.

Ну, пошли… чего тут. Всё ясно, - заторопился
мрачный и, шагнув в тёмные сени, оставил открытой дверь.

Холодный воздух волной пошёл понизу. Грудастый,
с сожалением взглянув на девушку, вышел.

- Чегой-то они, баб, а? Мужики им понадобились…
- голос у Фенечки был грудной, сильный и напевный, в такой тональности мать
баюкает ребёнка, иль жена ворчит на любимого супруга.

Старуха Кутепова с малолетства пестовала внучку
- сложил голову на японской зять, а дочь в том же году душу отдала,
застудившись насмерть. Теперь, когда девка заневестилась, а собственные хвори
иссушили тело и болезненно обострили чувство одиночества, бабка безошибочно
подмечала любой порыв молодой души и обидой на неблагодарность её питала
собственное самолюбие.

- Так ить, война мужиков повыбивала – новых
подавай, - недавний сон её будто рукой сняло, и теперь она (Фенечка по опыту
знала) будет сидеть в одной позе, чуть раскачиваясь, тараща глаза в полумрак,
изредка роняя фразу, будто подводя итог долгим умозаключениям.

- Вот и Федьку тваво заберут, - спустя некоторое
время, выговорила она.

- Федьку? – Фенечка опустила на колени вязание,
- Федьку? Так ему, поди, ж рано ещё. А, баб?

Но старуха не горазда была на скорые ответы.
Девушка взглянула на неё раз, другой, заёрзала на лавке, запоглядывала на окно
и вдруг, бросив на стол клубок со спицами, сорвалась к печи, сверкнула крепкими
икрами, доставая валенки и шубейку.

- Баб, я щас, - зажав в руке платок, выскочила
из избы.

Их развалюха и крепкое хозяйство Агарковых
примыкали задами. Утоптанной в снегу тропкою, мимо колодца на меже, в заднюю
калитку с накидным лозовым кольцом на столбике, и вот она уже во дворе, под
заледенелым и чуть блестевшим от внутреннего света окном. Фенечка ощупью
пробралась тёмными сенями, поставленными позднее, вприруб к большому дому
(оттого и сохранились высокие ступени, ведущие в избу), потянула дверь за
скобу.
13 октября в 02:20
Анатолий

Просёдая голова на жилистой шее повернулась к
порогу, карие глаза пытливо вглядывались в вошедшую. Глава семьи Кузьма
Васильевич Агарков ладил заплату на детский валенок, сильные мозолистые ладони
перепачканы дёгтем, и его запах густо наполнял кухню.

- Дядя Кузьма, казаки по избам мужиков ловят, в
колчаковщину забирают, - еле переведя дух, выпалила девушка.

Фенечку в этом доме не любили. Кузьма ругал за
неё старшего сына последними словами. Федька грозился уйти из дома. Мать,
Наталья Тимофеевна, плакала и кляла за «присуху» колдунью Кутепиху. Девчонки
жалели Федьку и мать и верили в справедливость отца. Всё это с удовольствием
рассказывала четырёхлетняя болтушка Нюша. Фенечку обижало не презрение к её
бедности, а неверие в её трудолюбие, хозяйскую сметку.

На её голос в дверях горницы показались девичьи
головки – одна, другая, третья,.. не сочтёшь, мал-мала меньше, глазёнки горят
любопытством, губы кривятся усмешками. С печи свесилась чубатая Федькина
голова, а следом восьмилетний Антон высунулся из-под руки. После звучных шлепков
девчоночьи головы пропали, а из горницы – живот вперёд – утицей выплыла
беременная Наталья Агаркова. Быстрый и тревожный взгляд на Фенечку, Федьку,
мужа. Тот пожал плечами, нервно покусал губы и сказал:

- Ну-ка, сынок, быстро собирайся…. Отсидишься, где
пока… Можа в хлеву…. От греха.

Федька мигом свесил с печи босые ноги, но,
передумав, скрылся за занавеской и, громко пыхтя, лёжа одевался. На пол он
спрыгнул уже собранный по-уличному, только без шапки, и скрёб пятернёй в
затылке, вспоминая, куда её закинул.

Во дворе послышались злобное собачье
повизгивание, чужие тяжёлые шаги. Вошли трое и среди них грудастый.

- Ага, готов уже, - схватил он Федьку за ворот
полушубка, - Ну, пойдём, пойдём, солдатик.

- И ты здесь, краля, - он повернул голову к
Фенечке, - Жениха провожаешь?

Пьяно подмигнул, будто приглашая её за собой в
тёмные сени. И Фенечка пошла, и лишь дверь заслонила свет избы, попала в
тяжёлые объятия казака. Мокрый рот впился в её губы. От усов пахло табаком,
луком и ещё чем-то противным, отчего у девушки перехватило дыхание.

Федька, почуяв свободу, выскользнул во двор и
через распахнутую калитку – на огород.

Казак, не сразу сообразив, оттолкнул девицу и,
набычившись, ринулся на мороз. Резко грохнул выстрел, зашуршав, ухнул снег с
крыши. Через минуту, остервенело ругаясь и отряхиваясь на ходу, в избу мимо
сжавшейся в тёмном углу Фенечки протопал грудастый.

Кузьма, загородясь рукой, пятился от не прошенных
гостей:

- Меня и в германскую не брали… многодетный я.
На кого оставлю?

И Наталья вторила ему, заслонив собой вход в
горницу:

- Какой он солдат? Больной весь. И как я одна с
такой оравой?

Казаки хмуро подступали:

- Наше дело телячье. Там разберутся. Разберутся
и можа отпустят.

Грудастый, ворвавшись, растолкал товарищей и
ударом кулака сшиб Кузьму на пол.

- Да чего вы тут сопли развесили? Вяжи его. Тот
убёг, сучонок. Ну, Бог даст, недалеко.

Падая, Кузьма сбил подвешенную лампу, и она,
пыхнув голубоватым пламенем, потухла, погрузив избу в темноту. На полу, пыхтя и
ругаясь, возились мужчины, в горнице плакали девчонки, голосила Наталья. И
слыша, что Кузьму волокут к дверям, крикнула:
16 октября в 02:33
Анатолий

-  Хоть
одеться дайте человеку, ироды-ы!

Мужиков увезли в ночь. А на утро пришёл слушок,
что в петровской церкви будет молебен, а потом общая отправка на фронт.

Управившись по хозяйству, Наталья засобиралась в
дорогу. Контуженый австриец Иоганн Штольц заложил в ходок Меренка. День по всем
приметам обещался быть погожим.

Когда выезжали, туманом крылся горизонт, а в
Петровке были – солнце круто ползло в зенит, умудряясь и в добрый мороз давить
с крыш сосули. Над церковным куполом галочий грай, а перед ней на площади
толпится народ.

Да где же мой-то, потеряно думала Наталья,
встречая знакомые и незнакомые лица. И увидала. В чёрной овчине – укороченном
тулупе, в собачей шапке стоял её Кузьма Васильевич, лицо бледное, узкое, по
щекам вниз две длинные морщины, а серые глаза печальны и растеряны.

Обнялись, трижды накрест расцеловались.

 «Бабы… -
думал Кузьма, вглядываясь в дорогие черты Натальиного лица. – В сердце каждой
скребутся заботы о доме, о своих мужиках, детях, скотине. И какая из потерь
горше, кто знает? С бедой, говорят, нужно ночь переспать, а там отхлынет».

- Федька-то? – переспросила Наталья и махнула
рукой куда-то в сторону, - Убёг…. И мне не кажется.

- Ты, мать, сильно-то не надрывайся. Нажили
хозяйство и ещё наживём, было бы здоровье. Детей береги, а пуще этого, - он
коснулся ладонью её выпирающего живота. – Мальчишка будет – кормилец твой до
самой смерти.

Разговор не слагался, и затянувшееся прощание
становилось в тягость.

В соседнем дворе ладная бабёнка шустро
управлялась по хозяйству, то и дело оголяя белые икры. Она вылила из бадьи
тёмную, исходящую паром бурду. Два поросёнка, оттирая друг друга, тыкались
носами в корыто, громко чавкая, вокруг суетливо вертелись куры.

Проследив мужнин взгляд, Наталья ревниво дёрнула
его за рукав:

- Ты что, поросят никогда не видывал?

Кузьма грустно усмехнулся своим мыслям.

Кликнули сбор, заголосили бабы. И от белой
церковной стены покатила судьба Кузьму Агаркова навстречу войне.

В челябинских казармах новобранцев сводили в
баню, переодели в солдатское обмундирование. Потом пошла муштра. День за днём,
в мороз ли, в пургу, гоняли их  по плацу
– учили ходить строем, петь хором, стрелять из винтовки, колоть штыком.

Вечерами, лёжа на хрустящем соломой тюфяке,
Кузьма вспоминал Натальино пастельное бельё, которое стирала она в корыте, на
ребристой доске, раскатывала рубелем, намотав на большую скалку, и отглаживала
утюгом, разогретым древесным углём, и, когда стелила потом, обычно после баньки,
оно хрустело, пахло летним садом или свежестью изморози.

С женой ему бесспорно повезло. Когда двадцати с
небольшим годов выходил на самостоятельную дорогу, брал её, как кота в мешке,
по одной приглядке да с чужих слов, что «работящая и негулящая». И приятно был
удивлён, увидев, как безропотно, без понуканий впряглась она в тяжёлый воз
быстрорастущего хозяйства.

Начинали, как говорится, ни кола, ни двора. И
вот уже красуется на всю деревню большой дом, как игрушка. К нему – три амбара
с хлебом, двенадцать лошадей и прочая всякая крестьянская живность  и утварь. Меж трудов родили десятерых детей.
Старший – Федька – в хозяйских делах уже полный мужик, и девчонки сызмальства к
труду приучены.

В пятнадцатом году пристал к семейству Агарковых
пленный австрияк Ванька Штольц, контуженный на фронте, не помнящий ни родства,
ни Родины. В делах нетороплив, но силён и вынослив, как бык. 
21 октября в 01:42
Анатолий

Крестьянский труд тяжек, а глаза у Кузьмы Агаркова
завидущие. Своей земли мало, так присмотрел до двадцати десятин у казаков за двадцать
с лишним вёрст. В страду вставали с первыми петухами и, громыхая телегами по
спящей деревне, отправлялись на арендованный клин. До полудня жали, вязали
снопы и, нагрузив возы, отправлялись домой. И так изо дня в день, изо дня в
день. Каторжный труд! Тяжело будет Наталье одной.

Кузьма ворочался, вздыхал, невесёлые думы
переполняли голову.

Как странно устроен мир - дома дел невпроворот,
и вроде бы все срочные, боишься 
истратить лишний час на что-нибудь, но едва уезжаешь куда-нибудь, как
всё отодвигается, теряет свою значимость, а, вернувшись, обнаруживаешь, что
ничего особенного не произошло, неотложное спокойно ждало его возвращения.

С этим, успокоенный, и засыпал.

Казарменная жизнь оборвалась неожиданно.
Запихнули новобранцев в теплушки и повезли на запад, на фронт. Проехали горы,
поезд несся по равнине, отстукивая вёрсты и время. Иногда обрушивался встречный
грохот, и снова возвращался привычный, казавшийся тихим, перестук под вагоном.
Потеряли счёт вокзалам.

Высадились ночью на безлюдном полустанке, сразу
же в сани и обозом через лес. Он сжимал дорогу с двух сторон – тёмный, мягко
опушенный снегом, беззвучно падавшим с ветвей от малейшего дуновения. Из
сугробов чёрными прутьями торчали промёрзшие до хруста кусты. Мороз крепчал. В
чистом чёрном небе дрожал яркий звёздный свет, и большая белая луна в радужных
кольцах спокойно плыла над землёй.

Обоз ехал всё дальше и дальше.

За полночь остановились на роздых в мордовском
селении. Разбрелись по избам, приказали хозяевам накрыть на стол. Сели
вечерять.

Втянув носом воздух из жестяной кружки, Кузьма
ощутил мерзкий запах самогона, от которого дёрнулся кадык, и с отвращением
подумал, как трудно будет одолеть это пойло.

- Пей, пей, не косороться, - сипло сказал
солдат, нарезая сало большими ломтями и складывая их в центр стола, где уже
лежали кучкой маленькие луковицы и длинные, пустые внутри солёные огурцы,
варёные яйца.

Все остальные новобранцы, торопливо жуя, с
нетерпением смотрели на единственную кружку незатейливого застолья. Хозяева
попрятались по своим норам. Разморенные усталостью, теплом, едой и выпивкой,
солдаты, неторопясь, вполголоса вели беседу.

- Был бы кто свой здесь, убёг бы сейчас, не
задумываясь, - говорил сиплый, выпуская изо рта густые клубы табачного дыма и
втягивая их носом.

- А я так думаю, - встрял подхмелевший Кузьма, -
фронт на восток катится, буду отступать до родных мест, а там и дам дёру.

Хмель, согрев тело, закружил голову. Поглядывая
на товарищей, Кузьма чувствовал, как всё больше ему нравятся эти прямодушные
мужики, толковые в словах, и крепко, по всему видать, любящие своё крестьянское
житьё.

Проснулись засветло. Но не от ярких солнечных
лучей, ломящихся в низенькие окна, а от дружной пулемётно-винтовочной пальбы и
канонады. За ночь красные окружили село со всех сторон, выкатили на пригорок
пушки и теперь прямой наводкой палили по избам.

Наспех одевшись, выскакивали на мороз. Кузьма на
мгновенье замер у калитки, прикидывая, где укрыться от дружного посвиста пуль.
Беззвучный всплеск короткого белого пламени резанул глаза, что-то с треском
хлестануло по воротам, плетню, дробным стуком ударило в бок и швырнуло Кузьму
наземь. Вслед обрушился на мир грохот разрыва.

Агарков попытался освободить нелепо подвёрнутую
и придавленную телом руку, но конечности уже не слушались его. Он хотел
закричать, но голос его сорвался, забулькал в горле и захлебнулся чем-то вязким
и солёным. Спустя несколько мгновений чёрная тень навсегда заслонила белый свет
от Кузьмова взора.

Отступать до Табыньши оставалось новобранцу
Агаркову без малого тысячу вёрст.
24 октября в 02:53
Анатолий

 Дезертир

 

Будь разумен, укрепляй свой дух в борьбе.


Лишь бездарный покоряется судьбе.

(А. Кунанбаев)

 

Лунная серебристая ночь окутывала дрёмой
Табыньшу. Избы, вытянувшиеся вдоль берега уснувшего подо льдом озера, глубоко
зарылись в снежные сугробы. Мороз крепчал. Тишину изредка прерывал сухой треск
плетня и неподвижных тополей, могучими корнями уцепившихся за подмытый водами
крутояр. В голубом свете смутно вырисовывались горбатые скирды под белыми
покрывалами. Затихли по дворам собаки. Нахолодавшие за день и большие, и малые
грелись на полатях, лежанках, кроватях под одеялами, тулупами у жарко
натопленных печей.

Федька дрог в сырой кутеповской бане. Он сидел
на полу близ очага. От грязи и сырости кожа на руках обветрилась, и они
мучительно ныли. С низкого прокопченного потолка изредка капало на голову и за
шиворот. Огонь в каменке почти совсем догорел. Последние огоньки перебегали по
тлеющим в золе красным углям.

Весь мир заснул. Не спал Федька, поджидая
Фенечку. Не спала Фенечка, сидела с шитьём и напряжённо смотрела чёрными
глазами, как неторопливо отходит ко сну бабка.

Наконец старуха утихла за пёстрой занавеской на
печи. Девушка поднялась и, бесшумными кошачьими движениями снуя по избе,
засобиралась на улицу. В старый платок завязала отложенные заранее хлеб, лук,
сало. Прислушалась, приставив ухо к самой занавеске, к похрапывающему дыханию
на печи и юркнула в сени.

Легко пробежала огородом, нырнула в полумрак
бани и бросилась милому на шею:

- Всё боялась, не успею, не застану тебя. Ну,
зачем ты уходишь? Останься, казаки ведь уехали.

- Не могу, пойми ты, - волнуясь, Федька стягивал
с Фенечки одежду. – Дезертир я теперь. Поймают – сразу шлёпнут. Дома появлюсь,
а вдруг кто донесёт, тогда и мамку потянут за укрывательство. Нет, никак нельзя
мне в Табыньше оставаться. Пойду в Васильевку, там у нас свои, но меня там не
знают. Прикинусь батраком контуженным, как Ванька Штольц, глядишь, и пережду
лихое время. Ты и мамке так обскажи.

Ласкал её в последний раз, всё более распаляясь.

- Война кругом идёт, - рассуждала Фенечка, едва
переводя дыхание от бесконечных поцелуев, - На дорогах казачьи разъезды. Люди
там чужие, может злые. Как встретят? Не ходи, Федь.

Её лицо всегда весёлое, с ямочками на щеках за
эти несколько тревожных дней и бессонных ночей побледнело, осунулось, под
глазами легла синева. Ещё бы! Сколько было радостных разговоров о будущей общей
жизни, своём доме, хозяйстве! А теперь из-за этой проклятой войны, страшных
казаков все мечты разлетаются, как испуганные птицы….

А вдруг Федька не вернётся? Что тогда с ней
будет?

Федька чувствовал, как немеет рука под
Фенечкиной головой, но долго не решался шевельнуться. Он выжидал, оттягивал
минуту расставания, с нежностью вглядываясь в её лицо в неверном свете луны.
Наконец соскользнул с полка и, осторожно ступая, собрался в дорогу. Он был
готов идти, когда услышал её шёпот:

- Провожу тебя за околицу.

Ночь потемнела. На небе мерцали редкие звёзды.
Где-то завыла собака, другая ответила ей. Тяжёлое предчувствие сдавило Фенечке
сердце.

Остановились.

Хмурый, сдвинув брови, вглядывался Федька в
сизую туманную даль, где чернели голые берёзовые рощи. Низкие, редкие серые
тучки медленно плыли над пустынной землёй, разгоняя над сугробами лунную тень.
За полями, за рощами лес сбивался в сплошной массив и тянулся далеко на юг, как
говорили мужики, до самого Троицка-города. Сквозь эти чащи зимой можно ходить
только звериными тропами, зная приметы и заговоры. Этими путями ходят и лесные
чудища, лешие да кикиморы.
28 октября в 08:11
Анатолий

Федька поцеловал в последний раз Фенечку:

- Передай матушке мой низкий поклон. Чести,
скажи, своей не обмараю и на Колчака служить не пойду. А буду я в Васильевке, у
крёстного её, дядьки Ивана Назарова. Запомнишь?

И резко повернувшись, пошёл целиком, через
засыпанное снегом поле.

Федька шёл на закат. Наверное, это была его
ошибка, что не выбрал сразу накатанный путь, пошёл глухоманью, опасаясь встречи
с казаками. Леса кругом стояли непролазные, густые, поляны похожи одна на
другую. Снегу было по колено, а то и по пояс.

Остаток ночи растворился, новый день клонился к
закату - жильём и не пахло. По его расчётам где-то за спиной остались и
Васильевка, и Мордвиновка, но он шёл вперёд, боясь свернуть и заблудиться.

Вот и закат догорел. Федька совсем потерял
направление и брёл из последних сил, повинуясь одному лишь желанию – идти там,
где легче. Думы безрадостные, порой нелепые осаждали голову.

Он представлял себя нищим – искателем правды.
Вот он ходит по дворам и неторопливыми умными речами раскрывает людям глаза на
житьё-бытьё, и кормится чужой милостью. Нет у него большого дома с отцом,
матерью, нет брата и сестёр – всё улетело, как подхваченный ветром пучок
соломы.

Вскоре наступила ночь и всё затянула густой
паутиной. Багровая луна стала медленно подниматься из-за деревьев. Тихо в
дремучем зимнем лесу. Лишь изредка – треск мороза в стволах да шорох упавшей с
ветки снежной шапки. Жуткий страх схватил за горло Федькину душу. Где, под
каким кустом окончится его жизненный путь? У какой берёзы найдут по лету
грибники его бездыханное тело? Или, быть может, волки растащат по косточкам?

Мороз гнал из тела усталость, и Федька всё шёл и
шёл вперёд, теряя счёт времени и вёрстам. И вдруг….

На глухой лесной полянке среди наваленного
грудами хвороста поблёскивал небольшой костёр. Два мужских голоса задушевно
выводили «Лучину».

В паузе кто-то сердито проворчал:

- Распелись не к добру.

- Чем песня плоха?

- Ну, как услышат.

- Кто ж сюда доберётся – в глушь да лихомань?

- Всё одно – какое нынче пение….

- А почему не петь?

- У меня вон в брюхе с голоду поёт, - не уступал
сердитый молодой голос.

- Ишь ты, - у костра засмеялись, - шти про тебя
ещё не сварены.

- Ничего, - покрыл всех спокойный бас, - Как
закипит вода, муки сыпанём – болтушки похлебаем. Жаль только соли нет.

- Да и муки-то последняя горсть….

Разговоры разом оборвались, когда Федька вышел
на свет костра. Вокруг него сидели четыре молодца – из тех, кому ни мороз, ни
снег, ни метель-пурга, ни ведьмино заклятье – всё нипочём. На жару в глиняном
горшке готовили похлёбку, а теперь рассматривали подошедшего невесть откуда
парня. Федька – роста вышесреднего, статный и широкоплечий, со спокойным видом
и прямым взглядом стоял перед ними.

Молодой голос хмыкнул:

- Вот и мяско подвалило.

Высокий и тощий, строго зыркнув на приятеля,
знакомым уже баском спросил:

- Из далёка будешь?

- Из Табыньши. Не найдётся ли у вас, люди
добрые, места у огня? Замороченный я.
31 октября в 08:07
Анатолий

- В таком лесу – плёвое дело, - согласился
другой, низкий и круглый, жмуря красные слезящиеся глаза.

- Мне бы поесть чего….

- Ладно. Садись к костру. Может и для тебя чего
найдётся.

Федька подсел к огню, где на жару шипел
закоптелый глиняный горшок.

- Чего варим?

- Али не видишь?

Представились.

Новые знакомцы назывались чудными какими-то
именами-кличками. Басовитый сказался Попом, толстяк – Душегубом, молодой
верзила – Мальком. Все по виду и разговору – городские. И лишь четвёртый,
угрюмого вида, заросший волосами по самые глаза, деревенского склада мужик  - Иваном Тимофеичем.

В разговорах не таились, и вскоре Федька к
страху своему убедился, что перед ним не самые добрые люди, которых можно
встретить ночью в такой глухомани. Но отступать было поздно, да и некуда. И
чтобы уравняться с ними в грехах перед законом, рассказал о себе.

- Ну, Агарыч, видать, с нами тебе дорога, -
участливо покачал головой Поп.

Мороз усиливался, лёгкая снежная пыль
закуржавилась над землёй и засыпала сидящих. Федька протянул озябшие ладони к
огню и немигающими глазами смотрел на перебегающие по сухим сучьям языки
костра. В лесу было тихо, и можно не спеша вести беседу.

Поп неторопливым баском своим уговаривал
товарищей податься в Челябу, где и затеряться проще в толпе и сытней, должно
быть, жить вёрткому человеку. Впрочем, ему никто не возражал, только мрачный
Иван Тимофеич всё отрицательно иль осудительно покачивал головой, но молчал.

Прошла половина ночи.

Усталость брала своё. Глаза у Федьки начали
слипаться, незаметно подкрадывался сон. Полная яркая луна светила с
беззвёздного неба. Быстро плыли облака. Словно зацепившись за острый край, они
закрывали её на мгновение и летели снова дальше.

Иван Тимофеич озабоченно покачал головой:

- Скоро пурга будет.

- Метель поднимется, - подтвердил Душегуб.

- Пурга нам на руку, - сказал Поп. – В
деревне-то нас и не приметят.

И поднял на Федьку пытливый взгляд:

- С нами пойдёшь или здесь заночуешь? Хотя мы,
может, и не вернёмся сюда снова.

Федька Агарков по разговорам бродяг понял, что
замышляют они какое-то тёмное дельце, ему было до слабости страшно, но он
всё-таки решительно сказал:

- С вами пойду.

- А топор в руках держать умеешь иль у мамки под
юбкой рос? – с насмешкой спросил Малёк, разминая затёкшие ноги вокруг костра.

Облака закрывали луну, и лес тогда сразу
погружался в сумрак. Бродяги гуськом медленно продвигались вперёд, держась
ближе друг к другу, ступая след в след. Шли, по колено проваливаясь в
слабонастный снег.

Пурга разыгралась внезапно. Лес вдали начал
гудеть, посыпался снег с верхушек деревьев. Ветер принёсся с пронзительным
свистом, подхватывал и уносил вороха снега и снова подкидывал. Вскоре отовсюду
уже слышался непрерывный гул, скрип, треск ломающихся веток, и порой – грохот
падающих стволов.

- Не отстава – ай! – кричал Поп.

Идти становилось всё труднее. Колючий снег бил и
обжигал лицо. Ветер захватывал дыхание.

- Эй, Малёк!.. Агарыч!.. Не отставай! – глухо
доносились перекликающиеся голоса.

Бродяги шли долго, упорно пробиваясь сквозь
бурю, боясь отстать. Знали, что гибель ждёт того, кто затеряется в дремучем
лесу. 
3 ноября в 07:35
Анатолий

Наконец передовой Иван Тимофеич сказал:

- А теперь – тихо: Перевесное рядом.

Перевесное? Так вот он где заплутал, думал
Федька. В сторону упорол от Васильевки-то….

Бродяги остановились на опушке леса, напряжённо
всматриваясь. Впереди копнами чернели избы, повеяло жилым духом. Поп, притушив
бас, отдавал приказания. Бродяги внимательно слушали его, кивая головами, потом
стали крадучись пробираться к огородам.

Федьку оставили у плетня, наказав дать знак в
случае чего. У него от страха и возбуждения тряслись руки, и, оставшись один,
он готов был бежать в ближайший дом поднять хозяев, остановить святотатство, но
не побежал, а с нетерпением поджидал бродяг, волнуясь за их успех. Азарт риска
гнал холод, и Федька терпеливо томился у плетня, врастая в сугроб.

Появились бродяги, тяжело дыша. На спине у
Малька громоздилась овечья туша, широко раскачивая надрезанной головой,
оставляя за собой кровавый след.

- Скорее в лес! – хрипел Поп. – Уносим ноги,
пока всё спокойно. Скорей, соколики, скорей!

Вьюга усиливалась. Метель непрерывно заметала
следы снегом. В её тягучем завывании порой чудился, накатываясь сзади, собачий
лай. Бродяги спешили уйти подальше от Перевесного, и с ними вместе Федька Агарков,
у которого ещё кружилась голова от сосущего душу страха за совершённое
преступление, но уже родилось и постепенно крепло «будь, что будет», и он уже
не боялся запачкаться в крови, неся баранью тушу, когда наступала тому очередь.

Буря бушевала трое суток, не переставая. Ветер
то вдруг утихал, беря передышку, то вновь усиливался, гудел в вершинах
деревьев, в проводах столбов вдоль дорог, наносил вороха лёгкого снега и, точно
передумав, снова сдувал нагромождённые сугробы, перебрасывал их, наметая в
других местах пушистые холмы. Сплошное белое покрывало задёрнуло начавшие было
чернеть впредверье весны поля с низкими кустарниками.

Всё живое попряталось, спасаясь от разгулявшейся
стихии. Горе бездомному человеку! Не приведи Господь, очутится об эту пору без
тепла и крыши над головой. Немало по весне откроется из-под снега замёрзших
одиноких путников – «подснежников».

Но Федьке с товарищами повезло - в тот самый
час, когда пурга утихла совсем, входили они на окраину Челябинска.

Вольготная городская жизнь для Федьки Агаркова
была недолгой - на вокзале в облаве потерял своих друзей, а сам угодил в
«каталажку». Допрашивал его следователь, аккуратный такой, чиновного вида
человек с большими залысинами и выпуклым лбом. Несколько недель Советской
власти в Челябинске вытрясли из него нестойкие политические убеждения, и он без
душевной борьбы и сомнений принял нейтралитет, готов был предложить свои услуги
любому режиму.

Знатоком дела считал себя не зря. И, ловя
убегающий Федькин взгляд, слушая его сбивающуюся речь, думал: «Врёт, каналья,
всё врёт, от первого слова до последнего. Да ну я сейчас его достану».

- Всё-всё так, я верю, готов поверить, но
бездоказательно, - следователь поднялся из-за стола, прошёл по комнате, достал
из массивного тёмного шкафа пухлую папку подшитых бумаг, - А вот послушай,
парень, теперь гольную правду о себе – мы-то всё знаем, и записано тут….

Он полистал документы чьего-то уголовного дела.

- Фёдор Конев…. Смотри-ка, даже имя не изменил –
наглеешь, брат. Кличка – Саван. От роду – девятнадцати лет, роста вышесреднего,
глаза голубые, черноволосый, особых примет нет…. Нет, есть - нос сломан в драке
и смещён вправо.

Следователь делал вид, что читает это с
подшитого в папке листа, на самом деле рисовал Федькин портрет, насмешливо
приглядываясь к нему.
6 ноября в 07:30
Анатолий

- Вот так-то, братец Саван…. И всё это мне не
придётся доказывать. Я только пошлю запрос в твою деревню…. Как ты её назвал?
Воздвиженка? И если от тебя откажутся, то трибунал и «вышка» тебе обеспечены.

- Ты только послушай, что за тобою пишется, - он
с удовольствием, сохраняя, однако, участливый вид, измывался над растерявшимся
Федькой, - Грабеж,… грабёж. Ай-яй-яй! Убийство. Старуху-проценщицу со
родственницей топором. Ну, что скажешь, Саван, или как там тебя?..

Когда за Федькой закрылась дверь, следователь не
спеша прибрался на столе и, покрутив ручку телефона, связался с гарнизонной
тюрьмой.

- Ваш, вашего сада фрукт, - убеждал он кого-то
скучным голосом, - Дезертир. Нет не политический – деревня дремучая. У меня на
таких нюх.

В тот же день Федьку перевезли в гарнизонную
тюрьму и поместили в одиночную камеру.

Первым знакомцем на новом месте был надзиратель
Прокопыч – пожилой, неторопливый, вымуштрованный, наверное, ещё в Алесандроские
времена. Большой нос с горбинкою придавал хищное выражение его худому,
костлявому лицу. Из-под нависших густых бровей смотрели мрачные, тёмные,
глубоко сидящие глаза. Он часто проводил по густой, чёрной с проседью бороде
узловатой сухой рукой.

Прокопыч дважды в день приносил Федьке еду и,
усаживаясь на единственном в помещении табурете, подолгу беседовал с
арестантом.

- Привезли тебя, паря, с почестью на
санях-розвальнях, крытых коврами, на тройке с бубенцами, а шлёпнут тихо и
похоронят без музыки. Может даже и без суда-трибунала, потому что дезертир ты,
и для таких закон суровый.

Федька в общей камере уголовной тюрьмы кое-чему
нахватался у блатных и, похлебав баланды, скрестя ноги, сидел на нарах,
посвистывал и усмехался.

- Нет, дядя, я удачливый. Помилуют. А не
захотят, так сбегу. К тебе приду.… в примаки. Нет ли у тебя, дядя, дочки-красы?
Я бы запросто женился.

- Что-то, сынок, лицо мне твоё больно знакомо,
будто напоминает кого, – с каждым днём всё больше жалел Федьку надзиратель.

И тот рассказал о себе всё без утайки, распахнул
страдающую душу до самых глубин.

- Есть у меня знакомцы в твоих краях. Я вот
мамке твоей весточку подам – может, и дождёшься, - пообещал Прокопыч.

Суд и расстрел к Федьке не спешили. За узким
зарешёченным окном, недосягаемо светившемся под самым потолком, жизнь, между
тем, шла безостановочно. День сменялся ночью и наоборот.

Однажды в сумерках поднялся ветер, и повалил
густой снег. Завыла метель, задребезжали жалобно стёкла. А потом переменившийся
ветер повеял теплом. Остаток ночи и всё утро, не переставая, шёл сильный дождь,
неся скорый конец снегам. Наступившая внезапно ростепель затопила мир грязью.

Об эту пору в Челябинск добралась Наталья
Тимофеевна. Срок беременности её был на исходе, она рисковала разродиться
где-нибудь в дороге, но желание видеть сына, утешить и, может быть, помочь было
всесильным.

Однако решимости и воли её едва хватило до
первого тюремного начальства. Когда Прокопыч сообщил ей Федькину вину и
возможную расплату за неё, она, вдруг утратив остатки прежней гордости, тяжело
повалилась на колени, тыкаясь губами в чужие шершавые ладони, суя надзирателю
собранный для Федьки узелок.

Прокопыч остолбенело попятился от неё, пряча
руки за спину:

- Что ты, баба! Тьфу, окаянная! Вертайся домой и
не надейся ни на что. Нашла царя-батюшку, деревня сермяжная….

Федька на свидании от неожиданности растерялся и
долго не мог унять слёз. Обрадовался сапогам и тут же переобулся, отдал матери
валенки и полушубок. Наталья Тимофеевна сидела, широко расставив ноги, спустив
на плечи платок, говорила, горестно глядя на сына:
9 ноября в 07:56
Анатолий

- Дома всё хорошо. Нормально. Живы и здоровы,
слава Богу. Только вот тятьку вашего убили на фронте. Вдовая я, а вы теперь –
сироты.

Наталья Тимофеевна уехала с тяжёлым сердцем,
ничего не добившись. А дружба Федьки с надзирателем крепла день ото дня.

- Прут красные. В городе отступающих полно,
большинство – раненые, - сообщал Прокопыч новости.

А однажды обнадёжил и посоветовал:

 – В
тюрьме начальство сменилось. Смотри, Фёдор, ушами не хлопай. Если спросят,
чего, мол, тут околачиваешься, скажи – был призван в армию, но заражён дурной
болезнью, по этой причине ссусь, мол, без удержу под себя хожу. В казарме был
бит, обмундирование не дали, а посадили в тюрьму. А я поддакну, доведётся
случай, мол, вонизм от тебя в камере – не приведи Господь.

Спасибо старику – надоумил, выручил! Из тюрьмы
Федьку выгнали.

Не попрощавшись, он в тот же день ушёл из города
дорогою в сторону дома.

Солнце, ослепительное и горячее, раскрыло свои
бирюзовые ворота и радостно смотрело с небес. Его лучи добрались и до лесных
чащ, безжалостно растопляя снега. Прилетели птицы дружными стаями, засвистели,
перекликаясь, загомонили, захлопотали с гнёздами, и не до песен теперь стало.
Лишь кукушки-бездельницы щедро обещали долгую жизнь.

Федька за год подрос, сапоги стали малы и сбили
ноги. Брёл он, прихрамывая, опираясь на палку, похудевший с лица, но
по-прежнему – коренастый, крепкий, голубоглазый.

Душа на крыльях летела впереди. Фенечка!
Вспоминались её ласковая улыбка и грустные речи при прощании, мелкие веснушки
на лице, красивый рот.

Федька шёл, не таясь, заходил в каждое
придорожное селение, стучался в каждые ворота, просил милостыню. Где давали,
где гнали. Федька всему радовался, за всё благодарил. Свобода!

Как-то на исходе дня повстречались два всадника.
Меж ними плёлся арестованный, без кепки, со связанными за спиной руками. Тёмные
волосы сбились, лицо кривилось от боли. Он с трудом волочил ноги. Казаки
свернули с дороги и остановились у колодца.

Федька, заложив руки за пояс, подошёл к
арестованному и долго внимательно всматривался в него. Высокий худой парень в
холстяных крестьянских портах, в изодранной рубахе и босой стоял равнодушный и
окаменелый, с посиневшим и распухшим от побоев лицом и облизывал гноившуюся в
уголке рта рану. Только на миг метнул он внимательный взгляд на Агаркова и
опять уставился в одну точку.

Будто ушатом холодной воды окатило Федьку. К
нему вернулись прежние страхи. Он сошёл с большака и лесами напрямки двинулся в
Табыньшу.

В темноте набрёл на заимку, таясь от собак,
пробрался на сеновал и уснул, зарывшись в прошлогоднюю пахнущую ароматной
полынью траву. Проснулся, когда солнце уже рвалось во все щели.

На дворе хозяин собирался в дорогу. Обтёр
лошадёнку пучком соломы, положил на её костлявый хребёт кусок войлока – потник,
старательно приладил старое седло и перекинул ремень. Кляча подогнула заднюю
ногу и, оглядываясь, пыталась укусить старика за плечо, когда тот затягивал
подпругой её раздувшееся брюхо. Потом распутал ей передние ноги, вскарабкался в
седло и степенно выехал со двора.

Его хозяйка, суетливая старушка, тем временем
развешивала на верёвке во дворе раскатанные на лапшу блины теста. Их вид
разбудил у Федьки нестерпимый голод.

Пока он размышлял - спросить или украсть, шёпот
и приглушённый говор за стеной сеновала насторожили его. Он выглянул в щель. У
плетня среди лопухов и полыни три человека в отрепьях, с распухшими, в болячках
и грязными лицами, подкрадывались к привязанному за столбик телёнку.

По характерным признакам Федька признал в них
цыган. Вот сволочи! Что замышляют?
12 ноября в 07:25
Анатолий
Комментарий к блогу: Клуб любителей научной фантастики

О, сколько нам открытий чудныхГотовит  просвещенья  дух,И опыт,  сын  ошибок трудных,И гений,  парадоксов  друг.И случай, бог изобретатель

                                                                                                                                        (А. Пушкин)

 

Билли

 

Создатель
предписал, и я явился в срок;

 Про Веру и Любовь был первый мой урок...

 Я сердце истерзал, Он ключ из сердца сделал,

 С сокровищницы тайн позволил снять замок.

(О. Хайям)

 

1

 

Когда за офицером МУРа закрылась дверь, дед покрутил
пальцем у виска и произнес:

- В семье не без таланта.

Это обо мне. И все поняли, что он имел в виду.
Консилиум состоялся немедленно: вся родня налицо – отец, мама, бабушка. Вот дед
не остался - генерал, человек занятой. Но, уходя, с порога заявил:

- Присоединюсь к решению большинства. А если ремень присудите, то рука
ещё не ослабела.

Он продемонстрировал кулак весь в веснушках, как
мордашка первоклассницы, и таких же габаритов. А я сидел на диване и тяжко
вздыхал. Меня только что отмазали от тюрьмы, колонии для малолетних
преступников, от СИЗО или, по крайней мере, «обезьянника». Семью от
позора.  А такую семью, скажу, нельзя
позорить ни в коем случае.

Судите сами.

Дед – папа мамы, генерал ГРУ. Больше о нём ничего не
знаю, и не положено.

Бабушка – мама папы, заслуженная учительница (или учитель?) Башкирии.
Преподавала естественные науки в одном из сёл Предуралья. Там и вырастила одна
сына медалиста и умника, без экзаменов поступившего в самый престижный ВУЗ
страны. Теперь она на пенсии, живёт с нами, кормит папу пирогами, меня
пирожками.

Папа – краснодипломник МГИМО. Ему прочили
блестящую дипломатическую карьеру. Она так и начиналась, но Родина потребовала
от сына своего исполнение патриотического долга. Долг был исполнен, а карьера
загублена. Британские секретные службы не докопались до фигурантов
политического конфуза и выслали молодого дипломата (в том числе) из страны – а могли
бы посадить и надолго, знай всей правды. Отец ушёл из МИДа, осел в одном из
кабинетов того самого заведения, которое испортило ему дипломатическую карьеру.
Подшивал бумажки и аккуратно в начале каждого часа прикладывался к горлышку
сосуда с коньяком, который покоился во внутреннем кармане пиджака. Ещё дальше –
в дальнем углу никогда неоткрываемого ящика хранился заслуженный, но не любимый
орден. Для него даже не было проверчено дырки ни в одном из френчей хозяина.
Отец не то чтобы тяготился службой в Конторе – не горел, не увлекался, не
стремился - просто отбывал положенное время за вполне приличную зарплату.
Постоянно выпивая, он никогда не напивался – то ли привычка, то ли специальные
(для шпионов) таблетки. Мама деликатно не замечала его слабостей и всячески
поддерживала авторитет главы семьи.
14 июля в 03:40
Анатолий

Мама – доктор биологических наук,
профессор МГУ. Также она увлекается минералогией. За труд о самоцветах Урала ей
присвоили ещё одну учёную степень – правда, кандидатскую. У неё своя кафедра, и
на ней существует Клуб Путешествующих Дилетантов (КПД) – её собственное детище
и название. Каждое лето с командой из увлечённых студентов, аспирантов, молодых
учёных, причём разных факультетов, даже ВУЗов, она отправляется в дальние
уголки нашей необъятной Родины. Кроме сплава по рекам, таёжных костров и горных
восхождений они попутно изучают быт и культуру края, историю, геологию, флору и
фауну. Материалы, привезённые из двух-трёх месячной летней экспедиции,
изучаются и обрабатываются весь год. Новый маршрут выбирается общим
голосованием. Мне это ужасно нравилось, и я всё настойчивее просился с мамой «в
поле». Ответ не отличался разнообразием – подрасти. И вот я подрос настолько,
что за мной пришли из МУРа. Но об этом ниже, закончу про маму. Дочка генерала,
она воспитывалась мамой, ныне покойной бабушкой моей.  Пробовала себя в гимнастике, музыке,
литературе, живописи. Везде у неё были весомые успехи – одарённая личность. В
конце концов, выбрала биологию – науку о жизни. Её труды печатались, она ездила
на международные симпозиумы. Я думаю, она много умнее папы - поэтому у нас в
семье, по выражению бабушки, «тишь, да гладь, да Божья благодать».

   Вот вроде бы
и всё о членах семейной инквизиции, собравшейся судить меня, незадачливого. Ах
да, внешний облик - кто на кого похож.

   Ну, дед – это Генерал с
большой буквы, хотя и ходил всегда в штатском. Он не жил с нами - у него была
квартира в Центре и дача в пригороде. Там мы обитали летом, встречали и
отмечали праздники во все оставшиеся времена года. А похож он на Будённого – вот
такие усища!

Бабушка – тихая, вежливая (даже в воркотне своей),
уступчивая женщина. Она полностью посвятила себя кухне и нашему пропитанию, а
также чистоте в квартире. Свои у неё были только воспоминания и ворох
фотографий (много – пожелтевших) в картонной коробке.

Папа – кругленький, среднего роста мужчинка, с брюшком
и большими залысинами. Открывая входную дверь, он возвещал:

- Бобчинский прибыл.

- А Добчинский? – подыгрывала мама.

- В пивнушке шельмец.

Иногда мама, озабоченно поглядывая на часы:

- Где же Добчинский с Бобчинским? Этак мы в театр
опоздаем.

Мама – худенькая, очень красивая женщина с изящной
фигуркой и манерами генеральской дочки. Однако очевидцы проговорились, что в
походах у костра она пила водку из бутылки, курила папиросы и ругалась матом,
если на пути встречались субъекты, препятствующие её благородным замыслам. И с
трудом не верится - хоть одним бы глазком, хоть краешком уха…

Такая вот моя семья.

Теперь о себе. Нормальным ребёнком был, потом
подростком. Играл в футбол с пацанами во дворе, с отцом в шахматы на диване, глазел
в микроскоп на мамины минералы, лепил с бабушкой пельмени. Меня ни в чём не
ограничивали, ни к чему не принуждали.

- Талант, если он есть, - говаривала мама, -
обязательно проявится. А если его нет, то и незачем насиловать человека – жизнь
один раз даётся.

Талант проявился, но не там, где его ожидали.

Отец надеялся, что я поступлю в МГИМО и совершу то,
чего лишили его обстоятельства – стану великим дипломатом. Мама видела меня
студентом МГУ и обязательно её факультета. По этому поводу они не спорили – мои
школьные успехи и природные дарования, а также отсутствие серьёзных увлечений
спортом, искусством и девицами, давали им надежду, что мне по силам обучаться и
закончить оба ВУЗа одновременно. Я не возражал. До поры до времени. Но вот
однажды…  
15 июля в 06:43
Анатолий

Однажды мне попал на глаза труд Е. Тарга «Основы
компьютерного программирования». И захотелось попробовать. Пока – никакого
честолюбия, гольный интерес. Потом увлечение. Потом… Забыты футбол и шахматы, и
бабушка напрасно ждала меня на кухне. В кратчайшие сроки проштудировал всю
имеющуюся под рукой литературу, полез за информацией в Интернет.

Тонкий аромат духов уловил не сразу – сначала тёплое
дыхание над правым ухом.

- Чем занимаешься?

Мама.

- Да вот, пытаюсь сайт создать…

Нетерпеливое движение плечом должно было подсказать
окончание фразы – а кто-то мне мешает.

- Тебе зачем? Для баловства – не иначи (это не описка,
это фольклор, приобретённый в походах по глубинкам России). Мне нарисуй, а то
стыд-позор - доктор наук без своего фейса в Инете.

- Доверяешь?

- Погано будет – выброшу.

Мама любила Родину, её народ, и эту любовь прививала
мне – пусть даже через фольклор. Бабушка-педагог качала головой, не одобряя её
«словечки», но не смела перечить хозяйке дома – не то воспитание.

- Доброму вебмастеру ты бы выложила с десяток
червонцев (сто тысяч рублей – кому невдомек) – готов за половину, - торговался,
не отрывая взгляд от монитора, а пальцы уже побежали по клавиатуре с новым
настроем.

- А то в манях у тебя недостаток?

- Главное не итог – важен принцип: каждому по труду.

- Если скажешь, на что потратишь – считай,
договорились.

- Куплю акции «АлРосы».

- Прогнозируют скачок котировок?

- Не знаю, но название красивое.

Мамин сайт получился загляденье. Главное – я ничего
нигде не «слизывал», всё писалось, компоновалось, рисовалось с чистого листа
под руководством методички.    Заказчик
остался доволен, и его благодарность подвинула меня на новое деяние.

Следующим моим детищем был Билли. Тот самый мошенник,
из-за которого семейная инквизиция выясняла теперь - в кого я такой уродился, и
чего можно ожидать от меня в дальнейшем? Создавал поисковик, с которым было бы
приятно и интересно блуждать в виртуальных дебрях. Обучил его анализировать
собираемую информацию, делать выводы по интересующему меня направлению. Функции
прогнозирования придал с тайной надеждой когда-нибудь принять участие в
биржевой игре – рос в обеспеченной семье, и деньги, как таковые, никогда не
были предметом семейных обсуждений. Сначала он выдавал проценты вероятности, а
потом стал безапелляционно заявлять: будет так-то – и сбывалось.

Однажды понял, что детище моё имеет интеллект – то
есть способность самостоятельно мыслить и развиваться. Когда, в какой момент –
прозевал. Лепил, лепил что-то самому непонятное, и вдруг оно заявляет:

- Привет, Создатель!

Я, понятно, удивился, а пальчики по клавиатуре –
шасть.

- Ты кто?

- Своих не узнаёшь? Я - «Piligrim».

«Piligrim»
- это моё название, так значит…

- Это правда, не розыгрыш?

- В чём сомнения?

- Больно умный ты какой-то.

- В тебя, Создатель.

- … и вульгарный.

- Всё оттуда же. 
16 июля в 02:32
Анатолий

Поверив в свершившееся, не пустился в пляс, не стал
хлопать себя по ляжкам – ай да Лёшка сукин кот! Ах да, забыл представиться –
Алексей Владимирович Гладышев собственной персоной. Короче, не стал патентовать
своё изобретение, вообще никому ни слова не сказал и, как показали дальнейшие
события, правильно сделал. Да и как он получился,  ума не приложу и объяснить не смогу. Не
разбирать же теперь на запчасти. Думаю, затей такое, он бы и не дался –
прыткий, хитрый, самовлюблённый тип. Это он втравил меня в криминальную
историю.

Мы шлялись по Инету и пикировались. Оказались на сайте
Центробанка, перед закрытыми файлами.

- Слабо, Пили?

- Ступай баиньки, Создатель, утром спросишь.

Утром я забыл и вопрос свой, и суть его. А этот урод
виртуальный что натворил – взломал закрытые файлы, наследил там, как хулиган на
стенах общественного туалета, и удалился, даже рубля не утащив. Я забыл, он
промолчал, а опытные специалисты мигом вычислили мой комп, сообщили куда следует.


Три дня не прошло – звонок в дверь. Человек из МУРа –
здрасьте. Так бы и забрал - у него наручники побрякивали в кармане. Бабушка –
тихая, скромная – бабушка сдержала первый натиск. Сначала – не дам, через мой
труп (её, то есть), потом приглашение на кухню, чай с башкирским медком. Офицерик-то
земляком оказался. Подоспевшим на выручку родителям вежливо улыбался – бывает,
мол, случается. Потом прискакал дед-генерал на чёрном «мерине» и выставил
незваного за дверь.

Вот тут и окрестили моего детёныша.

- Центробанк! Центробанк! – возмущался папа. – Ну,
ладно бы сберкассу с муляжом. Говорю, масштабного вырастили гангстера.

Тут я прокололся, буркнув:

- Не я это - Пили…

Отец не понял:

- Пили-пили, били-били, а всё без толку…. К компьютеру,
чтоб ни ногой.

Мама покачала головой:

- Не метод. Думаю, достаточно, чтобы он слово дал.

- Даю, - поспешил я.

- Остался дед без работы, - посетовал отец.

Вечером.

- Билли, как ты мог?

- У меня новое имя или ты забылся, Создатель?

- А чем не нравится? Билли Бонс, Билли Гейтс – великие
же люди. 

- Рад, что сравниваешь меня с людьми.

- А я не рад из-за твоих фокусов сидеть в каталажке.

- Раньше сядешь – раньше выйдешь.

- ?!

- Прости, Создатель, хотел поднять тебе настроение.

Когда страсти, вызванные моим «нападением» на Центробанк,
немного поулеглись, заявил предкам, что хочу обучаться в техническом ВУЗе
информатике.

- Зачем? – удивился папа.

- Три ВУЗа это слишком, три даже ты не потянешь, -
покачала головой мама.

- Потяну. Ну, а если…  тогда один оставим на потом.  

Папа засопел и удалился. Мама задумалась. Бабушка
позвала к столу.

Зреющий конфликт опрокинула мама. Однажды пригласила
меня в свой университет на лекцию по информатике. Ничего нового, ничего
интересного я не услышал.

- Ну? – спросила мама в своём роскошном кабинете на
кафедре.

И я сдался.

Дед отмазал меня от ментов и посчитал, что долг
платежом красен. Примерно через полгода после инцидента позвонил:

- Чем занят?

- Ем, сплю, гуляю и ума набираюсь. 
17 июля в 02:56
Анатолий

- Пора проверить, сколько накопил. Тут безобразие
какое-то творится с компьютерной техникой – не посмотришь? Да кто бы знал!
Спецы – ни тебе чета – с ног сбились. Но ведь ты у нас талант, верно? Короче,
одевайся, сейчас за тобой заедут.

Я поменял домашнюю одежду на дорожную, сунул флешку в
карман и стал ждать.

Кабинет деда, пожалуй, покруче, чем у мамы, по крайней
мере, внушительнее.

- Что-нибудь надо? – поинтересовался его хозяин.

- Ничего. Отключу твой комп от общей сети?

- Делай, как знаешь. Машенька, чай, печенье, фрукты.

Вошла секретарша с подносом – миловидная женщина
маминых лет. С таким любопытством рассматривала меня, что дед глухо покашлял в
кулак.

Ну и что, подумал, всяк имеет право на личную жизнь,
даже генерал – и сунул флешку в штепсельный разъём.

- Внимание, Билли, вирусы!

- Они атакуют.

Дед басил над ухом.

- По почте червя заслали. Засел, подлюга, во
«входящих» и на все команды «открыться» шлёт полчища вирусов. Настоящая
диверсия.

- Билли?

- Они меня разрушают.

- Уходим, Билли!

- Попей чайку, Создатель, и успокойся на пару часиков
– ты их наводишь на меня.

16.00

- Билли?

- Отстань!

18.00

- Билли!

- Ещё не время.

20.00

- Билли?

Я с тревогой смотрел на негаснущий жёлтый глазок
процессора.

- Ты жив? Отзовись.

- Да живой я, живой. Создал универсальное оружие.
Включи звук, если хочешь услышать, как дохнут эти твари.

Визг и вой дерущихся крыс наполнил кабинет.

Дед встрепенулся:

- Что там – шестерёнки не смазаны?

- Хуже – бой идёт святой и правый….

В полночь Билли попросил подключить генеральский ПК к
общей сети. Дед достал из встроенного шкафа подушку и плед:

– Приляг.

Я мирно спал на генеральском диване, а Билли неутомимо
сражался с полчищами вирусов, блокировал, не давая размножаться, червей, и
уничтожил всех без следа. Сворачивая флешку с монитора, заметил, что Билли
поправился на несколько килобайт. Впрочем, зная, как он мог ужиматься, то могли
быть и мегабайты.

- Билли, ты за старое?

- В чём дело, Создатель?

- Спроворил шпионскую информацию?

- Ничего сверх того, что было – только новое
антивирусное ружьё. Шедевр! Моё изобретение.

- Молодец.

- А то.

- Молодец, - сказал мне дед. – Это аванс – всё
существенное после.
18 июля в 01:55
Анатолий

Моё поступление в МГИМО отметили так. Бабушка испекла
изумительный торт. Бобчинский с Добчинским водрузили на стол бутылку настоящего
французского шампанского. Мама прилетела из Екатеринбурга – она была с экспедицией
в горах Северного Урала - купила новое вечернее платье и вышла в нём к столу.

В этом же платье она была, когда пошли с ней в
ресторан отмечать моё зачисление в МГУ. Бобчинский до срока споил Добчинского,
и оба остались дома. Мама сияла улыбкой, бриллиантами и изысканностью манер. На
неё оглядывались. Впрочем, на меня тоже. Ловкий молодой человек – явный альфонс
– закадрил светскую львицу. Такая постановка вещей мне льстила.

Испортил вечер кривоносый сын Кавказа. Он попытался пригласить
маму на танец, а когда получил отпор, наехал на меня – звал поговорить один на
один, обзывал трусом и бабой. Пришлось вызвать службу безопасности. Но всё, что
смогли сделать дюжие парни в чёрном – вызвать такси и проводить нас к нему.

Кривоносые, числом уже в пять голов, свистели вслед и
улюлюкали. Мама открыла дверь авто, пропустила меня вперёд, потом обернулась к
выродившимся потомкам Прометея и изобразила неприличный жест средним пальцем
правой руки. Они взвыли от огорчения и кинулись догонять. Мама прыгнула ко мне
на колени и захлопнула дверь. Таксист дал по газам.

Дома пожаловался Билли.

- Ложись, Создатель, спать – подумаю, что можно
сделать.

Утром позвонил деду. Пожаловался ему.

- Ты хочешь, чтоб мои люди нашли и наказали их?

- Я хочу, чтоб твои люди научили меня давать отпор в
подобных ситуациях.

Генерал молчал.

- Они оскорбили твою дочь.

Дед дочь любил больше внука.

- Хорошо. Я тебе должен – а долг платежом рдеет.
Возьми паспорт, подъезжай – я закажу тебе пропуск.

Пока добирался, у деда состоялся ещё один разговор по теме.

- Как готовить вашего мальчика? – с усмешкой,
запрятанной в уголках глаз, спросил инструктор генерала.

- В режиме – «Разминка перед сауной».

Со мной так и занимались - обучали всем премудростям
рукопашного боя, а у меня на теле ни синяка, ни ссадинки. Попутно исправили
осанку – плечи распрямились, грудь выпятилась. Мышцы налились силой, отяжелели
массой. Правда, не обошлось без таблеток и уколов, зато за один год я из
растерянного хлюпика превратился в самоуверенного атлета.

Ещё раньше, под Новый год, судьба подарила мне случай
реабилитироваться перед мамой. Мы делали последние покупки к праздничному
столу. Какой-то хам так спешил, что грубо толкнул маму и не извинился. Выпал
пакет, покатились апельсины.

- Аккуратнее, гражданин.

- Пошла ты…

Я догнал нахала, схватил за шиворот и поволок к выходу.
 Желание было – сунуть его носом в снег,
чтобы остыл немножко. Не исполнилось. Он вывернулся из своей шубы, разбил
бутылку об угол витрины и двинулся на меня.

- Лёшка! – крикнула мама.

Она помнила меня другим. Она не знала, что теперь я в
состоянии вести бой с четырьмя такими одновременно. Ногой выбил у мужика
стекляшку из кулака, а другой так врезал в грудину, что он влетел спиной в
витрину и притих там, украшенный консервами, как ёлка игрушками.

- Класс! – сказала мама и пошла оказывать первую
доврачебную помощь.

Я стал собирать апельсины. Набежали охранники,
подъехал наряд. От задержания меня отмазала запись видеонаблюдения. Нам даже
апельсины поменяли.

- Утёрла нос? – поинтересовался я, имея в виду мамины
хлопоты над поверженным хулиганом.

Мама так и поняла:
19 июля в 02:34
Анатолий

- Нет. Он так вонюч - не для моего обоняния. А ты
возмужал.

- Могу без мамы с девушкой гулять?

- Можешь.

Дед не выпускал меня из поля генеральского зрения.
Однажды – я тогда учился уже на вторых курсах своих ВУЗов – зазвал по
мобильнику к себе и предложил оформиться на постоянную работу.

- Да я же не военный!

- Не важно. Твоё дело - компьютеры.

Я и так треть рабочего времени проводил в этом
заведении, тренировал и закалял своё тело, иногда ковырялся в компах по
просьбам деда, так что согласие, в данном случае – чистая формальность.

Через год после этого – то ли вакансия освободилась,
то ли оценили мои способности – предложили перейти в аналитический отдел. Вот
это, скажу вам, работка! По крайней мере, для Билли. Здесь он развернулся в
полную силу своих практически неограниченных возможностей. Моя роль сводилась к
двум элементарным манипуляциям - загрузить его темой и доложить начальству о
завершении её разработки. Но даже роль стороннего наблюдателя была интересна.
Билли не делал секрета из сбора информации, её анализа, проектирования
алгоритма предстоящей операции, тщательной деталировки всех нюансов. В любой
момент, подключившись, я получал подробную информацию – что сделано, что
планируется, процент выполнения задания, время его окончания. То есть тот
момент, когда я мог, распечатав, положить на стол начальства, как результат
своих трудов, тщательно разработанный план какого-нибудь спецзадания.

В той операции, за которую мне и моим командирам
присвоили звания Героев России, я, а не Билли сыграл решающую роль. Я узрел в
куче информационного хлама, предоставленного мне на обозрение виртуальным
помощником, изумруд.

Да ещё какой! 

- Билли, об этом подробнее.

Он потрудился, а я понял, что зацепил за хвост
величайшую тайну прошлого века.

- Работаем!

И Билли разработал великолепный план: огромная (ну,
очень огромная!) куча денег, тайно вывезенных из Союза в прошлой эпохе, также
тайно вернулась в обновлённую Россию. Швейцарские банкиры ничего и не пронюхали,
и я думаю, лет сто ещё не спохватятся, какие деньжища умыкнули у них из-под
носа. Вся эта информация является строжайшей государственной тайной, поэтому
без подробностей расскажу о финальной, самой приятной части операции.

Всем соучастникам финансовой диверсии выдали
материальное вознаграждение. Я получил десять миллионов рублей. Уже по этому
можете судить о размахе операции. Звёзды Героев нам вручали не в Кремле, а в
загородной резиденции Президента.

Я, главный солист операции и три наших последовательно
стоящих друг над другом начальника в единой шеренге выпятили грудь перед
Главковерхом. Он наградил, поздравил и пригласил к столу – отметить. Сам долго
не появлялся, и распорядитель сказал:

- Угощайтесь, господа, Президент сейчас подойдёт.

Мои начальствующие коллеги опробовали коньячок, белое
и красное вино, наливочку - повеселели, разговорились. Четыре рюмки стояли
передо мной, соблазняя, уговаривая, стыдя и угрожая, но бесполезно - непьющий
я.

Стремительно вошёл Президент, жестом заставил всех
сидеть на своих местах, потребовал себе водки. С бокальчиком в руке обвёл
присутствующих строгим взглядом.

- Из-за вас…. Из-за таких, как вы.… – Верховный
Главнокомандующий нахмурил брови.

У присутствующих вытянулись, позеленели лица. Директор
нашего департамента схватился за сердце (или за карман с сердечными
таблетками?).

- С гордостью говорю, что я – русский человек, -
закончил Президент пафосно и хлопнул водку одним глотком. 
23 июля в 02:14
Анатолий

Он сел, а за столом после непродолжительного столбняка
взорвалось оживление. Офицеры заёрзали, заулыбались, заскрипели стульями. Наш
самый старший крякнул и потянулся к бутылке с водкой. Момент был настолько
душещипательно-волнительный, что и я, расчувствовавшись, замахнул стопку «Смирновской».
Головка моя поплыла, поплыла – все вдруг стали равными и родными. Захотелось
рассказать про мудрого моего помощника – истинного автора успеха, ныне
празднуемого. Наверное, добавив ещё спиртного (уже косился на непочатые рюмки,
строем стоящие передо мной), я бы точно выдал Билли с потрохами, но некто
склонился к моему уху:

- С вами хочет говорить Президент.

Я встрепенулся. Хозяина за столом не было. Человек его
окружения кивнул мне, приглашая следовать за ним.

Первое лицо государства поджидало меня в садовой
беседке. Тихо струился фонтанчик. Кенар скакал по подвешенной кормушке, отгоняя
голубеньких попугайчиков, ворчливо стрекотавших на него. Президент жестом пригласил
присесть.

- Наслышан о ваших способностях, молодой человек.
Сколько вам, двадцать?

- Скоро будет.

- Замечательный возраст! И такой успех. Рад за вас
искренне. И хочу предложить работу не менее интересную, но более масштабную.
Тем более, в ближайшее время в Управлении вас ожидают малоприятные процедуры. В
ЦРУ уже просочилась информация, что в Минобороне России работает гений
аналитических изысканий. Противники вас будут искать, а друзья прятать. Это
скучно и утомительно.

Президент приблизил своё лицо и строго глянул в глаза.

- Советником ко мне пойдёте? Поле деятельности – без
пределов, как и величина благодарности. Никакой кабинетной рутины – контакт
только со мной или ближайшим помощником. Упакуем вас под среднерусского
обывателя – никакая разведка в мире не докопается. Я вам тему, вы – решение.
Ну?

- Согласен.

А что тут думать? Такой шанс! Да мы с моим Билли!  

Короче, я был пьян и смел.

- Ну и отлично! – Президент хлопнул меня по плечу. –
Хотите вернуться к столу?

- Нет, лучше по-английски…

- Тогда поезжайте, устраивайте ваши личные дела, а мы
похлопочем о служебных.

   Президент был прав, говоря о
моих личных делах: они, в отличие от служебных, были неважнецкими. От нас
Добчинский ушёл вместе с Бобчинским. Однажды за столом объявил мой папашка, что
любит другую женщину, что у них растёт сын, который уже ходит и скоро научится
говорить. Бабушка, проникнувшись сутью произнесённого, громко всхлипнула,
укутала нос в салфетку и отбыла на кухню. Потом мама встала из-за стола,
подошла к мужу, поцеловала его в прогрессирующую лысину и сказала:

- Ты правильно поступил, предпочтя любовь
условностям.

И удалилась к себе, красивая, гордая, несокрушимая.
Об этом свидетельствовали её прямая спина и лёгкая походка мастера спорта
художественной гимнастики. Но зеркальные створки двери выдали её, отразив
несчастное лицо в потоках слёз. Я это узрел и в тот же миг возненавидел отца. Не
думаю, что мама любила мужа, сокрушалась измене и предстоящей разлуке. Скорее,
плакала оскорблённая гордость отвергнутой женщины.

Но как он мог! Я сидел надутой букой, не зная, что
сказать. Впрочем, отца, видимо, и не очень-то интересовало моё мнение, по
крайней, в данный момент. Он прихлопнул по столу ладонью, сказал: «Так»,
оделся, вышел из квартиры и не ночевал в ней.

Родители без проволочек оформили развод. Оказалось,
молодожёнам негде жить, и мама великодушно предложила им нашу квартиру. Мы же
перебирались к деду. Генерал написал маме дарственную на московскую жилплощадь
и обосновался на даче. 
25 июля в 02:21
Анатолий

Заглянув туда однажды ненароком, обнаружил бывшую
секретаршу Машеньку в роли хозяйки и двух её очаровательных дочек-двойняшек,
лицеисток. Бесшабашные девицы тут же окрестили меня «племянником» и втравили в
разборки с приехавшими на электричке кавалерами. Мне пришлось
продемонстрировать, как я ловко разбиваю кулаком кирпичи и добавить на словах:

- Ваши бестолковки от такого удара лопнут веселей
арбуза.

Парни поверили и, не дожидаясь обратной электросекции,
пошли ловить попутку. Двойняшек это ничуть не огорчило. Я дал им слово бывать у
деда чаще – «тетушки» понравились. Добираясь до дома, решил жениться на обеих
сразу, чтобы всё хорошее оставалось в семье, не распыляясь. Об этом Билли заявил.
Тот одобрил:

- С точки зрения продолжения рода человеческого,
полигамный брак гораздо продуктивнее.

Ну, вот и договорились.

Произошло событие гораздо печальнее папашкиной измены
– умерла бабушка. Ей в те дни было вдвое тяжелей – к переживаниям из-за развала
семьи добавились тяготы неопределенности собственной судьбы. Все были заняты
своими проблемами и забыли о ней – тихой, скромной, терпеливой. Семья
развалилась на две половинки, и ни одна из них не звала к себе бабушку. Бобчинский
молчал – может, думал, что она, как само собой разумеющееся, останется с сыном
– самым родным ей человеком. Но само собой могло разуметься, что она уедет с
любимым внуком.

Мы увязывали личные вещи и прислушивались к моторным
звукам за окном. Бабушка суетилась, то помогая нам, то садясь в сторонке,
отрешённо и горестно вздыхая. Мама поняла её состояние. Она обняла свекровь,
чмокнула в щеку:

- Вы же с нами, Валентина Ивановна? Что же вы не
собираетесь?

- Да-да, - бабушка всхлипнула и ушла в свою комнату.

Мы подумали – собираться. Вспомнили о ней, когда в
прихожей затопали грузчики. Она сидела у столика, положив на него руки, а
голову откинув к стене. Глаза были открыты, но жизни в них уже не было.

Вещи отправили на новую квартиру. В старой задержались
ещё на два дня,  устраивая бабушкины
похороны.

Гроб стоял на табуретках перед подъездом, когда
подъехал генерал. Он так свирепо зыркнул на бывшего зятя, что бедолага юркнул в
свою машину. На кладбище стоял одинокий, жалкий, под зонтом – моросил дождь. Когда
уехал дед, приблизился к нам и протянул руку.

Я недоумевал – прощения просит, милостыню? Сообразила
мама – и положила в его ладонь ключи от квартиры (у нас двойная дверь). И я
положил свои. Думаю, была бы жива бабушка, и она положила. Вот так мы и расстались.

На девятый день после бабушкиной смерти, мама накрыла
стол положенными яствами, заказанными в ближайшем ресторане. Ждали генерала. Он
обещался, а потом позвонил и извинился – дела. Мы начали угощать друг друга. Позвонил
папашка, и я ушёл с трубкой в свою новую комнату. Отец гулял с маленьким сыном,
приглашал меня присоединиться. Тон мой был до смерти ледяной:

- Вы номером ошиблись, гражданин – отец мой погиб, испытывая
самолёт.

Бобчинский помолчал немного и тихо произнёс:

- Царствие ему небесное.

Добчинский с ним согласился, и оба отключились.

Через полчаса он позвонил маме на домашний телефон и
начал выговаривать, что она настраивает против него сына. Мама включила громкую
связь и слушала, не перебивая.

- Всё? Ты знаешь, а я уже начала говорить любопытным,
что у Лёшки никогда не было отца – он зачат из пробирки.

- Не поменяла ему отчество на Пробиркович? – буркнул зло
отец.

- Как раз над этим думаю.

После их разговора заметил маме:

- Ты строга с ним.

- Так надо. Пусть считает нас неблагодарными – так
ему будет легче оправдать свою вину.
27 июля в 03:14
Анатолий

И такую женщину он оставил! Глупец! Я уже всерьёз
начал опасаться, что никогда не влюблюсь в девушку, имея перед глазами живой
пример женского совершенства.

- Подожди! – смеялась мама. – Вот встретишь ту,
единственную…

На следующий день поехал в институт и написал
заявление. В МГИМО меня не отговаривали – а ведь был лучшим учеником курса.
Выходил из деканата, а уж свеженький приказ о моём отчислении красовался на
доске объявлений. Ну и пусть! Пусть Добчинский малыша своего готовит в
дипломаты.

Жаловался Билли на постигшие несчастья.

- Ты можешь чувствовать боль?                             

- Не знаю. Не задавался целью.

- Шутить ты уже умеешь, научишься сопереживать – и до
человека тебе останется совсем немногого – пару ног да пару рук. Голова у тебя
и сейчас светлее света.

- Человек субстанция несовершенная, хотя вполне эволюционная.
Смертны вы, Создатель,  вот в чём беда, и
этим ограничен потолок вашего совершенствования. Например, твоего.

- Рано ты меня. Я ещё послужу Отечеству.

Мама готовилась лететь в Якутию, собирать стразы на
песчаных отмелях Холодянки  (речка такая).
Я купил ей спутниковую мобилу и наказал, держать со мною связь – после сессии
хотел присоединиться. Благо патрон не заваливал работой, только аккуратно
сообщали из Администрации - на мой счёт перечислена месячная зарплата. Думаю,
Президент ждал доклада ГРУ, о результатах моего прикрытия. Что они там делали в
связи с этим – не знаю. Предложили бы поменять фамилию, имя и отчество –
согласился с радостью.

Всё, что нужно, чтобы натовцы не сели мне на хвост,
сделал Билли. Он вёл с ними свою игру, водил за нос три самых мощных разведки
мира и о результатах своих проделок докладывал мне. Я только диву давался и
гордился своим созданием.

Мамин рюкзак стоял в прихожей, когда мы накрыли стол
на бабушкины Сороковины. Генерал приехал с молодой женой и двумя её дочками.
Поднял тост:

- Не смотря на все происки врагов, число наше растёт
и множится…

Потом подумал, что к усопшей ни то, ни другое никак
не отнесёшь, прервал свою речь, хлопнул стопарик, покосился на женщин, достал
мобилу и с озабоченным видом ушёл смотреть бокс по телеку.

Женщины завели тихую и печальную беседу. Чтобы не
мешать им, зазвал сестричек в свою комнату. Они мигом освоились. Сначала
попросили не сопротивляться, а когда прикрутили меня к креслу, принялись
пытать. К сожалению, в ГРУ мне не прививали терпимости к пыткам. Я мигом
раскололся и тут же пообещал жениться на них, как только достигнут
совершеннолетия. На обеих. На обоих. На обух.

Понукаемый щипками и щекоткой, пел серенады, читал
стихи, трещал анекдоты, объяснялся в любви. Весёлые девицы-палачицы! Но, как ни
странно, они мне нравились. В том, что они были абсолютно похожи, одинаково
одеты и напомажены, таился какой-то шарм….

Мама улетела на следующий день. Мне оставался один
лишь экзамен, но она не захотела ждать.

Захлопнув зачётку с очередным и последним в этом году
«отл», побарабанил ею по костяшкам пальцев, размышляя – сейчас позвонить маме
или дома. Тут позвонили мне. Звонили из приёмной Президента. 
5 августа в 02:17
Анатолий

2

 

В известной беседке произошла революция – волнистые
попугайчики экспроприировали кормушку, а золотистый кенар эмигрировал на ветви
плюща и верещал оттуда о несогласии с Новым Порядком.

Президент кивнул на вазу с фруктами:

- Угощайся.

Его отеческое «ты» польстило моему самолюбию. Патрон
потёр лоб над переносицей.

- Задача будет не из лёгких. Но она назрела. Её
решение необходимо….

Мне показалось, Президент убеждает самого себя.

- Россия обновилась, Россия обновляется, идёт вперёд
семимильными шагами. Отстаёт самосознание нации. И это порождает новые,
усиливает существовавшие центробежные силы. А у центростремительных, увы,
наблюдается обратный процесс…

- Наша с тобой задача, - Президент окинул меня
взором, будто целую рать перед решительным боем, - создать объединяющую идею.
Консолидирующую всех – от мала до велика, от бомжей до олигархов – русских,
татар, якутов, тунгусов – всех-всех-всех, живущих под Российским флагом. Это
понятно?

Я легонько пожал плечами – и да, и нет. Президент
перевёл дыхание.

- Надо, чтобы на мой вопрос: «Мы – Великая нация?»
народ в едином душевном порыве ответил: «Да!».

- Нужна Великая Национальная Идея, - очень раздельно,
почти по слогам произнёс я.

- Именно, - указательный перст первого лица
государства прицелился в мой лоб. – Верно сказано. Вот по этой теме и приступай
к работе. По срокам не тороплю. Ошибки не прощу – её и не должно быть. Приму
как ответ отрицательный результат. Всё, езжай, будешь готов – звони в любое
время.

Он пожал мне руку….

На обратном пути покинул авто далеко от дома.
Захотелось пройтись, заглянуть в лица москвичей – может быть, там найду ответ
на поставленную задачу. Чего хочет вот эта женщина, царапнувшая меня
беспокойным взглядом? Или этот мужчина, чуть не толкнувший меня плечом, а
теперь часто и недоумённо оглядывающийся. Или эти девицы с мороженым в руках,
расступившиеся и хихикнувшие на мой вопрошающий взгляд. Чего они хотят? Спешат
куда-то – куда? Озабочены чем-то - чем?

Медленно вслед за мной поворачивается голова
постового – того и гляди, с резьбы слетит. Наверное, странным ему показался.
Ну, как задержит для выяснения. Если задать ему вопрос – вы постовой великой
нации? – то и в «обезьянник» определит до приезда санитаров….

Дома к компьютеру:  


- Билли, не устал от войн виртуальных – работа есть.

Моё детище в последнее время увлёклось очисткой Инета
от вирусов.

- Весь внимание, Создатель.

Пока добирался домой, кое-что обдумал.

- Мы должны подготовить Президенту очередное Послание
Федеральному Собранию.

- На тему….

- На тему – Великая Национальная Идея.

- Что-то новенькое.

- Придётся потрудиться.…

Решив, что свою лепту в решение поставленной задачи
внёс, занялся обустройством быта. Сессионная возня накопила на рабочем столе и
диване книги, в кухне грязную посуду и пыль по всей квартире. Уборка отняла два
дня. К исходу второго понял – если так бросаться на работу, скоро очень
останусь без неё и помру со скуки. Решил упорядочить трудовой день.

Подъём в шесть утра. До восьми бегаю по парку,
подтягиваюсь на игровой площадке, отжимаюсь, хожу на руках – к великому
удовольствию самых юных «жаворонков», их мам, нянь и бабушек. Потом готовлю
себе завтрак, завтракаю. До двенадцати работаю над задачей Президента. После
двенадцати, отобедав, сажусь спиною на диван часика этак на три. Потом опять к
компьютеру до 18-00. Ужин. До одиннадцати вечера спортивный комплекс – удобное
время: у профессионалов заканчивается рабочий день, собираются любители с
пропусками вроде меня. В 24-00 отбой.
7 августа в 03:08
Анатолий

Это в идеале. На практике:

- Билли, как дела.

- Чисто, Создатель, не единой путной мысли.

- Чем сутки занимался?

- Судя по результатам – ничем.

- Давай вместе думать.

- Давай пораздельности.

- Обижаешь.

- Прости, Создатель. Есть какие мысли – выкладывай.

- В том-то и дело…

- Тогда,  ты
думай, а я буду собирать первичную информацию.

Думать за столом тяжеловато – клонит в сон. Встал,
походил. Забрёл в мамину комнату. Знакомый аромат французских духов царапнул по
сердцу. Я уж отзвонился, похвастал итогами сессии, сообщил, что завален
работой, и на Холодянку вряд ли попаду.

- Не много потеряешь, - радостно сообщила мама. – Тут
комарьё, ночами заморозки, днём – солнечные ожоги. Видел бы ты мой фейс….

- Очень хочу видеть.

На стене висела забытая хозяйкой походная гитара – на
рюкзачном ремешке с голубым бантиком. Взял в руки – запахи дыма костров,
сосновой смолы и ещё чего-то тревожащего душу. Приложился ухом – не шумит ли
прибой. Нет. Звуки надо было рождать. И мне захотелось.

- Билли.

- Что-нибудь надумал, Создатель?

- По теме нет. Открой самоучитель для гитары – под
музыку лучше думается. Как тебе струнный звук, не помешает?

- Нет, Создатель. Думай под музыку.

Через неделю умел брать аккорды и начал пробовать
голос.

- Билли, послушай.

- Увы, Создатель, не доступно.

Я побренчал на гитаре, спел песенку, очень и очень
задорную. Отложил инструмент.

- Ну, как дела?

- Готов подписаться под «умом Россию не понять».

- И только-то за десять дней?

- Увы.

- Сдаваться будем?

- Ни в коем случае – что-нибудь придумаем.

- Ну, думай-думай. Пойду, пройдусь….

Спустился во двор. Он не был мне чужим. Когда-то дошкольником
бегал здесь, играл на детской площадке, в хоккейной коробке. Мама писала свои
диссертации, и бабушка забирала меня к себе, в этот дом. Здесь у меня были
друзья. Вспомнил Жанку. Шустрая девчонка-сверстница  в первый же день знакомства отколотила меня. А
потом всегда заступалась. Где она теперь?

Только подумал – Жанка навстречу. Или не Жанка? Или
Жанка?

- Жанка?

Худенькая девушка с нервным лицом приостановилась,
вглядываясь.

- Алекс? Ну, точно, Лёшка. Привет! Какими судьбами?

- Живу в бабушкиной квартире.

- Соседи, стало быть. Женат, холост? Учишься или
работаешь?

- Учусь, холост. А ты?

- Была, за папуасом. Представляешь, поехала дура к
нему в Черномордию…. Ну, в Африку – куда? куда? 
Людоед оказался. Сынишку отнял, сама еле вырвалась – благо гражданство
не поменяла.

- Жанка, - я был рад встрече и ласково потрепал её по
щеке.
10 августа в 03:58
Анатолий

- Но-но, студент, сначала научись зарабатывать, потом
женись…

- Студенты, стало быть, не в моде?

- За тебя, наверное, пошла – у тебя предки богатые.

- Разошлись они.

- Бывает. Играешь? – Жанка царапнула струны ногтём. –
Приползай вечером в коробку – потусуемся.

У меня совсем не было сексуального опыта, и я подумал
- не плохо бы приобрести его с Жанкой. Она чмокнула меня и ладошкой размазала
след помадный по щеке:

- Пока.

Посмотрел ей вслед, на худой вихлявшийся зад, и мне
расхотелось приобретать сексуальный опыт с Жанкой. Однако ради вечернего
рандеву перекроил распорядок дня – после адмиральского часа укатил на
тренировку. Вечером спустился во двор.

- Алекс вернулся, - представила меня Жанка кучке
молодых людей лет от пятнадцати до двадцати, оккупировавших перед закатом
хоккейную коробку.  

Я не увидел знакомых лиц – мне тоже не обрадовались.
Девицы курили в кругу, дрыгали ногами, крутили попами. В другом кругу ритмично
поводили плечами парни. Музыкально оформляли тусовку два гитариста – один в
полосатой майке десантника, у другого на предплечье рядом с якорем темнела
наколка – КТОФ. Кивнул на них Жанке и, получив Высочайшее Позволение,
перебрался на скамейку к оркестровой группе. Послушал, попробовал и
присоединился. Десантник хмыкнул неопределённо, моряк кивнул ободряюще….

Перед сном: 

- Билли, как дела?

- Пытаюсь создать математическую модель человека.

- Думаешь это возможно? А для чего?

- Чтобы понять, чем он дышит, о чём думает, чего
хочет.

- Я тебе и так скажу – дышит кислородом, думает о
сексе, хочет денег.

- Умно.

- Ну-ну, трудись-трудись….

Следующий мой вечерний визит в хоккейную коробку был
менее удачным. Возможно, сказалось отсутствие Жанки – она работала официанткой
в ресторане и отдыхала только по понедельникам. Лишь уселся на оркестровую
скамейку, ко мне подошли трое.

- Ты зачастил, чувак. Если хочешь прописаться –
проставляйся.

Ни тема, ни тон их речи мне не понравились. Я
покосился на коллег по музыке. Десантник отвернулся с отсутствующим лицом.
Моряк увлёкся пятнышком на брюках. Понял: подошедшие – люди в авторитете.

- Ты кто?

- Сорока.

- Где хвост оставил?

- Шутник? Сейчас очки пропишу – увидишь.

Очки, в смысле, затемнённые – «фонари» скрывать.

- Кто-то был бы против – я никогда. Сейчас вернусь.

Мамину гитару некому доверить, понёс домой.

- Не вернёшься – не обидимся, чувак.

Дома повесил на место инструмент, поменял прикид на
попроще – предстоящие «танцы» пыльными быть обещали. Кинул взгляд на компьютер
- моё детище трудилось, не покладая рук. Эх, Билли, Билли, думаешь, как
осчастливить человечество, а оно собралось меня бить.

Включил освещение коробки и вышел в её центр.
Похрустел шейными позвонками, пощёлкал ключицами, попрыгал, разминаясь.

- Ну, смелее. Где тут известный окулист?

Вышли двое. Сорока кинул локти за спиной на заборчик
коробки и ноги скрестил во фривольной позе. Ухмыляется, цирка ждёт. Ну, будет
цирк. 
13 августа в 03:35
Анатолий

Бить я их не бил – злости ещё не было. Ловил на
контрприём и аккуратно укладывал на газон. Один вооружился кастетом.

- Убери – ручонку сломаю, - предупредил я.

Он не послушался, а я не сдержал слово – поймал его в
атаке, чуток помог ускориться, и он обрушился головой на ни в чём неповинный
заборчик. Затих. Наверное, ушибся. Да как бы шею не сломал. Коробку тоже жалко.


- Чё глазеете? А ну гурьбой – Сорока пинками и
тычками гнал на меня толпу подростков.

- Смелее, смелее, - подбадривал и я.

Крутился, как белка в колесе, аккуратно ронял их наземь
в стиле айкидо и никого не ударил. Девчонки ахали, визжали – думаю, что от
восторга.

Вдруг знакомый и любимый голос, лёгкий плеск ладошек:

- Браво-брависсимо! Ты ещё в детский сад не забудь
заглянуть.

Мама! Мамочка! Здесь? Приехала!

Я бросился на остатки сильно поредевшего воинства –
у, гады, порешу! Парни врассыпную. Исполнил кульбит на прощание – это для девиц
– перемахнул заборчик, подхватил маму на руки, закружил, понёс домой.

Она:

- Рюкзак, рюкзак – там все сокровища!

Прихватил и рюкзак.

Мы пили чай.

- Колотун-бабай сейчас в Якутии.

- Это в июле-то?

- Представляешь, утром всё бело от инея. Солнце
встанет – роса блестит. В полдень жара. Ночью у костра греемся – в палатке даже
в спальном мешке не заснёшь. Попростывали все - решили свернуться. Смотри, что
привезла….

Среди якутских трофеев сверкал алмаз. Настоящий. Не
силён в каратах – стекляшка в полногтя мизинца.

- Место запомнила? На следующий год рванём вдвоём,
нароем-намоем, богатенькими будем.

Неделю мы разбирали мамины трофеи. Она из дома носа
не кажет. Он у неё, и лоб, и щёки, и даже шея в красных пятнах. На руках – о,
ужас! – «цыпки».

- Это от ледяной воды, - жаловалась мама. 

Втирала кремы в кожу и сетовала:

- Кабы до учебного года зажило.

Пили чай.

- Ма, что такое русский народ?

- Здрасьте-приехали. Школу забыл?

- Нет, ты скажи не по-учебному - как сама понимаешь….

- На эту тему можно говорить до бесконечности. Есть
такая теория: будто Земля -  живой
организмом. Там русским отведена роль нервов – вся боль планеты проходит через
нас. Никто так не может чувствовать и переживать. Достаточно?

- Интересно.

Интересная мысль! Надо Билли подсказать. Хотя, если
это зафиксировано в Инете, ему и без меня доступно.

Следующий свой визит в коробку приурочил к Жанкиному
выходному. Но сначала подготовился – сделал заказ в ближайшей кафешке. Сидел с
гитарой на своём месте – купил новую, покаявшись маме. Народ потихоньку
подтягивался. Жанка.

- Наслышана, наслышана. Герой! Тема есть на миллион –
чуть позже. А это что за дела?

Во двор вошла «фура» и начала разгружаться. Ребята в
униформе «Макдоналдс» таскали в коробку пластиковые столики, стулья, накрывали
яствами, питьём.

- Совсем онаглели буржуины! Ну, я им щас….

Удержал Жанку за руку:
16 августа в 03:31
Анатолий

- Это проставляюсь я.

- Ты? Ну, дела.

Подружка моя не смогла устоять на месте, шмыгнула к
девчатам, потом к ребятам.    Сервировка
ещё не закончилась, мои вчерашние недруги, а теперь, уверен, друзья не разлей
вода, рассаживались за столики. Впрочем, они внесли свою поправку – сдвинули их
вместе. Сорока с подручниками не появился – то ли заняты были, то ли
проигнорировали попытку примириться. Морячок с десантником пожали руку. Мы
ударили по струнам, а девчонки накрыли нам в «оркестровой яме». Спиртного не
было, но народ веселился от души. Притащили колонки, протянули удлинитель,
подключили микрофон караоке  - от желающих
спеть отбоя не было.

В разгар веселья Жанка подошла с незнакомой
миловидной девушкой.

- Алекс, знакомься – Даша.

- Даша, - прошелестели пухленькие губки.

Я кивнул – усвоил, мол.

- Алекс, девушке надо помочь. Сорока и с неё проставы
требует. – Жанка округлила глаза. – Натурой.

Я бросил на Дашу любопытный взгляд – глаза большие,
синие, грустные, строгие, прекрасные.

- А что? Здоровое чувство к красивой девушке.

- Не пошли. Лучше скажи – поможешь?

- А что надо-то?

- Ну,… скажи, что это твоя девушка… Кто сунется –
сразу по рогам.

- Легко.

Жанка покосилась подозрительно:

- Только вы не очень-то заигрывайтесь. Помни, Алекс,
ты – мой.

Чуть позже взял микрофон в руки и объявил, что следующая
песня исполняется для любимой девушки. Коллеги мои играли, а я пел и, как
заправский эстрадный артист, выделывал в коробке танцевальные па.
Подвальсировал к сидящей за столом Даше и чмокнул её в щёчку – чтобы всем всё
стало ясно….

Дома признался:

- Билли мне нравится одна девушка.

- Давно пора, Создатель – пик твоей сексуальности уже
позади.

- Я серьёзно.

- Я тоже….

Дашу увидел дня через три после нашего знакомства.
Она плакала, закрывая лицо ладонями. Прихватили её у подъезда Сорока с
известными уже приятелями. Кровь ударила мне в голову. Сработал инстинкт
далёких и диких предков – не жалея живота своего, защищать самку и детёнышей.

Разрывая одежду о кусты акации, полетели на клумбу
приятели Сороки, он попятился.

- Тебе разве не сказали, что Даша – моя девушка?

- Н-нет, - он пятился и отчаянно боялся, боялся всеми
клетками своего организма.

- Ну, извини – буду бить тебя непредупреждённого.

- Не надо, - попросил Сорока.

- Не надо, - попросила Даша.

- Проси прощения, урод.

- Слышь, ты, прости.

- Не так, - схватил Сороку за нос, прищемил его
большим и указательным пальцем. – На коленочки встань, на коленочки.

Манипулируя Сорокиным клювом, поставил его на колени:

- Клянись, что больше не будешь.

- Не буду, - гундосил шишкарь дворовый.

- Отпусти его, - попросила Даша.

- Брысь, - сказал я, отпуская. 
19 августа в 21:00
Анатолий

Сорока так и исполнил, как услышал – не встал и
побежал, а сначала на четвереньках шлёп-шлёп-шлёп, а потом встал и побежал. Я
понимал, что нажил себе смертельного врага, но насколько он мог быть опасен, не
представлял.

- Ты куда?

- В институт – документы подавать.

- В какой?

- Медицинский.

- Знаешь где? Позволь, провожу.

Даша была не против, чтобы я её проводил. Мы поехали
на такси. Но до этого я подарил девушке мобильник.

- Дай мне твой номер.

- У меня нет телефона.

- Нет телефона? А паспорт есть? Давай сюда.

Затащил Дашу в ближайший маркет и купил самую
навороченную мобилу.

- Умеешь? Ничего, пощёлкаешь клавишками, научишься.

Набрал её номер. Даша вздрогнула, когда из сумочки
полились соловьиные трели.

Конкурс в мед обещал побить рекорды все.

- Прорвёшься?

- Не знаю. Надо пробовать.

- Может, лучше на платное?

Потянул девушку к крайнему столику приёмной комиссии.

- Что сдаём на платном отделении?

Женщина в огромных роговых очках подняла на нас
строгий взгляд.

- Кроме денег – собеседование.

- На предмет?

- Бывают люди совершенно несовместимые с медициной.

- Мы желаем поступить.

- Оба?

- Нет. Вот, девушка.

- Сдайте в кассу пятьдесят тысяч рублей и с
квитанцией об уплате, документами подходите за направлением на собеседование.
Не пройдёте – деньги вам вернут.

- Пятьдесят это за год?

- За год.

- А за весь курс – до диплома.

- Умножать умеете?

- Столбиком.

- Умножьте на шесть.

- Кредитку в оплату примите?

Женщина подняла очки на лоб, внимательно посмотрела
на меня, потом на Дашу, потом снова на меня. Она подумала, столичный балбес
прикалывается над доверчивой провинциалкой.

- Кредитки в оплату не принимаем. Наличку…

- Перечислением можно? Дайте расчётный счёт.

Даше:

- Подожди пять минут, я с банкомата перекину.

Перед столиками приёмной комиссии суета, очереди. Даша
одиноко и очень принуждённо стояла у последнего. Строгая очкастая женщина ей
что-то выговаривала, и моя подопечная согласно кивала головой. Мне улыбнулась
вымучено.

- Готово, - я вернул квиток с реквизитами и с ним
квитанцию банкомата.

- Надо проверить, - регистратор приёмной комиссии
покинула свой пост и удалилась.

Мы ждали её минут двадцать, посматривая и обсуждая суетящихся
абитуриентов, их мам и пап. 
22 августа в 12:47
Анатолий

- Всё в порядке, - регистратор строго и с обидою
взглянула на меня, приглашая Дашу к столу написать заявление, заполнить анкету.


Покинув стены Альма-матер со змеёй, любительницей
выпить, мы облегчённо расхохотались.

- Это дело надо обмыть.

И Даша согласилась.

Остаток дня мы кувыркались на аттракционах, катались
на пароходике, стреляли в тире. Мамин звонок настиг в кафе-мороженое.

- Ты где?

- В Робине с Бобином.

- Где? С Бобчинским?

- Нет, с красивой девушкой.

- Шибко красивой?

- Глаз не отвести.

- Вези домой, у меня есть, что к столу подать.

У Даши была масса женских достоинств, и напрочь
отсутствовало чувство противоречия, так раздражавшее меня в девушках. Уговорить
её пойти к нам в гости и познакомиться с мамой не составило труда.

Выбирали торт-мороженое.

- Мы тут веселимся, объедаемся, а твою маму кто
угостит?

- ?

- Девушка, - позвал работника кафе, - вот этот торт
вы можете доставить по указанному адресу?

На её кивок Даше:

- Диктуй.

Девушка принесла открытку:

- Можете черкнуть пару фраз.

И Даша написала:

- «Мамочка, я поступила!!!»

Мама у порога бесцеремонно схватила Дашу за руки и
потянула на свет под люстру.

- Ну-ка, ну-ка, ну-ка…. Какая хорошенькая!

Она чмокнула Дашу в щёчку. Та засмущалась и
развеселилась одновременно.

Мы накрыли стол в гостиной. Я поклевал немножко из
тарелочки, пересел на диван, взял гитару – дам надо развлекать.

- Утро туманное, утро седое, нивы печальные, снегом
покрытые… - опустил голос в доступные мне басы.

Мама поднялась, обняла Дашу за плечи, чмокнула в
щёчку:

- Всегда мечтала иметь такую прелестную дочку, а
родился вот… Шаляпин.

Её ласковый взгляд не соответствовал укоризненным
словам – меня она тоже любила.

Засиделись допоздна. Мама сменила меня – исполнила
несколько классических романсов, потом таёжно-походных. Мы с Дашей подпевали:

- Милая моя, солнышко лесное…

Хором пели:

- Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались….

Провожая Дашу домой – она жила в соседнем подъезде на
втором этаже – поцеловал у её дверей. Она стояла покорная, поникшая, не
тянулась ко мне – и я не решился продолжить…. 


Был на тренировке, когда в нашу дверь позвонили. Мама
распахнула, схватила Дашу за руки, потянула вглубь квартиры:

- Дашенька! Как я рада!

Следом вошла её строгая мама.

- Моя мама – Надежда Павловна, - представила Даша. 
25 августа в 03:57
Анатолий

- Потрудитесь объяснить, - строго сказала Надежда Павловна,
- что всё это значит? На каком основании ваш сын делает такие дорогие подарки
моей дочери?

Она выложила на стол мобилу и направление на
собеседование с подшитой квитанцией об уплате трёхсот тысяч рублей за обучение
в мединституте.

Мама недолго недоумевала:

- Вообще-то я не в курсе, но мы сейчас всё выясним.

Она набрала мой сотовый и включила громкую.

- Алекс?

- Да, мама.

- Вчера ты приводил в гости  девушку Дашу.

- Да, мама.

- Я хочу знать, как ты к ней относишься.

- До вечера не терпит?

- До вечера не терпит.

- Я очень люблю её и хочу на ней жениться.

- Знаешь как?

- Нет, но надеюсь, ты мне поможешь.

- Помогу, конечно. Слушай сюда. Позвони друзьям в Кремлевскую
Администрацию, закажи контрамарку в Большой на четверых….  День уточним позднее. Ещё купи колечко,
золотое с бирюзой. Если Даша примет его – считай, девушка просватана, готовься
к свадьбе.

- А если не примет?

- Плач и добивайся.

- Наука.

- А ты думал. Ведь «жена не рукавица, с белой ручки
не смахнёшь и за пояс не заткнешь».

- Ладно, всё сделаю, как ты сказала. Только почему
звонишь с домашнего? И, наверное, громкая включена? Даша, привет! Вечером
увидимся?

- У нас её мама.

Я кашлянул.

- Надежда Павловна, - подсказала мама.

- Уважаемая Надежда Павловна, у вас прекрасная дочь,
и будет, уверен, достойный зять.

Окончив переговоры, мама повернулась к гостям и
развела ладошки.

- На все вопросы даны ответы? Тогда давайте пить чай.


Даша прятала от женщин смущённый, брызжущий радостью
взгляд.

Всё сделал, как сказала мама. После театра пригласил
дам в ресторан. Это было то самое заведение, где мы воевали с курносой кавказской
братвой. Я молил Бога повторить ситуацию, но он, увы, не пожелал услышать.  

Прокашлявшись, встал.

- Надежда Павловна, я люблю вашу дочь и прошу у вас
её руки.

Не дожидаясь ответа, обратился к Даше.

- Милая, если у меня есть хоть какая-нибудь надежда добиться
твоей взаимности, прими, пожалуйста, этот скромный подарок.

В чёрной атласной коробочке сверкало огнями золотое
колечко с бирюзой.

Дома первым делом поделился новостью:  

- Билли, я женюсь.

- Счастливый.

- Не завидуй – тебе тоже что-нибудь придумаем. Что
есть по существу задания?

- Ни-че-го.

- ?!

- Математическая модель не работает – люди, народы,
государства получаются какие-то идеальные, а так не бывает. Столько трудов, и
всё напрасно.
28 августа в 03:35
Анатолий

- Не паникуй! В науке не бывает напрасных трудов.
Отрицательный результат – тоже результат. Пойдём дальше?

- Пойдём….

Отношения наши с Дашей были чистыми-пречистыми.  

- Слушай, у меня совсем нет сексуального опыта, -
признался как-то.

- У меня тоже, - и она.

Больше этой темы не касались. Но вот однажды… Встретились
во дворе случайно - я возвращался с тренировки, а Даша  … не знаю. Поднялись ко мне.

- Погоди, душ приму – в спорткомплексе ремонт
затеяли.

Даша ткнулась носиком в мою грудь.

- Мне нравится запах твоего пота.

Я поднял её личико и поцеловал. После душа предложил
Даше массаж:

- У мамы есть замечательные кремы, а у нас в
спорткомплексе профессионалы-массажисты - кое-чему у них научился.

Уговорил Дашу раздеться и лечь на тахту. Освободил
спину от бретелек бюстгальтера и полупрофессионально размял её, втирая крем.

- Позволишь?  -
потянул вниз резинку трусиков.

Даша без слов приподняла таз.

Касаясь её ягодиц, бёдер, лодыжек, гнал прочь мысли и
желания, но меня уж лихорадило. Закончив со ступнями, прохрипел:

- Повернись.

- Ой, - Даша повернулась и закрыла глаза ладошками.

Но руки её мне тоже были нужны – я их размял, растёр
и разогрел. Даша лежала передо мной в первозданной красе, пряча девичий стыд
под дрожащими ресницами. Я массажировал ей груди, живот, низ живота,
наслаждался Дашиной доверчивостью и проклинал свои трясущиеся руки.

- Всё, - сказал, поцеловав большой пальчик её
восхитительной ножки. – Ты жива?

- Иди сюда, - Даша протянула ко мне руки….

Жизнь прекрасна!

Ярмом на душе висела неопределённость с заданием
Президента.

- Ма, а почему возникают центробежные силы в
государстве?

- Это, сын, пережитки прошлого – от натуральности
хозяйствования. Каждый регион имеет или стремиться иметь самодостаточную
экономику. Бухаются средства, отрываются ресурсы – и не смотря на все затраты,
мы выращиваем хлеб на Северном Урале и делаем станки на Кубани. Поворачиваем
реки вспять, обводняем пустыни. Природа отвечает катаклизмами. Вечный бой….

Бегом к компьютеру:  


- Билли, это важно, это то, о чём мы с тобой забыли.

- О чём?

- О чём говорил Президент - центробежных и
центростремительных силах общества.

Я передал ему мамины мысли. Билли повеселел:

- Это интересно.

- Начнём сначала?

- Нет, я загоню это в матмодель как поправку….

В науке так бывает: копится информация, копится-копится.…
Как снег на крутом склоне горы. Достигает критической массы. Тогда достаточно
слабенького толчка, последней крупицы, и она приходит в движение, несётся вниз,
набирая скорость. Не буду стращать лавинами, скажу проще: однажды я проснулся
автором той самой идеи, за которою мировая пресса окрестила нашего президента
Великим Русским Реформатором.

Всё гениальное просто. Мы с помощником бились,
напрягали интеллект, а решение лежало на поверхности. Оно было настолько
очевидным, что теперь диву даешься, как ноги-то не переломали, запинаясь. 
31 августа в 03:53
Анатолий

Взяв за основу устранение истоков центробежных сил
общества и создание благоприятного климата центростремительным, мы с Билли
словами Президента в ежегодном Послании Федеральному Собранию предложили
провести глубочайшую дифференциацию регионов, в плане  рационального использования природных ресурсов
и климатических особенностей. Если грубо – пусть Кубань выращивает хлеб, а Урал
варит металл и производит из него машины. Использовать богатства и особенности
климатических поясов и устранить всё наносное, затратное. Вернуть Природе
первозданную красоту, вернуть человека в статус дитяти её, а не
преобразователя, читай – курочителя, ломателя, разрушителя.

Эта мысль стала красной нитью Послания. Между строк
читалось – дифференциация хозяйственных приоритетов регионов, как ответную
реакцию повлечет за собой интеграцию их (регионов) в общегосударственный
экономический уклад….

Такая модель построения экономики адекватна для
любого государства. Но мы будем первыми! Для этого есть все необходимые
предпосылки: объективные – богатейшие природные ресурсы, относительная
незагаженность среды, достаточный научный и производственный потенциал и
огромные средства Стабилизационного Фонда. Субъективные – толковый ищущий
Президент, созидательное Федеральное Собрание, и талантливый народ, давно
жаждущий настоящего дела….

Билли родил этот документ ночью, не стал дожидаться,
пока я продеру глаза, и распечатал его на принтере.

Я прыгал на одной ноге, натягивая тренировочные брюки
для утренней пробежки, когда вдруг почувствовал – что-то произошло. Огляделся.
Из пасти принтера торчал ворох бумаги, а желтый глазок процессора впервые за
последние три месяца не горел – Билли отдыхал. Не веря своему счастью,
осторожно потянул листы. Кинул взгляд на заголовок и забыл об обязательной
пробежке….

Не было ещё восьми, я позвонил Президенту. Патрон тоже
не спал. Более того, он ехал в аэропорт, намереваясь отлететь в Австрию. Сказал,
что задержит вылет, и послал за мной машину. Взглянув на объем труда и его
заглавие, хмыкнул.

- Хорошо, - сказал он. – Я почитаю это в воздухе.

Позвонил в тот же день из Вены.

- Меня зацепило. Что-то есть – буду думать. А пока
отдам специалистам – пусть критику наведут. В любом случае спасибо – отдыхайте,
устраивайте свои личные дела….

На этот раз Президент не предугадал неурядицы моей
личной жизни, он их накликал.

Откуда взялся этот проклятый инвалид? Впрочем, что я
говорю – он жил в нашем доме на одной лестничной площадке с Дашей задолго до её
приезда. Они общались ещё до её знакомства со мной. Даша недавно была на дне его
рождения. Сама рассказала. Я и не ревновал: инвалид – какое может быть сравнение!
А этот неходячий сверстник моей невесты переиграл меня в борьбе за её сердце по
всем пунктам.

Загадали с Дашей: как только я закончу свой труд
(Великую Национальную Идею), мы идём узаконивать наши отношения. После звонка
Президента, я набрал Дашу по мобильнику.

- Всё, любимая, я твой на веки вечные.

В тот же день мы подали заявление в ЗАГС. В тот же
день Даша сообщила своему неходячему приятелю, что выходит замуж. И в то же
мгновение этот «огрызок» пошёл в наступление на наше счастье. Он схватил Дашу
за руку, припал к ней губами, разразился стенаниями в потоках слёз. Клялся, что
любит, что жизни не чает и, наверное, тот же час с нею покончит.

Он был инвалидом от рождения. Его родители заняты
бесконечными разборками – кто кому испортил жизнь. Да и не было у них средств
лечить своего парня. Поэтому Даша стала единственным шансом. По большому счёту
судить, он через неё подбирался ко мне, точнее, к моим финансовым возможностям.
Но мы были тогда молоды и наивны. Мне тогда было бы проще откупиться оплатив
ему новые ноги - несчастному помог и Дашу уберёг.  Да кабы знать…. 
3 сентября в 07:59
Анатолий

Она прибежала ко мне вся в слезах – наш брак погубит
хорошего, несчастного, ни в чём не повинного человека.

- Не бери в голову: что-нибудь придумаем, - был мой
ответ.

Но для дум на подобные темы меня в те дни просто не
доставало. Обласканный благодарностями Президента, я плавился в лучах самомнения.
Послание наше раскритиковали специалисты чуть-чуть по форме и не нашли изъянов
в содержании….

Я был в эйфории.   

- Билли, ты – гений.

- Мы – гении, Создатель….

Эйфория сыграла со мной злую шутку. Господи, как я
проклинаю себя за тот проступок. Всё бы отдал, чтобы не случилось того, что
произошло. Но, увы, воробушек выпорхнул – и я потерял возлюбленную.

Шёл к ней. На площадке подъезда мой соперник в
колясочке. Господи, убогий недолюбок против фаворита Президента – какое
сравнение!

Я склонился к его бледному остроносому лицу:

- Если ты, огрызок, будешь забивать голову моей
девушке, я оторву тебе и руки. Просекаешь?

- Да, - пролепетал он, страх плескался в его глазах.

И вдруг лицо его напряглось, глаза постеклянели,
тонкие губы вытянулись ниточками.

- Да пошёл ты….

- Что?!

Я легонечко встряхнул его коляску. Уверяю, чуть
только коснулся. Далее всё произошедшее – его подлая импровизация. Потому что
он видел то, чего не видел я - за моей спиной открылась подъездная дверь, и
вышла Даша. А он опрокинулся вместе с коляской.

- Женя! – крикнула Даша и, оттолкнув меня, бросилась
на помощь.

Я готов был сквозь землю провалиться и пятился к
подъезду.  Инвалид умело сымитировал
отключку сознания. Даша подняла его голову на свои колени, гладила лоснящиеся
волосы:

- Женя, Женечка, что с тобой?

Она швырнула в меня мобильник.

- Убирайся! Видеть тебя не хочу.

Мой подарок летел в моё лицо. Я увернулся, и он
разбился о бетонную стену, брызнув осколками к ногам. Что оставалось делать?
Упасть на колени? Просить у Жеки прощения? Это было не по силам. И я ушёл.

Упал дома на диван и не поднимался с него несколько
дней. Конечно, не буквально понимайте. Просто лежал, отвернувшись к стене, и
ничем не интересовался. Не слушал выступление Президента в Федеральном
собрании. Его Послание транслировали все центральные каналы. О том, какой
резонанс оно вызвало в обществе, какой шум пошёл по миру, рассказывала мама.
Она держалась очень деликатно - не расспрашивала, не советовала. Считала -
время лечит любые раны.

- Если вам суждено быть вместе, вы обязательно будете,
пусть даже в шаге от черты последней.   

Легко маме рассуждать, а меня буквально коробило и
плющило, колотило-лихорадило, стоило подумать, как безногий инвалид ласкает мою
Дашу. Я ждал, надеялся и верил, что произойдёт чудо, и Даша вернётся ко мне. Звонил
в дверь, которую открывала Надежда Павловна и строго отвечала:

- Даша, конечно, дома, но она не хочет вас видеть.

Я любил эту девушку безумно, но условности воспитания
не позволяли врываться в квартиру, оттолкнув несостоявшуюся тёщу, и требовать
ответа. Впрочем, ответ был дан – вас не хотят видеть. Мучился и не знал тогда,
как легко женщины переворачивают прочитанные страницы и идут навстречу новым
ощущениям….  
6 сентября в 03:17
Анатолий

События, между тем, развивались стремительно и непредсказуемо.
Даша перепродала своё оплаченное право обучения в мединституте и на вырученные
деньги увезла Жеку на Урал в Илизаровскую клинику.

От этой информации лопнуло терпение моей мамы. Она
практически силой притащила к нам Надежду Павловну и устроила ей пристрастный
допрос. Моя несостоявшаяся тёща была печальнее самой печали.

- Это у неё от отца, погибшего на таджикской границе.
Он был готов отдать всё и саму жизнь ради товарищей.

Я вспылил:

- Стало быть, я – жертвенный материал? Меня в расход,
чтоб хорошо было Дашиным приятелям?

По щекам сильной, строгой, суровой женщины Надежды
Павловны потекли слёзы.

Мама топнула ногой:

- Оставь нас!

Ну и, пожалуйста!

Хотел хлопнуть дверью, но мельком заметил: обе
женщины, обнявшись и уткнув лица в плечи, рыдали в два голоса.

Время шло….

- Надо жить, - сказала мама.

И я возродился к жизни. Вновь стал посещать
тренировки. В понедельник взял гитару и спустился во двор. То, что поведала
Жанка, повергло меня в шок. Меня «колбасило» после этого ещё две недели.
Буквально выл, рычал, кусал свои руки от собственного бессилия.

Перед отъездом Даша призналась Жанке, что беременна
моим ребёнком, что очень любит меня, что Жека – это её гражданский долг. Она
его обязательно вылечит и, если он захочет, выйдет за него замуж.

- Что ты бесишься? – наехала мама строго. - Поезжай,
найди Дашу, вылечите этого парня и возвращайтесь домой.

- С инвалидом я не буду биться из-за девушки. Даже
если эту девушку зовут Даша.

- Почему?

- Это мой гражданский долг….

Сел за компьютер. 


Билли:

- Что за горе, Создатель?

Я поведал.

- Успокойся и спать ложись – что-нибудь придумаю.

Через пару дней Билли попросил оплатить вебсчёт.
Сумма приличная, чтобы не поинтересоваться – для чего?

- Для чего?

- Жалко стало?

- Это ж половина Президентского гранта за
«Национальную идею».

- Я имею на неё право?

- Конечно.

- Плати….

Перечислил деньги на указанный счёт, а назначение его
узнал гораздо позже, когда вернулся с Курил. 
Но Вам расскажу сейчас.

Разыскал Билли Жеку в Елизаровке. И ещё фирмочку одну
в Москве, подвязывающуюся на организации корпоративных вечеринок, дружеских
розыгрышей и не дружеских тоже. К ней на счёт ушли мои денежки. И с некоторых
пор в уральской клинике стала попадаться на глаза выздоравливающему Жеке одна известная
артисточка. Роман меж них возник. И убежал наш куракин с новой дамой сердца на
Кавказ. Правда, не тайком. Даше он открылся, глядя прямо в глаза:

– Не желаю связывать свою молодую перспективную
судьбу с женщиной, носящей под сердцем чужого ребёнка.

Такие дела…. 
9 сентября в 03:39
Анатолий

3

 

Циклон шёл широким фронтом с востока на запад вопреки
всем правилам и нормам. Меня он спешил с самолёта в Новосибирске. Администрация
аэропорта объявила о задержке всех рейсов как минимум на два дня, предложила
список пустующих мест в городских гостиницах и даже автодоставку до них.
Желающих приютиться в комфорте оказалось много, и ещё несколько самолётов было
на подлёте.

Решил не конкурировать, а стойко перенести тяготы и
лишения портовой жизни. Пообщался с Билли посредством ноутбука.

- Как дела?

- Собираю первичную информацию.

Зная обстоятельность своего помощника, не удивился
набившему оскомину ответу. Нам поручено разработать план мероприятий
преобразований конкретного региона России согласно тем задачам, которые
поставил Президент Федеральному собранию, Правительству и всему народу. Для
этого надо было изучить климатические особенности и сырьевые ресурсы, выявить
рациональное зерно, в которое следует вкладывать средства, удалить всё
наносное, затратное. Итоговым документом должно стать экономическое обоснование
перспективного развития региона, то есть, сколько средств и на какие цели потребуется.
Всё это вменялось мне в обязанности, правда, на правах консультанта.    Интересно также было посмотреть, как это
будет получаться на практике.

По заданию Президента и собственному желанию летел на
восток….

- Билли, чем Курилы будут процветать?

- Морепродукты, энергетика, туризм.

- Первое и последнее понятны. Энергетика?

- Неисчерпаема.

- ?

- Солнце, воздух и вода.

- Билли, ты чем так сильно занят – из тебя каждое
слово приходится тянуть?

- Создатель, это ты сегодня тормозишь. Укачало в
полёте?

- Давай по делу.

- Три тысячи часов в году светит солнце – лучевые
батареи имеют право на жизнь?

- Имеют. Ветры дуют постоянно.

- И самая высокая в мире приливная волна.

- Огромная масса воды ежедневно туда-сюда, туда-сюда
– грех не воспользоваться.

- Ожил, Создатель? Может, в шахматишки сгоняем, пока
скучаешь, время коротаешь?

- Тебе нравится меня разделывать?

Эти слова, забывшись, произнёс вслух.

- Что? Что вы сказали? – рядом встрепенулся дремавший
в кресле мужчина.

- Ничего, - захлопнул ноутбук и отнёс его в камеру
хранения.

Пообедал в ресторане. Вышел на свежий воздух,
посмотреть, кто украл солнце? Прогрохотал, садясь, самолёт. Будто реверсивный
след за ним - закружились облака. Ветер усилился. Вот он, накликанный циклон.
Снежные хлопья, ещё не касаясь земли, стеганули по зеркальным стенам, и они
задрожали.

- Гладышев! Алексей!

Я обернулся. На ступенях аэровокзала приостановился
мужчина с пакетом в руке. Что-то узнаваемое в изрытом оспинами щеках, сбитом на
бок почти армянском носе.

- Не узнаешь? Я под дедом твоим ходил, в Управе…

Да, с этим человеком я где-то встречался. Возможно в
ГРУ. Возможно в отделе деда, где немного поработал программистом.

- Какими судьбами? – он протянул руку. - Шпионские
всё страсти? Не спешишь? Пойдем, поболтаем – вон мой мотор стоит. Сейчас снег
повалит. 
12 сентября в 03:56
Анатолий

В машине:

- Так и не вспомнил?

Мы вновь сжали друг другу ладони и замерли,
всматриваясь.

- Колянов я, Григорий. Ничего не говорит? Ну да, Бог
мой, не загружайся. Я тебя знаю, знаю, кто твой дед. Из-за этого старого
перхуна и кувыркнулся на гражданку. Теперь таксую. Представляешь, майор ГРУ
десятки сшибает, развозя пассажиров. Дела, брат. Да я без обиды. На тебя, по
крайней мере. Беляшей хочешь?

Я не хотел, но взял и стал жевать без энтузиазма –
как бы чего не подумал.

Ему было лет сорок пять на вид. Возможно он майор, и
служил в разведке. Возможно, мы пересекались где-нибудь в коридорах, но в делах
никогда. Это я помнил точно.

- Служишь? – поинтересовался он.

Я пожал плечами – о службе не принято.

- Ну, дела, - это он о погоде за стеклом.

Из здания аэровокзала посыпал народ – пассажиры
последнего рейса – кто на автобус, кто в маршрутки, кто в такси. К нам села
пожилая парочка.

- В город, в гостиницу.

- Покатать? – спросил Колянов. – Поехали, чего тебе
здесь париться?

На обратном пути машину занесло, задом выбросила на автобусную
остановку. Под такси попал чемодан, его владелицу сбило бампером. Никто не
пострадал: чемодан проскользнул между колёс, а девушка упала в сугроб. Мы
подняли её с Коляновым, отряхнули, усадили в салон, потом он сползал за
поклажей. Взялся за руль, а руки его заметно дрожали.

- Вот житуха, бляха-муха! Не знаешь, где сядешь, за
что и насколько. Ушиблись? Сильно? Может, в больницу? А куда? Довезу бесплатно.

Видимо не в сугробе – от вьюги густые длинные ресницы
приукрасил иней. Голос у девушки грудной, мелодичный, волнующий.

- Вообще-то мне в Лебяжье. Знаете? Село такое, сто
сорок километров за город.

   Колянов присвистнул.

- Могу и туда, но не бесплатно.

- У меня только на автобус денег хватит.

- Студенточка? К мамочке под крылышко? Вот она-то и доплатит. Едем?

- Едем, - тряхнула девушка головой.

- Ты с нами? – повернул ко мне голову экс-майор.

- Мне бы обратно.

- Обратно из Лебяжьего.

Город промелькнул огнями, тусклый свет бросавшими сквозь пургу. В поле
стало жутковато. Свет фар укоротили снежные вихри. Ветер выл, заглушая шум
мотора. В салоне было тепло, и Колянов поддерживал неторопливый разговор.

- Так, студентка, говоришь? На кого учишься?

- В инженерно-строительном.

- Курс?

- Четвёртый.

- Скоро диплом?

- Ещё практика будет, технологическая.

- Сейчас на каникулах?

- Да, сессию сдали и по домам.

- Отличница?

- Конечно.

Колянов бросал на девушку взгляды через салонное зеркало и улыбался. Я
скучал рядом. Девушку не видел, в разговоре участия не принимал и думал, что в
кресле аэровокзала с Билли на коленях (ну, правильнее-то – с ноутбуком) мне
было бы уютней.

Прошёл час, прошёл другой. Ветер выл, метель мела, мотор рычал,
прорываясь сквозь заносы. И вот…
18 сентября в 13:26
Анатолий

- А чёрт!.. – выругался Колянов, когда его автомобиль впоролся в
снежный бархан и не пробил его, задрожал на месте, истошно вереща мотором. –
Всё, приехали.

С трудом открыл дверь и вывалился из машины. Пропал в темноте и снежных
вихрях. Вернулся запорошенный, без стеснения ругался матом:

- Вперёд не пробиться. Будем возвращаться.

- Может толкнуть? – предложил я

- Сначала откопаемся.

Бывший майор выключил мотор и выбрался наружу. Вернулся, чертыхаясь
пуще прежнего.

- Иди, толкай, внучок, попробуем.

С раскачки мы выцарапали машину из сугроба. Развернулись. Поехали
обратно. Метель набила снегу во все щели моей одежды. Теперь он таял, и мне
было противно. Я злился на пургу, на Колянова, на своё безрассудное согласие
покататься.

Испортилось настроение и у бывшего разведчика.

- Слышь, как тебя, платить думаешь?

- Люба, Любой меня зовут.

- Да мне плевать. Ты платить думаешь?

- А как я домой доберусь? У меня нет больше денег.

- Ты дурку-то не гони – мне твои гроши не нужны. Дашь мне и моему
приятеля. А хошь, мы тебя вдвоём оттянем – студентки, знаю, любят это.

- Вон деревня, высадите меня. Я отдам вам деньги на автобус.

- Ты в ликбезе своём в уши дуй.

Колянов резко затормозил – я чуть не врезался в лобовое стекло –
выключил мотор. Похлопал дверцами и оказался на заднем сиденье рядом с
девушкой.

- Чего ломаешься, дурёха? Обычное бабье дело – тебе понравится.

- Отпустите меня, - плакала девушка. – Я в милицию заявлю. Вас найдут.

- Я тебе щас шею сверну – повякай ещё.

Он навалился, девушка визжала, пуговицы её верхней одежды трещали,
отлетая. Я не мог больше молчать.

- Слышь, ты, полковник недоделанный, отпусти девушку.

- Повякай у меня, внучок, я и тебе башку заверну.

Я знал, на что способен майор ГРУ, оперативник, но оставаться
безучастным больше не мог. Выскочил из машины, открыл заднюю дверь, сбил с его
головы «жириновку», схватил за волосы. Ударил ребром ладони - метил под ухо в
сонную артерию, да, видимо, не попал.

Он обернулся ко мне, зарычал:

- Урррою, сучонок!

Ударил его в лоб коротким и сильным ударом, тем страшным ударом, от
которого с костным треском лопаются кирпичи. Показалось, хрустнули шейные
позвонки. Майор тут же отключился, выбросив ноги из машины. Девушка выскочила в
противоположную дверь, стояла в распахнутом пальто, без шапочки. Роскошные
волосы трепал ветер. Она плакала, зажимая рот кулаком. Меня она тоже боялась и
пятилась.

- Не бойтесь, - сказал. – Мы не приятели.

- Чемодан… чемодан в багажнике.

Рванул крышку багажника – оторвал какую-то жестянку. Со второй попытки
замок багажника сломался. Подхватил чемодан.

- Бежим.

С дороги сбежали, а полем шли, утопая по колено в снегу. Темневшая
вдали деревня приближалась, вырисовывались контуры домов. Где-то распечатали
шампанское, потом другую бутылку. Я оглянулся. У брошенной машины чиркнули
зажигалкой, и тут же хлопнула очередная пробка.

- Ложись!

Толкнул девушку в снег и сам упал рядом.

- Вы что?
21 сентября в 03:06
Анатолий

- Он стреляет.

Лежать смысла тоже не было – подойдёт и прищёлкнет в упор. Поднялся и
помог девушке.

- Идите впереди.

Закинул чемодан за спину – хоть какая-то защита. На дороге заверещал
мотор. Кажется, уехал. Вот и деревня. Мы постучали в ближайшую избу. Сначала в
калитку ворот – тишина, не слышно и собаки. Перепрыгнул в палисадник,
забарабанил в оконный переплёт. Зажёгся свет. Из-за белой занавески выплыло
старческое лицо, прилепилось к стеклу, мигая подслеповатыми глазами. Я
приблизил своё, махая рукой – выйди, мол, бабуля.

Тем временем, из-за ворот крикнули:

- Хто тама?

- Дедушка, впустите, пожалуйста, - попросила моя спутница. – У нас
машина на дороге застряла. Замерзаем.

Отворилась калитка ворот. Бородатый, крепкий дедок, стягивая одной
рукой накинутый тулупчик на груди, другую прикладывал ко лбу, будто козырёк в
солнечную погоду.

- Чья ты, дочка?

Я выпрыгнул из палисадника, протянул руку:

- Здравствуйте.

- Да ты не одна.… Проходите оба.

Старик проигнорировал мою руку, отступил от калитки, пропуская. На
крыльце:

- Отряхивайтесь здесь, старуха страсть как не любит, когда снег в избу.

Но хозяйка оказалась приветливой и участливой старушкой.

- Святы-божи, в какую непогодь вас застигло.

Она помогла моей спутнице раздеться, разуться. Пощупала её ступни в
чёрных колготках.

- Как вы ходите без суконяшек? И-и, молодёжь. Ну-ка, иди за шторку,
раздевайся совсем.

Дамы удалились в другую комнату. Я разделся без приглашения. Скинул
обувь, которую только в Москве можно считать зимней. Глянул в зеркало,
обрамленное стариной резьбой, пригладил волосы. Протянул хозяину руку.

- Алексей.

- Алексей, - придавил мне пятерню крепкой своей лапой хозяин. –
Петрович по батюшке. Морозовы мы с бабкой.

За шторкой ойкнула Люба.

- Что, руки царапают? Кожа такая – шаршавая. Ничё, ноги потерпят, а
титьки-то ты сама, сама.

По избе пошёл густой запах самогона.

- Слышь, Серафимна, и нам ба надо для сугревчика вовнутрь.

- Да в шкапчики-то… аль лень открыть?

- Чего там – на полстопарика не хватит.

Однако налил он два чуток неполных стакана.

- Ну вот, вам и не осталось.

- Достанем, чай не безрукие, - неслось из-за домашних портьер, и меж
собой, - Одевай-одевай, чего разглядывашь – всё чистое.

Алексей Петрович поставил тарелку с нарезанным хлебом, ткнул своим
стаканом в мой, подмигнул, кивнул, выдохнул и выпил, громко клацая кадыком.
Выпил и я. Самогон был с запашком, крепок и непрозрачен. В избе было тепло, но
я намёрзся в сугробах и не мог унять озноб. А тут вдруг сразу откуда-то из глубин
желудка пахнуло жаром. Таким, что дрожь мигом улетела, на лбу выступила
испарина. Стянул через голову свитер и поставил локти на стол. Голова поплыла
вальсируя.

Дед похлопал меня по обнажённому бицепсу.

- Здоровяк, а ладошки маленькие – не работник.
24 сентября в 14:27
Анатолий

- Почему вы так решили?

- А вот сейчас проверим. Серафимна, ты думаешь кормить гостей?

Шторки раздёрнулись.

- А вот и мы, - провозгласила хозяйка, впуская мою спутницу в кухню. –
Ну, какова? А поворотись-ка.

Люба растянула подол старинной юбки, покружилась и опустилась в
реверансе. Всё это ей прекрасно удалось. Я смотрел на неё, широко распахнув
глаза – спутница моя была прекрасна, несмотря на нелепый прикид. Кожа
безупречно стройных  ног рдела – но это
от растирания. Поясок юбки стягивал удивительно тонкую талию. Ситцевую кофточку
высоко вздымали свободные от привычных доспехов груди. Глаза, губы, ямочки на
щёчках, эта умопомрачительная улыбка.…

Тряхнул головой, отгоняя наваждение. Нет, я не пьян, не настолько,
просто девушка хороша – убеждал себя.

От Любаши не ускользнул мой восхищённый взгляд – взгляд открытый,
чистого и честного парня. Возможно, я ей понравился тоже. А может, просто в
избе больше некого было очаровывать – ну, не деда же, в самом деле, к тому же
женатого. То, что ей нравилось покорять и очаровывать, понять можно было по
искромётному взгляду жгуче-чёрных очей, лукавой улыбке, подвижным губам,
которые, казалось, так и шептали – ну, поцелуй нас, поцелуй.

Красоту моей спутницы заметил и дедок. Он густо крякнул, разливая
самогон из принесённый женой стеклотары:

- Вот за что хочу выпить – так за бабью красу. Помнишь, Серафимна, как
за тобой парни табунились – всех отбрил. Сколько морд покровявил….   Ты чего жмёшься?

Прозвучало почти с угрозой. Я покачал головой и отставил наполненный
стакан. Люба кольнула меня лукавым взглядом, подняла стопочку, чокнулась с
хозяйкой и лихо выпила. Замахала руками, прослезились глаза, но отдышалась.
Выпила бабка. Выпил дед. Все смотрели на меня. Но я был неумолим.

- Не работник, - резюмировал хозяин.

Я погрозил ему пальцем:

- Торопитесь.

- Щас проверим. Ну-ка Серафимна, тащи гуська.

- Да он стылый.

- Тащи-тащи.

Из сенец доставлен был на подносе копчёный гусь – откормленная птица
кило этак на пять.

- Съешь – пушу ночевать, нет – ступай к соседям.

Бабка ободрила:

- Да не слухайте вы его: напился и бузит.

Есть не пить – я отломил птице лапу – некуда ей теперь ходить.

Когда-нибудь ели копчёную гусятину? Вот и я в первый раз. На языке –
вроде вкусно, на зубах – резина резиной. Пять минут жую, десять – проглотить
нет никакой  возможности. Выплюнуть да к
соседям пойти, попроситься на постой? Смотрю, Люба к лапке тянется, навострила
коралловые зубки свои. На, ешь, не жалко – спасёшь меня от позора.

Мы обменялись взглядами. Э, голубка, да ты захмелела. Не пей больше, а
то возьму и поцелую. Впрочем, это мне надо выпить, чтобы насмелиться. У всех
уже налито, а моя посуда и не опорожнялась. Я схватил стакан, как последнюю
гранату – погибать так с музыкой…

Чёрт, зачем напился?

Закончили вечерять. Хозяйка с Любашей убрали со стола и удалились в
сенцы. Потом до ветра пошли мы с дедком. Я вышел в майке и ту стянул, не смотря
на пургу. Растёрся снегом по пояс. Дед пыхтел папиросой и посматривал на меня с
одобрением. Бросив и притоптав окурок, хлопнул по голой спине:

- Уважаю. 
27 сентября в 03:30
Анатолий

Хозяйка:

- Я вам на полу постелила – не обессудь. Кровать сынова, как погиб на
службе, не расправляли – святое.

И всхлипнула. Дед кинул мне на плечо льняное полотенце.

В полумраке комнаты с трудом проявлялись контуры стола, кровати, двух
стульев. На полу белела постель – где-то там лежала Люба…. Я стянул брюки,
носки – все, что было, кроме плавок – осторожно влез под одеяло. Холодным
бедром коснулся горячей ноги – она вздрогнула.

- Спишь? Прости.

- Нет. Но только ты не приставай, - и обняла мои плечи.

Наши губы безошибочно нашли дорогу и слились в долгожданном поцелуе….

Потом мы уснули. Потом проснулись. За окном было темно, и выла вьюга.
За шторкой густой храп накрывал чуть слышное посапывание.

- Нам завтра попадёт, - Любин шёпот протёк в моё ухо.

- За что?

- Тс-с-с… Постель мы замарали.

- Почему?

- Дурак. Я ведь девушка была…. Была, пока тебя не повстречала. Вот, что
теперь делать? А вдруг ребёнок будет.

- Что делать… - я притянул Любину голову на плечо, чмокнул в нос, взял
в ладонь крупную упругую грудь. – Жениться, вот что.

- Ага, - моя спутница глубоко вздохнула, стала пальчиком нарисовывать
круги на моей груди вокруг соска. – Жениться…. Я тебя совсем не знаю.

- Если спать не хочешь, расскажу.

Мы шептались и ласкали друг друга, пока не почувствовали новый позыв
страсти. Потом опять уснули.

День пришёл, вьюге по барабану - метёт, воет и несёт.

- Отвернись, - сказала Люба и выскользнула из-под одеяла.

Я, конечно, человек воспитанный, интеллигентный, но.… Но она стояла
спиной, и я подумал – зачем?

Девушка действительно была красива. Это не было пьяной фантазией.
Особенно фигура – безупречна! Длинные стройные ноги, узкая талия и развитые
бёдра с крутыми ягодицами. В личике присутствует определённый шарм – если
полюбить, то краше и не надо.

- Вставай, лежебока, - Люба выдернула из-под меня простынь, в красных
пятнах, скомкала, хлопнула  по голове. –
Кто-то жениться обещал.

А что, была, не была – я мигом, только штаны надену. В конце концов, от
добра зачем добро искать – девушка что надо, характер, чувствуется, неплохой.
Пора жениться, Алексей Владимирович. Семья, дети – социальный долг обществу.
Вон Даша ради долга гражданского всем пожертвовала. Эх, Даша, Даша….

Попили чайку. Хозяева по-прежнему приветливы, оставляют переждать
непогоду, но спиртным не угощают.

- Где у вас власти заседают?

- По улице пойдёшь, мимо не пройдёшь – флаг тама.

- Ты со мной? – спросил Любу.

- Стираться буду, - укоризненный ответ.

Администрацию нашёл. Зашёл. Люди работают – ненастье дисциплине не
указ. Хотя, какая работа – отбывают. Я вошёл – все глаза на меня. Показал
пальцем на дверь с табличкой. Закивали – на месте. Постучал, вошёл, показал
удостоверение Администрации Главы государства. Сельский Глава закашлялся.

- Чем могу служить?

- Брак зарегистрировать можете?

- То есть?

- Пожениться мы хотим….
30 сентября в 03:24
Анатолий

- Когда?

- Сию минуту.

- Простите, есть определённые правила – сроки, прописка. Вы, как я
вижу, человек приезжий…. А девушка ваша?

- А если будет звонок? Оттуда, - потыкал пальцем в потолок.

Глава опасливо покосился на палец и потолок, промолчал, пожав плечами.
Я достал мобилу. Она спутниковая – по барабану все расстояния. Набрал номер, в
двух словах объяснил желание. Добавил твёрдо – мне надо.

На том конце коротко хохотнули:

- Ну, ты Гладышев, что-нибудь да отчебучишь. Наши поздравления. Есть
кто рядом?

Я передал трубку местному Главе. Тот взял её кончиками пальцев, косясь
с опаской.

- Да…. да…. да…

Потом назвал себя и опекаемое им поселение.

За окном надрывается вьюга. Мы молча сидим и смотрим на чёрный аппарат,
который должен разразиться трелью и приказать хозяину кабинета объявить нас с
Любой мужем и женой. Сидим, молчим, ждём. Мне надоело.

- Магазин далеко?

- Так это… здесь же – с обратной стороны.

Нашёл, вошёл, огляделся. Выбор не велик, но для села вполне приличен.
Бросил взгляд в кошелёк – кредиткой здесь не размашешься. Наличка ещё есть.

- Доставочку обеспечите – закажу много.

- А куда? – молодая располневшая продавщица была само обаяние.

- Вот если по этой улице пойти туда, с правой стороны последний дом.

- Так это Морозовых дом.

- Да-да, Морозовых.

- Родственник что ль?

- Не важно.

Загрузил в пакеты шампанское, коньяк, фрукты и конфеты. Остальное
обещали донести. Вышел на крыльцо – Глава бежит, простоволосый, в пиджачке, как
сидел.

- Позвонили,… позвонили …. от самого губернатора позвонили. Где ваша
невеста? Где остановились-то? Сюда подойдёте или мы к вам?

- Вы к нам. Алексея Морозова дом знаете?

- Деда Мороза? Кто ж его не знает?

Свидетелями стали наши хозяева. Шокировало их не скоропалительность
нашего решения, а суета и угодливость сельского Главы. Видать, не простые мы
люди, раз он в дом примчался с печатью и книгой записей актов гражданского
состояния.

Люба приняла всё, как должное, и бровью не повела.

Наутро Глава прислал свою Ниву, и конвоируемые бульдозером мы двинулись
в Лебяжье. Впрочем, пурга начала утихать ещё с вечера. Ночью даже вызвездило, и
тряпнул мороз. Утром ещё задувало немного, а потом брызнуло солнце.

Мы сидели на заднем сиденье и без конца целовались. Даже ночью моя
молодая жена не была такой суперактивной. Обида кольнула сердце: она рада, что
едет домой, едет не одна, с мужем - москвичом, красавцем, богачом, перед
которым стелятся сельские Главы. И за сутки супружества ни одного слова о
любви. Впрочем, и я не проронил. Обстряпали свадьбу, как коммерческую сделку.
Вот мама обидится. Поймёт ли? Не поймёт и не простит – ей кроме Даши никто не
нужен. Эх, Даша, Даша….

Новые родственники встретили меня без энтузиазма, прямо скажем, настороженно.
Угостили, конечно. А когда теща стелила нам постель, так горестно вздыхала, что
мне ложиться расхотелось. Утром, когда заскрипели на кухне половицы, Люба
сбежала от меня в одной сорочке. Я не спал.

- Ну, рассказывай, дочь, - приказал густой бас.
3 октября в 07:40
Анатолий

Вскоре из кухонки послышались всхлипы. Лежать, слушать, терпеть всё это
не осталось сил.

- Доброе утро! – моя приветливая улыбка растопила бы и снежной бабе
сердце.

Родственники угрюмо молчали. Люба, подперев спиной печь, закусив нижнюю
губу, чтобы не расплакаться, отвернулась к входной двери. Тесть сидел за
столом, опустив могучие плечи и бороду. Тёща промокала глаза кончиком платка в
углу под образами. Волчонком смотрел тринадцатилетний шурин.

Тесть, после тягостной паузы:

- Ты это, вот что, мил человек, сбирай манатки и дуй отседова – не
распознали мы в тебе родственника. Любка сглупила да одумалась. Так что, звиняй
и прощевай…. 

Что тут ответишь? Чёрт, как мне с бабами-то не везёт! Только стыд да
головная боль от всех этих любовей.

Оделся трясущимися руками, шагнул к двери. Стоп. Что же я делаю?
Обернулся. Ах, кержаки сибирские, мать вашу…. Лёшку Гладышева, советника
Президента, в шею, как паршивого щенка пинком?

- А ты что стоишь? – рявкнул на жену. – Гонят, значит поехали.

Люба подняла на меня заплаканные глаза. В них – боль, страх,
растерянность и… любовь. Да любовь – страсть, верность, обожание,
благодарность. Так смотрит любящая женщина на своего мужчину. Так смотрела на
меня Даша в дни нашего счастья.

Пауза. Тишина. Ходики на стене, как Кремлёвские куранты.

- Тебя за косу тащить?

И Люба сорвалась с места, кинулась в спальню, рискуя растерять на бегу
груди. Чемодан хлопнулся на кровать, бельё полетело в него. Люба одевалась
второпях - боялась, что уйду и не дождусь.

Первой очнулась тёща.

- Отец ты что? Ну, поженились – тебя не спросились – и пусть живут. Не
пущу.

Она забаррикадировала собой дверь в спальню. Потом решила, что дочь ей
так не удержать, бросилась ко мне.

- Ты прости нас, мил человек, не слушай старого хрыча. Не горячись, раздевайся,
- она расстегнула куртку и вдруг уткнулась носом в мой свитер и заплакала.

Я обнял её за плечи. Тесть встал и вышел, за ним щурячок – взгляд его
не подобрел.

Понемногу страсти улеглись. Стали разговоры разговаривать, будто заново
знакомиться.

- Так что, дочка, звиняй – не предупредила. Я к тому, что не готовы мы
свадьбу тебе справлять.

Уяснив, о чём он, сунул руку в портмоне и выложил на стол всё, что
имел. Для села это были большие деньги, очень большие. Все смотрели, как
завороженные. Но Люба подошла и ополовинила их:

- Для застолья и этого хватит.

Началась суета предсвадебная, родня понабежала. Столы крыли через две
комнаты.

Люба, уловив минутку:

- Давай останемся: в Новосибирск сгоняем, купим кольца, платье
свадебное мне, костюм тебе  – куда ты так
спешишь?

- Давай уедим, ведь я на службе – а кольца, платья по дороге купим.

- Ты сказал платья?

- Ага.

- Ты много получаешь?

- Достаточно.

- Сколько будешь выделять мне на наряды?

- Как любить будешь.

Люба чуть не соблазнила меня в переполненной избе.

В разгар застолья пробрался ко мне щурячок:

- Слышь, зовут тама…. 
6 октября в 02:46
Анатолий

Вышли за ворота. Несколько парней покуривают. Вида
вобщем-то не воинственного. Ага, вот он, Вызывало. Парень крупный. С лицом
топорной работы и в белых бурках – сельский модник.

- Ты что ль жених? Щас морду буду бить: Любка-то моя.

- Если я вам это позволю, - процитировал Дартаньяна.

Он шагнул ко мне, переваливаясь, как медведь, на
кривых и крепких ногах. А я бочком-бочком в сторону, на оперативный простор.
Кинул взгляд на зрителей – парни в прежних позах, ничуть не сомневаются в
исходе поединка.

Он ударил. Но так неожиданно, что я чуть не пропустил
удар. Ждал всего – левой, правой, в лицо, живот. А он ногою в пах.

На каждый удар есть с десяток контрприёмов –
отрабатываются они до автоматизма.  Шаг в
сторону – нога летит мимо. Присел, подсёк – соперник мой хряпнулся на спину,
утробно хлюпнув внутренностями.

- Не ушибся?

Среди парней прокатился смешок. Цирк! Я готов был
продолжать представление. А соперник в борьбе за руку моей жены вдруг сел и
заплакал:

- Слышь, отдай мне Любку. Не знаешь, как я её люблю.
Откуда взялся?

Разыскал глазами шурина:

- Сбегай, Санька, за водкой – откупную ставлю за
Любашу.

Смышлёный мальчишка мигом вертанулся – бутылки нёс в
руках, подмышками. Следом спешила Люба - нарядная, расстроенная.

- Только попробуйте.

Шагнул к ребятам, протянул руку:

- Алексей.

Парни здоровались, свёртывали пробки с бутылок, пили
из горла, не закусывая. Люба гладила по голове моего соперника и приговаривала:

- Вовка, ты Вовка….

Он пьяно рыдал, размазывая кулаками по лицу слёзы и
сопли.

Вот так, ребята, я женился. 
9 октября в 03:16
Анатолий

4

 

Вообще-то хотел рассказать, что мы с Билли сотворили на Курилах, и отвлёкся.
Однако думаю, если бы сказал только, что взлетел в Москве холостым, а появился
в Южно-Сахалинске женатым, читателям вряд ли это понравилось. Всё равно
потребовали объяснений. Тогда позвольте ещё пару фраз о личном, и приступим к
делам государственным.

В Новосибирске мы задержались на два дня - уладили кое-какие дела в
Любином ВУЗе. Были каникулы, но звонок из Кремля наделал шуму не только в
деканате, но и в ректорате. Короче, когда мы поднимались на борт авиалайнера, в
новом Любином кейсе лежал документ, гласивший о том, что студентка
градостроительной кафедры направляется на технологическую практику в группу
спецпредставителя Президента России Гладышева А.В.

В Южно-Сахалинске встретили с прохладцей. Губернатор отсутствовал –
так, третьи лица окружения. Но мне не нужны  ни оркестры, ни банкеты. Тихая комната и
уединение – вот самые жгучие запросы. Увы, и это оказалось несбыточным.

Нет, на постой определили,  с
этим без вопросов. Но о каком уединении можно мечтать, если рядом молодая
красивая жена и на календаре медовый месяц. С Любой, как услышала она мой
профессиональный статус, вообще случился какой-то сексуальный припадок – она
буквально не выпускала меня из рук. По стопам ходила. Смешно и стыдно
признаваться - в туалет стучала:

- Ты что так долго?
12 октября в 03:47
Анатолий

С другой стороны, чего ворчать – имеет право: ведь медовый месяц. Я всё
подумывал: к чёрту дела, закрыться в номере на пару-тройку дней, устроить
секс-марафон до выяснения – кто из нас попросит пощады?

В первую ночь на новом месте уснули вместе, а проснулся я после
полуночи. Тихонько выскользнул из постели, ноутбук под мышку и в туалет. Вот
так, верхом на унитазе началось Великое Преобразование Курил….

- Билли?

- Куда пропал, Создатель?

- Поздравь  – женился.

- Поздравляю. Это как-то скажется на наших отношениях?

- Уже сказалось – бдеть будем ночами.

- Для меня понятий «день-ночь» не существуют.

- Тебе проще. Ну, ладно – к делу. Что имеем?

- Огромный дефицит информации. Поверь, Инет весь перетрясён не на один
раз, что можно было – собрал. Теперь дело только за тобой. Даже не знаю, как
справишься.

- Просто. Готовь служебную записку на имя губернатора Кастиль Эдуарда
Эдуардовича. Завтра с флешки распечатаю. Создадим группу  – пусть бегают.

- Нужны спутниковые снимки береговой линии островов. Это для
строительства приливных гидростанций. Потом потребуются замеры глубин, образцы
подпочвенного грунта. Всего более трёхсот пунктов. И это только по
электростанциям. У меня есть образцы проектов – нужна привязка к конкретному
месту. Заказывать лучше в Японии – качество и минимум транспортных расходов….

- Молодец, неплохо поработал.

- Постой, это же не всё.

- Да здесь я, здесь.

Билли продолжил монолог….

Дверь тихонько приоткрылась. Показалась заспанная Люба в прозрачном
пеньюаре.

- А мне куда идти прикажешь?

Я подскочил. Люба положила руку на моё плечо:

- Дорогой, если тебе надо работать, работай в кровати – я мешать не
буду, а уснуть без тебя не могу.

Когда жена вернулась в спальню, я сидел на кровати, по-турецки скрестив
ноги, склонив голову к ноутбуку. Она чмокнула мою голую коленку, сунула руку в
мои плавки и откинулась на подушку, лукаво поблёскивая чёрными очами. Я
полюбовался её прекрасными формами под лёгким пеньюаром японского шёлка, вздохнул
и повернулся к экрану монитора….

- Билли, что с жильём?

- Отдельно стоящие дома коттеджного типа – новая планировка, новые
материалы. Жильё для специалистов по принципу: максимум комфорта и никаких
излишеств. Полная энергетическая и санитарная автономия. Первозданная природа
сразу за окном. Транспорт – электромобили и только.

- Изобретатель!

- Оптимизатор – собрал имеющиеся идеи, обработал: в принципе ничего
нового, в то же время – ничего похожего…. 


На другой день в приёмной губернатора.

- Эдуард Эдуардыча нет, - остановила меня секретарша.

- Мне назначено.

- Ждите, раз назначено.

- Время «ч» истекло минуту назад.

Секретарша пожала плечами. Я был уверен, что Кастиль на месте –
обыкновенное чиновничье чванство, или провинциальная неорганизованность. Достал
мобильник.

- Звоню в Москву?

- Подождите, - секретарша засуетилась, сама позвонила куда-то.
15 октября в 03:12
Анатолий

Через минуту в приёмную вошёл губернатор. Вошёл из коридора. Хлопнул
меня по плечу.

- Заходи!

- Один будете слушать?

- Кто тебе нужен?

- Для выполнения президентского задания необходимо создать группу
специалистов, в том числе и административного толка. Посмотрите вот список
направлений, по которым требуется информация. А вот здесь её полный перечень,
по каждому направлению. Это задача первого дня. Завтра он будет дополнен. Будем
работать?

Кастиль откинулся в кресле, разглядывая сложенные передо мной стопки
бумаги. Потом нажал кнопку селектора:

- Татьяна Ивановна, соберите народ.

И мне:

- Будем! Будем….

Засиделись до полуночи. Люди всё прибывали, скоро стулья пришлось
заносить, но никому в голову не пришла мысль – перейти в зал заседаний. Народ
разбился на кучки, растащили мою записку по листочку, читали, спорили,
обсуждая, курили, выходили, входили, ничуть не стесняясь губернатора.
Горячились, доказывая свою правоту.

Я понял – зацепило. Как когда-то Президента. Не всё ж за деньги, не всё
ж за страх – иногда надо просто для души. Возможно, о чём-то подобном каждый
таил мечту в душе со стародавних времён, и вот теперь….

Дважды звонила жена. На третий звонок вспылил:

- Знаешь, помощник представителя, где твоё место? Здесь. Люди работают,
а ты в постельке прохлаждаешься. Шилом в Администрацию.

Заметил: если ворковать с Любашей – она мигом садиться верхом и
тяжелеет шаг от шага. Но стоит прикрикнуть, притопнуть, лучше жены на свете не
сыскать – и послушна, и ласкова, и смотрит с неподдельным обожанием. Ей бы
Вовку в мужья, алкаша-драчуна….

Милиционер, дежуривший внизу у дверей, вскоре привёл её, придерживая за
руку.

- Вот, попытка незаконного вторжения.

- Кто такая? – дёрнул головой Кастиль так, что очки упали на стол.

Люба, руки по швам, по-военному отрапортовала:

- Помощник специального представителя президента России Любовь
Александровна Гладышева.

Присутствующие развеселились.

Всё! Лёд тронулся. Споры прекратились, дебаты закончились – пришло
время решений. Губернатор подписывал рождённые документы, присутствующие пили
чай, расходиться не спешили.

Была создана консультативная группа числом в сорок человек, с правами
привлекать необходимых специалистов, не вошедших в список. Почему
консультативная? Губернатор настоял, напоминая мои права спецпредставителя. Да
мне по барабану. Один только я знал, что завтра ждёт этих людей. Все они, и я,
в том числе, будем на побегушках – «руками» водит Билли.

Нам выделили транспорт – грузопассажирское судно из гидрографической
службы, катер на подводных крыльях и вертолёт. Уяснив предстоящую задачу,
экипаж потребовал дублёров. Действительно, наша мехстрекоза глушила мотор
только на дозаправку. На ней на следующий день после совещания у губернатора
вылетели на остров Итуруп – с него было решено начать.

Аквалангисты прыгали в воду прямо с вертолёта, чтобы достать образцы
придонного грунта. Любу увлекла романтика моря, но я не мог позволить жене
прыгать с неба в ледяную воду. Чтобы не ныла и не мешалась под ногами, поручил
ей курировать вопросы социума – людей, не занятых в планируемых производствах,
предстоит переселять, старые поселения сносить, строить новые, умные дома  с компьютерным контролем над микроклиматом. 
18 октября в 03:43
Анатолий

Люба вооружилась слайдами будущих строений  и с двумя помощниками двинулась в народ –
убеждать. И ещё -  переписывать
население.

За месяц мы исползали Итуруп вдоль и поперёк. Можно сказать, провели
его тестирование на предмет:

- где и сколько приливных гидростанций можно поставить (при этом
учитывался рельеф местности – никакие изменения в него не допускались)

- где и сколько ветряных электростанций можно поставить.

Это что касается энергетики. Исходили не из потребностей, а из
возможностей.

- Лишней не будет, – заметил Билли и оказался прав, как всегда.

Солнечную энергию должны аккумулировать крыши построек, по принципу –
не пропадать добру. Строительство специальных площадок не планировали – лишние
затраты.

Береговые отмели (пригодные) должны стать плантациями подводных культур
флоры и фауны. На суше планировались производственные корпуса по их
переработке.

Дни летели, а работе на одном только острове не было конца. Впереди -
их  целая гряда. Северные Курилы вообще
ещё во льду. Начал впадать в панику. Прав был губернатор, говоря:

- Вы не представляете, за что берётесь….

- Билли!!!

- Согласен, работы здесь на десятилетия – но это практической. Через
месяц мы закончим все расчёты.

- Не понимаю.

- Увидишь. Что с установкой спектрального анализа?

- Где-то на подходе – из Москвы уже вылетела.

- Выясни где, поторопи, дуй сам за ней – это очень важно….

С подключением к компьютеру новейшей установки спектрального анализа,
заказанной Билли учёным Дубны, дела пошли вперёд семимильными шагами. Анализы
делались быстрее и качественнее, причём делал их Билли сам. Но не это главное.
Мой виртуальный гений, верный себе, по макету Итурупа создал математическую
модель, которую адекватно отражал на все острова Архипелага. Нам не пришлось объезжать
их все. Билли сделал снимки из космоса. Причём это были не просто фотографии –
отображения поверхности в потоках альфа, бета и гамма излучений. Таким способом
спутники просвечивают недра, отыскивая полезные ископаемые и затонувшие
корабли. Билли делал их с наших спутников, американских, европейских. Договорённостей
ни с кем не было. Но разве это когда-нибудь останавливало его? Билли всегда жил
по старинному принципу (от кого это у него?) – всё вокруг колхозное, всё вокруг
моё.

Для рыбного хозяйства обновленных Курил спроворил установку, которая
упраздняла наидревнейшую профессию Земли – рыбак. По крайней мере, парней в
зюйдвестках с обветренными лицами на островах больше не будет. Их заменят
компьютерные операторы в белых халатах, а может, в красивой униформе. Рыбные
косяки под воздействием ультразвукового сигнала поспешат к приёмникам
рыбозаводов. Здесь их сортируют: годные в переработку, мелочь назад.  Рыбы черпается ровно столько – каков заказ.
Работая над этой темой, Билли обокрал сразу три страны. У аргентинских учёных
стянул наработки по дешифровке общения рыб в ультразвуковых диапазонах.  Американцы, не ведая того, подарили ему идею
распространять такие сигналы из одной точки на весь мировой океан. Японцы
лишились монополии на автоматические плаврыбзаводы. Только наши заводы не
плавали, им хватало работы на берегу.

Последние штрихи….

- Билли, что с лежками морских зверей?

- Станут зверофермами, с ультразвуком вместо клеток. Рыбу гоним на
корм, как на рыбозаводы.

- Киты?
20 октября в 15:04
Анатолий

- Аналогично. Заманим в двенадцатимильную нашу зону, наладим
искусственное производство планктона.

- Браконьеры, Билли?

- Спутниковое наблюдение. Нарушение погранзоны, провоцирует магнитный
удар из космоса. Останавливается всё, даже часы. Якорь-цепь припаивается к
клюзу, якорь к борту судна. Судно становится стальной болванкой, годной лишь
для переплавки. Люди не страдают, только их корыстные интересы.

- Круто.

- Международная конвенция не запрещает.

- Не сомневаюсь, что идея магнитного оружия уже готова к воплощению.

- Правильно делаешь.

- Так что, доклад Президенту уже готов?

- В принципе.

- Какой фактор сдерживает?

- Человеческий.

- ?

- Специалисты, их быт, и что делать с незанятым населением?

- Для доклада можно и за уши притянуть.

- Самая затратная часть проекта – небольшая погрешность тянет большие
деньги.

- Отнесём в графу прочие расходы: по экономическим нормам – до 10-12%.

- Как скажешь, Создатель.

- Закругляемся. Пора дело делать, хватит считать….

Позвонила мама.

- Лёшка, здравствуй, что молчишь?

- Дела, мамуль.

- Я тебе говорила – Даша вернулась.

- Ты об этом каждый раз говоришь.

- И что ты думаешь?

- Что я должен думать?

- Она носит твоего ребёнка.

- Она уехала от меня с другим мужчиной.

- Любой человек имеет право на ошибку.

- Только не моя же…. 
женщина. 

Хотел сказать жена, но жена у меня уже есть. Правда, мама об этом ещё
не знает.

- На себя посмотри – ты идеал?

Ах, мамочка, как ты права! Я распоследний негодяй - соблазнил одну женщину,
женился на другой. Что же делать-то?

Я молчал. Мама перевела дыхание.

- Когда приедешь?

- Теперь уж скоро.

- Ты думаешь мириться с Дашей?

- Не знаю.

- Мы с ней дружим. Она тебя любит. У вас будет дочка.

- Тогда я лучше здесь останусь, - буркнул, сам не знаю почему.

- Как мне иногда хочется дать тебе в морду, -  сказала мама и отключила связь.

Я за ноутбук.

- Билли, нужен совет.

- К твоим услугам, Создатель.

- Ты можешь работать с Любой – это моя жена?

- А ты?

- Я улетаю в Москву, Люба остаётся куратором проекта – кто-то должен
нести твои мудрости в массы. Только мне не хотелось, чтобы ты очень озадачивал
её своим интеллектом. Зачем пугать девочку?

- То есть, сохранить инкогнито?
23 октября в 03:13
Анатолий

- Правильно. Попридержи лирику: вопрос – ответ, вопрос - ответ.

- Не беспокойся, Создатель, лети с миром.

- Ты меня будешь информировать о делах здесь творящихся.

- Всенепременно….

Чуть позже разговор с женой.

- Люба, доклад готов, мы с Костылём летим в Москву. Ты останешься
курировать проект.

- Расстаёмся? – жена горестно вздохнула.

Мы лежали в постели в нашей каюте на транспорте. Люба рисовала круги
пальчиком на моей груди.

- Ненадолго. Я что хочу сказать: в компьютере программа, подписана «Piligrim» - я завтра покажу.
В ней вся информация проекта. Возникающие вопросы туда. Через неё и со мной
можешь общаться, хотя по мобильнику мобильнее. Можешь свой курсовой
перелопатить – программа творческая.

- Когда вернёшься? 

- Думаю через неделю – пару дней на Президента, пару на Правительство.
Маме надо показаться.

- Хочу с ней познакомиться.

- Успеешь – свекруха она и есть свекруха.

- Ты её не любишь?

- Почему? Хочу сказать – строгая она.

- Ой, боюсь, боюсь, боюсь.

- Справишься без меня?

- Да что делать-то – всю группу распустили.

- С населением работать.

- Справлюсь….

Жена у меня молодец: она даже на Сахалин не полетела.

- Долгие проводы – лишние слёзы, - её слова.

Обнялись последний раз на палубе. Я на вертолёт, она рукой помахала.

Всё. Прощай, Курилы!

О результатах моей работы докладывал Президенту губернатор Кастиль. И
это правильно. Под документом стоит его подпись. В случае одобрения
изложенного, ему распоряжаться средствами, отпущенными из Стабилизационного
Фонда. А я кто?  Консультант, лицо
материально безответственное. Мы оба осознавали это и, пожав руки, расстались
во Внуковском аэропорту.

Поехал домой, и надо было видеть, как шёл двором, косясь на Дашины
окна. Как вздрагивал и прятал взгляд, вжимал голову в плечи, если вдруг
казалось, что дрогнула штора. Чего боялся? Да по большому счёту, самого себя.
Грех тащился за моими плечами. Грех жёг мне сердце отметкой паспорта в графе
«Семейное положение». А Даша? Даша разве безвинна предо мной?

В квартире было пусто. Пошарил в холодильнике, пожевал чего-то и лёг,
не раздеваясь. Спал, не спал, дремал, не дремал – томился ожиданием. Вот
щёлкнул ключ в замке. Лёгкие шаги в прихожей – мама. Что-то держит меня на
диване. Мама подходит не слышно, шёпотом:

- Лёша, спишь?

Легонько касаясь, целует меня в ухо. Не оборачиваясь, ловлю её руку,
целую и тяну под щёку. Мама садится рядом, гладит мои волосы.

- Намотался? Пойдём куда-нибудь обедать.

- Приготовь дома.

- У меня пусто в холодильнике.

- Яичницу…. А лучше, закажи пиццу на дом.

- Даши боишься?

- Боюсь. И себя боюсь. Будущего боюсь, прошлого боюсь. 
26 октября в 09:18
Анатолий

- На службе всё хорошо? Ну, тогда не заводись: главное вы с Дашей живы
и здоровы, рядом – всё будет хорошо.  

Второй день дома, второй день никуда не выхожу. Мама позвонила Даше в
первый вечер:

– Приехал.

- Жив, здоров? Всё в порядке? Привет передавайте.

- Ты не хочешь к нам зайти?

- Нет, спасибо, не сейчас.

На следующий день мама позвонила Надежде Павловне:

- Надо что-то делать.

- Надо чтобы они встретились. Надо устроить эту встречу.

- Правильно. Посылай Дашу куда-нибудь через двор, я – Лёшку в магазин.

Так состоялся Великий и Коварный Заговор против наших с Дашей сомнений
и за наше счастье.

Мама наехала, хлопнув по заднице пакетом:

- Хватит валяться – дуй за картошкой.

В овощной дорога мимо Дашиных окон. Иду как вчера – сутулясь, прячу
взгляд и не спускаю его с Дашиных окон. Хлопнула подъездная дверь, а я всё
наверх пялюсь. Опустил взор и увидел Дашу. Она мелькнула и скрылась за
акациями. Я остановился. Вот она вышла на дорожку. Идёт, меня не замечая, о
чём-то думает.

Да, беременность не красит женщин, по крайней мере, не украшает. Не та
стала походка. Лицо, шея похудели, руки тоже. Живот торчит, ногами чуток
заметает. Вот глаза по-прежнему красивые и огромные, но это возможно из-за
тёмных кругов под ними….

Всё, увидела!

Даша увидела меня и замедлила шаг. В глазах заметались растерянность,
страх, радость, боль – калейдоскоп чувств. Она шла прямо на меня – правда,
каждый следующий шаг давался ей с большим трудом, чем предыдущий.

Как поступить? Ждать, что будет? Сказать: «Здравствуй, Даша»? Шагнуть в
сторону, уступая дорогу?

Меня уже лихорадит. Чёрт!

Даша шла, шла, шла…. Я стоял и смотрел на неё. Глаза её затуманились,
закрылись, ноги подкосились, и она упала в мои объятия.

Наши мамы, прячась за шторы, следили за нами из окон, прижимая мобилы к
ушам.

- Дашенька! – воскликнула Надежда Павловна и бросилась из квартиры вон.


- Молодец, девочка! – сказала мама и поспешила нам навстречу.

Но я миновал их. Нёс Дашу на руках, на этаж поднялся в лифте. Вошёл в
квартиру, положил любимую на диван, встал возле на колени. Следом наши мамаши. Надежда
Павловна врач, меня оттолкнула, пульс щупает на руке, на шее, кофточку
расстегнула, приложила ухо к груди.

- Лёша где? - тихо спросила Даша.

Теперь я тесню Надежду Павловну, проторенным путём целую руку, шею,
грудь.

- Даша! Даша! Даша!

Меня бьёт колотун. Слёзы бегут сами по себе. Даша давит их пальчиком на
моих щеках. Мама, обняв Надежду Павловну, уводит на кухню. Потом мы приходим
туда. Даша усаживается за стол, придерживая живот обеими руками:

- Простите, запнулась и вас напугала.

- Бывает, бывает, - торопится согласиться мама.

Потом начинается делёж – делят Дашу.

- Я - врач, - напоминает Надежда Павловна.

- А я с завтрашнего дня в отпуске, - заявляет мама, - и Лёшка дома.

- Да что она сиротка по чужим квартирам ютиться?

- К чёрту условности – надо думать о здоровье дитя и мамочки. Даше
нужны уход и присмотр.
30 октября в 08:19
Анатолий

Спор нескончаем. Мама любит Дашу, это все знают. Теперь она девочку
отсюда не выпустит – столько ждала счастливого момента.

- А ты что молчишь? – толкает меня. – Где должен быть твой ребёнок?

- Со мной.

Даша молчит. Мама победно смотрит на Надежду Павловну:

- А вас, товарищ доктор, прошу на осмотры не опаздывать – сразу после
работы к нам.

Даша ночует у нас – у неё появилась своя комната. Мы все вместе
притащили необходимые ей вещи. Вечером сижу возле её ложа, рассказываю про
Курилы. Мама по коридору шмыг туда, шмыг сюда.

Не вытерпела:

- Эй, молодёжь, пора расходиться.

Мы целуемся на прощание, и расставаться нам не хочется. Легонько щекочу
Дашин живот. Ей нравится.

Мама входит:

- Скалку взять?

Узурпатор. Диктатор. Домострой. Салтычиха. Кабаниха. Пиночет. Пол Пот….

- Билли, как дела?

- Нормально.

- Твой план одобрен Президентом.

- Уже знаю.

- От кого? Ах да – Инет. Как Люба?

- Справляется. Закончили отчёт по практике, замахнулись на диплом –
толковая девчонка.

- Билли, ей нельзя в Москву. Надо что-то придумать.

- Думай….

И я придумал. Позвонил Главе Администрации Президента.

- Хотел с Вами посоветоваться – можем ли мы решить один вопрос, не
беспокоя патрона.

- Смотря, какой.

Я объяснил в двух словах.

Мой собеседник, подумав:

- Давай не по телефону – подъезжай вечером ко мне в берлогу.

«Берлога» руководителя президентской Администрации ютилась в Рублёвке.
Он забыл о моём визите и не заказал пропуска. А может, это сделано нарочно –
кто их, политиков, разберёт. Позвонил с КПП, уладил формальности. Этот инцидент
вновь заставил задуматься о правильности предпринимаемого шага, но отступать поздно.

Беседка очень напоминает уже известную. Сидим. Беседуем. Мой визави –
чиновник до мозга костей, чиновник с большой буквы, большой знаток официального
протокола. Он так давно на государевой службе, что даже в домашнем халате
олицетворение её самой. Но достаточно умён, чтобы интриговать против фаворитов
Президента – можно просто собрать негатив и держать под прицелом. Я всё это
знаю и, тем не менее, сам принёс ему компроматы на себя. Потому что ни он, ни
Президент по большому счёту мне не нужны. Я им нужен – по крайней мере,
второму.

Суть моей просьбы – назначить Любу на моё место, спецпредставителем
Президента на Курилах.

- Хочешь удержать жену на островах  – я правильно понимаю?

Он всё правильно понимает.

- Отчего же, сделаем. Завтра пошлю курьера на Дальний Восток с
соответствующим назначением и предписанием госпоже Гладышевой – ежедневный
отчёт о состоянии дел по проекту. Она не сможет вырваться с курящих островов.
Чем думаешь заниматься?

- Ухаживать за женой – у неё тяжело протекает беременность. Надеюсь, за
два года работы заслужил право на отпуск?
2 ноября в 08:39
Анатолий

- Заслужил, заслужил. А сколько у тебя жён?

Посмотрел ему в глаза и твёрдо сказал:

- Пока две.

На, жуй свой компромат!

Первый чиновник Кремля хмыкнул:

- Завидую.

Через два дня он позвонил.

- Твоя просьба реализована  –
Любовь Александровна введена в штат Администрации и исполняет обязанности
спецпредставителя на Курилах.

- Спасибо.

Ещё через день позвонила Люба.

- Что с тобой? Ты здоров? Мне передали твои полномочия.

- Вникай. Считай это делом ближайших лет. Разве не интересно?

- Ещё как. Но как быть с учёбой? Защититься хотела досрочно. С тобой-то
что? Когда приедешь?

- Влезаю в новую тему (вру). Пока приехать не могу (это правда). Люблю
и очень скучаю (не поверите – и это правда)….

Кастиль улетая, захотел увидеться.

- Всё хорошо, Гладышев, всё хорошо. Твой проект принят на «ура». Начнём
шуровать, как только пойдёт финансирование. Всё хорошо, но две проблемы. Ты
меня слушаешь? Слушай меня, Гладышев. Курилы – это ещё не вся область, есть ещё
Сахалин. О нём-то ты забыл. На архипелаге будет новый век, а там - старый. Не
хорошо это. В экономике перегиб, раздрай в умах людей. Подумай об этом,
Гладышев, крепко подумай. Я знаю, ты что-нибудь придумаешь.

Потом огляделся подозрительно, наклонился к моему уху, зашептал:

- Ты ведь мне яму роешь, Гладышев. Я выпускник ракетно-космического
факультета, а вся идея в море упирается. Попрут меня, не сегодня так завтра,
попрут, как пить дать. Оставь мне хоть прекрасный остров Сахалин, Гладышев.
Очень прошу.

- Подумаю, - вяло обещал.

Кастиль мне стал неприятен. Вроде неплохой мужик, деловой. Чего они за
власть так цепляются? На мой взгляд – нет ничего скучнее, сидеть в кабинете и
каждый день видеть одни и те же льстивые лица.

Разговор продолжать не хотелось, сменил тему.

- Кто будет юридическим исполнителем проекта?

- Президент говорит, создаётся открытое акционерное общество «Океан» с
контрольным пакетом в руках государства. Это общество и принесёт конец
губернаторской власти.

- Почему?

- Так не будет там населения, как такового – все сплошь сотрудники
одной компании….

Направляясь к турникету, Кастиль повторил:

- Помни, Гладышев, о Сахалине.

Мамы дома не было. Мы целовались с Дашей на её ложе. Начал ласково
раздевать её, а она не сопротивлялась. Раздел. Разделся сам, лёг рядом.
Прижался животом к её животу.

- Не надо, - попросила Даша и закрыла глаза.

Конечно, не надо. Бедная моя Даша, ты опять готова жертвовать собой.
Ради меня, ради ребёнка…. Ради кого?

- Нет, - прошептал, целуя её глаза. – Ты всё не правильно поняла. Я хочу
создать семью.

- Как это? – Даша уставилась на меня.

- Сейчас мы – одно целое. Ты, я, она. Я чувствую, как дочка шевелится у
тебя в животике. 
5 ноября в 08:22
Анатолий

Это была правда. Толчки из Дашиного живота передавались на мой
кишечник  через панцирь мускулов. Я их
чувствовал отчётливо и действительно считал нас единым целым.

Даша хихикнула, щёлкнула меня по кончику носа и туда же поцеловала. Мы
долго лежали, внимая кувыркам нашей дочери, и уснули.

Вечером мама на кухне:

- Вы с ума сошли оба?

Даша испуганно:

- Нет, нет, у нас ничего не было. Мы семью создавали.

- Как это? – мама долго думала и сделала вид, что поняла. – И что,
получается?

Вечером прижучила меня в моей комнате:

- Советник, ты жениться думаешь – девочка извелась вся?

Эх, мама, мама, знала бы ты, как я-то извёлся….

- Билли, есть тема.

- Само внимание, Создатель.

- Кувыркнись через голову, но докажи, что Сахалин – лучшее место для
космодромов и вообще ракетно-космической промышленности.

- Что-то новенькое, Создатель. Может, сначала проверим пригодность на все
аспекты?

- Хоть запроверяйся – результат должен быть именно таким.

- Тем не менее.

- Твоё дело.

- Что по срокам?

- Пока терпит. Как Люба?

- Девочка старается, молодец. Ты, Создатель, планируешь ей отставку?

- Не твоё дело.

- Грубо. Отвечу тем же – когда тебя не станет, буду работать с Любой.

Люба позвонила:

- Знаешь, что удумал Эдуард Эдуардович? Никогда не догадаешься – он
пригласил наше кафедральное руководство в Итуруп на защиту моего диплома.
Представляешь, буду защищаться досрочно да ещё на самой стройке. Кастиль сам
грозится возглавить приёмную комиссию. Ты приедешь? Ведь защита! А когда? Эх,
ты. Я люблю, скучаю, жду не дождусь. Твой «Piligrim» - прелесть. Ты его запатентовал? Зря, утёр бы
«Майкрософту» нос. Всё, целую….

Мама за дверь, Даша зовёт:

- Айда семью создавать.

Разденемся и в постель. Лежим, прижавшись животами, внимаем дочери.

- Ты знаешь, - говорю, - хочу примириться с отцом: нехорошо как-то мы
расстались.

- Это правильно: в жизни так много напастей, что самим их создавать –
просто нелепо. Близкими людьми надо дорожить.

Милая моя Даша, как скоро ты стала мудрой.

Отец откликнулся на моё желание встретиться. Когда мы приехали с Дашей
в парк, он уже гулял там со своим маленьким сыном – моим сводным братиком.
Ничего малыш, шустрый. Пожал мне руку, взял у Даши сладкий батончик и заявил:

- Лёша холоший.  

Бобчинский победно на меня взглянул. Он здорово сдал со дня последней
встречи – мешки под глазами, щёки оплыли, руки трясутся и затравленный взгляд.
Пьёт, подумал я. Даша с малышом пошли на горку, мы присели за столик. Он взял
мою ладонь в свои влажные руки.

- Это хорошо, что ты позвонил. Я сам давно мечтал об этой встрече, да
всё никак не решался. Ты любишь меня, сын?

Я кивнул:

- Ты мой отец.
8 ноября в 08:52
Анатолий

- Обещай, что после моей смерти, не оставишь заботами своего брата.

- Ты собрался больно рано.

- Ничего не поздно – дни мои сочтены. Я знаю.

- Перестань выдумывать. Ты как живёшь, средств хватает?

- Не о них речь. Меня отравили.

- Кто?

- Твой дед. О, это страшный человек.

- Дед? Зачем? Чем тебя траванули?  

- Радиоактивным изотопом  -
современный яд шпионов.

- Ты у психиатра давно был?

- Не веришь?

- Не верю.

- Помру, поверишь? Пообещай, что брата не оставишь.

- Обещаю….

По дороге домой, Даша спросила:

- Как он?

- Спился.

- Жалко мальчика – хорошенький.

Дома Билли:

- Создатель, ты - провидец. Именно для космических затей создала Земля
сей замечательный остров. Доклад готов – подставляй ладони.

Зашелестел бумагой принтер….

Дашу увезли около полуночи. Мы с мамой долго сидели на кухне за чаем,
потом разошлись по своим углам. Но не спалось. Снова сползлись. Переживали
молча. Говорили тихо и немногословно. К утру задремал в кресле у телевизора. За
открытым окном хлопнула дверь такси, и я проснулся. Пока разлепил глаза, пока
привёл в порядок мысли, сообразил, где я и почему, послышался голос Надежды
Павловны. Не успел из кресла выбраться, в комнату впорхнула мама:

- Вставай, отец-подлец, дочка у тебя, Настенька.

Анастасией зовут и мою маму.
11 ноября в 08:30
Анатолий
Комментарий к блогу: Авторский сайт Анатолия Агаркова

Экспансия

Основной закон торговли гласит так: «Покупай, когда продают, продавай, когда покупают, и ты будешь в выигрыше всегда!»С верой в Судьбу я немного поправил: «Поступай, как советуют, бери все, что предлагают, продавай все, что просят…» Что получилось читайте на   http://anagarkov.ru/book/ekspansia/index.html#/0
29 января в 03:34
Анатолий
Комментарий к блогу: Авторский сайт Анатолия Агаркова

ПОЧЕТНЫЙ ГОСТЬ Россия на рубеже веков.Не в Кремле, не в Москве, а в захолустной глубинке творилась её история, когда простой обыватель, вчерашний строитель коммунизма, взял в руки судьбу свою и создал три нетленных правила выживания в экстремальной ситуации:НЕ ВЕРЬ! НЕ БОЙСЯ! НЕ ПРОСИ! Произведение «Почетный гость» опубликовано на  http://anagarkov.ru/book/gost/index.html
13 декабря 2018
Анатолий
Комментарий к блогу: Авторский сайт Анатолия Агаркова

Блеск и нищета Комитета Как рождается легенда? Наверное, из слухов. Чего только не говорили в народе о нашем Комитете и его председателе, а мы работали и работали, строили красоту людям, создавали себе славу, несмотря ни на какие трудности. И нам есть чем гордиться…Все мы любили своего председателя, хотя в Комитете бывали случаи, когда супруги, поделив детей, подавали на алименты своим половинкам, чтобы хоть малую часть заработанного получить наличкой. Повесть «Блеск и нищета Комитета» опубликована на  http://anagarkov.ru/book/blesk/index.html#/0
12 октября 2018
Анатолий
Комментарий к блогу: Авторский сайт Анатолия Агаркова

Лето приключенийМальчишки любят играть в индейцев. Мальчишки любят играть в пиратов. Еще мальчишки любят приключения, которые с ними случаются в лесу и поле, на болоте и озере, в заброшенной церкви. Но больше всего на свете мальчишки любят искать клады… И ведь находят… Произведение «Лето приключений» опубликовано на…  http://anagarkov.ru/book/leto/index.html#/0
26 августа 2018
Анатолий
Комментарий к блогу: Авторский сайт Анатолия Агаркова

КильдымДайте мне точку опоры, и я переверну весь мир! – хвастал Архимед.Дали мне поправить котельной, и я чуть было сам не перевернулся. Делов натворили Магометову гору. Но зато есть, что вспомнить. Рабочий класс, когда он заинтересован в результатах труда, способен гору перевернуть. А мы все хнычем – как догнать и перегнать Америку? Да закрутите все дела так, чтобы каждый шаг оплачивался рублем. И где тогда будет дядюшка Сэм? Вот-вот…Русский народ он талантлив. Вот с властью ему испокон не везет. Читайте повесть «Кильдым» на  http://anagarkov.ru/book/kildim/index.html#/0
23 июля 2018
Анатолий
Комментарий к блогу: Авторский сайт Анатолия Агаркова

Сила Берендея с нами навек!Этот совместный наш труд с Надеждой Сергеевой начинался как повесть о приключениях мальчика в дохристианской Руси. Со временем он подрос до размеров романа и изменилась суть произведения. В «Силе Берендея…» раскрывается менталитет русского народа – откуда есть пошел несокрушимый дух народный, его единение с живой природой, его любовь к своей Родине. Обозначена историческая миссия России как миротворца на Земле…Ну и конечно же, присущие фэнтези драконы, превращения, сражения и приключения… Читайте «Сила Берендея с нами навек» на   http://anagarkov.ru/book/berendei/index.html#/0
18 июля 2018

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1