Чтобы связаться с «Анатолий», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Клуб любителей исторической прозы

Еще работая журналистом районной газеты, собирал и записывал рассказы местных старожилов, бывальщину. Отец много повествовал о наших корнях. Так и появился на свет сборник рассказов и повестей «Самои». О чем эта книга?

Людей терзает необъятность вечности, и потому мы задаёмся вопросом: услышат ли потомки о наших деяниях, будут ли помнить наши имена, когда мы уйдём, и захотят ли знать, какими мы были, как храбро мы сражались, как неистово мы любили. (Д. Бениофф. «Троя»).

Пробовал пристроить его в издательства с гонораром – не взяли.

Пробовал продавать в электронных издательствах-магазинах – никудышный навар.

Но это не упрек качеству материала, а просто имени у автора нет. Так я подумал и решил – а почему бы в поисках известности не обратиться напрямую к читателям, минуя издательства; они и рассудят – стоит моя книга чего-нибудь или нет?

Подумал и сделал – и вот я с вами. Читайте, оценивайте, буду знакомству рад…



Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 174
Количество комментариев: 73
Метки: история моих предков
Рубрика: Блоги ~ Личные блоги
Опубликовано: 20.07.2019




00
Анатолий

Малосолнце, но хватает его на весь раскинувшийся под ним край. И от него колеблетсямаревом горизонт. Слепящий блеск играет в зеркалах бесчисленных озёр. Чутьприметными морщинами рождаются под ветром волны и, разгоняясь на просторе, набираютмощь, вскипают пенной гривой, без устали моют прибрежные пески и раскачиваюткамыши. Рыба, дичь кишмя кишит. Меж озёр громоздятся горы, замшелые, до самоймакушки заросшие шиповником, акацией, сосной и берёзой. В густых лесах, вгорных распадках, в низинах и долинах, в степях и поймах рек – всякой птицы,всякого зверья можно встретить. В утробе седых громад, размытых, разрушенных,навороченных – и железо, и медь, и золото, и ртуть, и свинец, и графит, ицемент, и чего только нет, а уголь чёрным глянцем выступает по всем трещинам,залегает могучими пластами. Под мохнатыми корнями вывороченной бурей вековойсосны вдруг тонко заиграют радугой искристые самоцветы.От гор, от лесных озёр потянулись на юг степи,потянулись и потеряли границы и пределы. Когда плужный лемех режет в широкомполе борозду, отваливается такая мягкая земля, что не земля, а пух, хотьподушки набивай. Но иной раз вывернется со скрежетом проржавелый железняк илискругленный некогда речными струями булыжник. Какую удивительно родящую силу таит в себе этаземля! Вспашешь стерню иль целину, былинки не оставишь от буйного царствазелени – глядь, после дождя побеги пошли, глядь – и затянулась чёрная рана.После долгой зимы, заслезится под лучами снег,сойдёт, прольют дожди, напьётся жадная земля, а потом начнётся радующая глаз исердце безумная борьба за жизнь всего живого.Кто же хозяева этого чудесного края? Мордва, чуваши, башкиры живут здесь снезапамятных времён. А вслед за Ермаком Тимофеичем пришли ирасселились по берегам рек и озёр донские казаки. Диким и страшным тогдаказался край. Трескучими морозами, слепящими метелями пугал Седой Урал.Повылазили из болот, из камышей скрюченные, пожелтевшие лихорадки, впились вдонцов, не щадили ни старого, ни малого, много сгубили народу. В кривые сабли иметкие стрелы приняли пришельцев инородцы. Плакали казаки, вспоминая роднойДон, и день, и ночь бились с болезнями, «татарвой», с дикой землёй - нечем былоподнять её вековых, нетронутых человеком залежей. И выстояли, выжили, поднялиземлю, развели скот, обустроили станицы. В пору царствования Екатерины Великой безвестныйна Урале петербургский сановник граф Николай Мордвинов выиграл в картыдеревеньку без земли в Курской губернии, а другую выменял на борзых, и пригналкрепостных в эти места. Первые поселения крестьян на Южном Урале так иназывались в честь барина-благодетеля – Николаевка да Мордвиновка. Повториласьвновь трагедия первопроходцев - и нужда, и голод, и стычки с инородцами. Новыжили «куряки» и прижились на Южном Урале - распахали целину, понастроилидеревень да хуторов с церквями, школами.
20 июля 2019
Анатолий

После отмены крепостного права новая волнапереселенцев хлынула на Урал из-за Волги. Потянулись гонимые нуждой изРязанской, Тамбовской, Вятской губерний, из Украины. Потянулись голь и беднотас убогим скарбом, голодными детишками, расселились по деревням и станицам ищёлкали, как голодные волки, зубами на пустующие земли, которые нечем былоподнять. И стали батраками переселенцы у казаков, зажиточных «куряков», которыевсячески теснили их, драли по две шкуры за каждую пядь освоенной земли и сглубоким презрением называли «калдыками». А вчерашние крепостные, упорные, какжелезо, без своей земли, поневоле бросающиеся на всякие ремёсла, напромышленную деятельность, изворотливые, тянущиеся к свободной и сытой жизни,платили богатеям тою же монетой – «куркули», «челдоны». Прекрасный край, трудолюбивый народ,пропитанный, как горькой жёлчью, едкой злобой, ненавистью и презрением друг кдругу.Отчего это с хриплыми криками бегают по улицамниколаевские мужики, растеряв шапки? Бегают взад и вперёд, раскидывая лаптями иваленками сыпучий снег, и рёв сотен глоток сотрясает хмурое небо. Праздник чтоли? А пятисотпудовый церковный колокол, надрываясь, мечет тревожный набат поокруге. Что-то произошло в далёком Петербурге, и вот ужев Москве идут бои. Никто толком не знает - кто с кем и за что дерётся. Однотолько врезалось в сердце, и было понятным:- Долой царя-кровопийцу! Всколыхнулась Николаевка, прогнали управляющего и взяли власть в своируки. Не было тогда у далёкого царя силы побороть эту стихию. Но поползли постаницам слухи, что «калдыки» с «куряками» сговорились землю у казаков отнять.И потемнели станичники, стали враждебно коситься на разгулявшееся крестьянство.Непотечь реке вспять, не бывать мужикам над вольным казачеством. Ворвались вбунтующую Николаевку пластуны из соседней станицы Кичигинской и мигом усмирилибезоружных крестьян. Много их тогда было отправлено в Троицк для вразумления,многих посекли кнутами принародно на деревенской площади. До сей поры таитсяобида в крови николаевских, теперь уже красносельских стариков на соседейкичигинцев. «Всех казаков перебьём, - говорили их деды, мечтая о светлых,грядущих днях, - самои останемся». И за говор свой русский: курский, рязанский,тамбовский получили от казаков ещё одну презрительную кличку – «самои».
23 июля 2019
Анатолий

О чёммолчала станица … бывают моменты в истории, когда отчаянная борьба масс даже забезнадежное дело необходима во имя дальнейшеговоспитания этих масс и подготовки их к следующейборьбе.(В. Ленин) Морозно в степи. В перелесках будто деревьягреют, а на юру – совсем пропасть.Возницы наглухо укутаны в бараньи лохматыетулупы. Седоки на пяти санях жмутся друг к дружке, зарываются в сено,прикрываясь сверху дерюжками. На последних – четверо. - Лопатин, озяб? – ткнулся к нему в самое лицозакоченевший Бондарев.- Замёрз… аж до самых кишок! – прохрипел унылоЛопатин. – Приедем-то скоро али нет?- Кто его знает, спросить надо приятеля-то. Эй,друг, - ткнул он в рыжую овчинную тушу, - жилье-то, скоро ли будет?- Примёрзли?- Холодно, брат. Село-то, скоро ли, спрашиваю?- Станица, - поправил возница и сказал: - Вёрстсемь надо быть, а то и двенадцать.- Так делом-то сколько же?- А столько же! – буркнул возница, тряхнуввожжами.- Как ты станицу-то называл?- Кичигинская будет…
25 июля 2019
Анатолий

Мужик деловито и строго скосил глаза на седоков,на торчащие из сена приклады винтовок, помолчал минуту и сообщил:- Ничего, можно сказать, не останется – борпроедем, к ужину в Кичигинской, а в Увельскую с утра надо ехать.- А сам ты как, из Николаевки? – выщупывалБондарев.- Из неё, откуда же ещё-то быть?В тоне возницы послышалась словно обида: какого,дескать, рожна пустое брехать – раз в Николаевке снаряжали сани в обоз,известно, и владельцы их оттуда.- Ну, отчего же, дядя? Может и кичигинский ты? –возразил было Бондарев.- Держи туже – кичигинский….И возница как-то насмешливо чмокнул и безнадобности заворошил торопливо вожжами.- Чтой-то, дядя, у тебя лошадки заморенные, акак с хлебом вертаться будем, до железки дотянут ли? – подначивал неугомонныйБондарев.- Это у меня-то заморенные? – вдруг обиделсявозница и молодецки вскинул вожжами, с гиком пустил коней целиком, обгоняярастянувшийся обоз, только снег завихрил, запушил в лицо. – Эй вы, черти! Н-но,родимые!.. Эге-гей! Нно-о!.. Соколики!Мужика не узнать. Словно на скачках распалилсяон в заснеженном поле. И когда поутолив обиду, удержал разгорячившихся лошадок,повернул голову в высоком вороте, глухо заметил:- Вот те и морёные.- Лихо, брат, лихо, - порадовались его седоки.Трофимову захотелось разузнать, как тут дела сСоветами - крепки ли они, успешно ли работают.- А чего ему не работать, известно…. Вот указаков, там другое.- У казаков? – и Лопатин на живое слово ополитике кинулся, как кошка на сырое мясо.- Так, а что же, раньше в старшинах да сотникахходили, а теперь в Советах сидять те же богатеи. Никаких перемен нету. Мы же сними с девятьсот пятого не в ладах.Ты сам-то бунтовал? – выпростался из-под кошмысамый молоденький член отряда семнадцатилетний Гриша Богер.- А как же, в ту пору все поднялись – и стар, имал. Цельный месяц царя не признавали, да казачьё же нас потом и придавило.Гриша, распахнув ворот гимназической шинели,сидел сбоку от облучка. Возница, обернувшись, отчётливо видел егоразрумянившееся лицо и белую как у девушки, шею, его, немного наивный ипростой, любопытный взгляд, прислушивался сквозь скрип полозьев к еголомающемуся голосу. Богер ему нравился.- А что ж, дядя, за народ ваш такой,николаевский, откуда?- Так, курские мы, откуда ж ещё. Ишо при Катькенас сюда пригнали. Супротив царя наш брат пошёл, батрак да победнее которые.Казаки ж врагами были.- Что ж, восстание у вас было? – встрял Лопахин.- Да было, конечно. Филя Коссаковский да ИванДолган коноводили, а мы за ними. Всех казачьё похватало и угнало в каторги.- А ты там был?Возница угрюмо отмолчался, зло хлестнул коней.Гриша Богер влез с вопросом:- А ты в Кичигинской бывал, дядя?- Бывал, а как же….Уже в виду стоящего стеной векового борамужики-возницы запосматривали косо на чёрные сочные облака, дымившиеся поомрачнённому небу.
28 июля 2019
Анатолий

Ветер задул резкий и неопределённый - он рвалбез направления, со всех сторон, словно атаковал невидимого врага, кидался нанего с яростью цепного пса. И как пёс, отшвыриваемый пинком, гневно судорожнозавывал и снова бросался на непрошеных гостей. По земле кружились, мчались ивертелись снежные вихрастые воронки, пути забило, наглухо запорошило снегом. Истонал вековой бор. Обоз с трудом пробивался просекой. Всёнастойчивее, всё крепче и резче ударял по бокам стервенеющий ветер, всё чернеенебо, круче и быстрее взвивались снежные хлопья, проникали во все щели, слепилиглаза. Как в норы кроты, глубоко в тулупы зарылись возницы. Запорошило в саняхседоков. От встречного ветра заходится дыхание лошадей, седым инеем запушило ихморды, ноги и бока.  Долго ехали и словно заманивали за собою в борбешеный  степной буран, который и здесьразгулялся, будто буйный мужик в хмельном пиру - всё, мол, моё и что поломаю,за то ответ не держу!Сумрачно, грозно, пужливо было в стонущем лесу –того и гляди лесиной придавит. Такого бурана, матерились возницы, не видалимного лет. Не иначе, говорили, Бог наслал его за недобрые людские помыслы.Въехали в Кичигинскую – большую просторнуюстаницу с широко укатанными серебряными улицами. Малую деревеньку зима обернётв берлогу – засыплет, закроет, снегами заметёт. А большому селу зимой только ипокрасоваться. Николаевские возницы поддали ходу и мчали дляфорсу на лёгкой рыси. Подкатили к Совету. Он, по общему правилу, на главнойплощади, в доме бывшего станичного Правления. Снежными комьями вывалились изсаней, ступали робко на занемевшие ноги, по ступеням поднялись в помещение.Совет как Совет - просторный, нескладный,неприютный, грязный и скучный. В городских учреждениях об эту пору никого ужене застанешь, а тут гляди-ка, что народу наползло, управившись с хозяйством, иметель нипочём. Притулившись к коричневой сальной стене, вертят цигарки,махорят, провонивают и без того несносный кислый воздух, жмутся по окнам,выцарапывают разное на обледенелых стёклах, похлопывают себя по бокам, войдя смороза, вяло и будто невзначай перекидываются скучными фразами. Видно, чтомногие, большинство, может быть все – толпятся без дела: некуда деться, нечегоделать – так и сошлись.Увидев вошедших, повернулись дружно в ихсторону, осмотрели, высказали разные соображения насчёт мороза, усталости, целии причин, заставивших маяться людей в такую круговерть. Всё это крутым солёныммужским словом.- Здорово, товарищи, - обратился командир отрядаФёдоров, задержавшийся чего-то на крыльце и входивший теперь последним.- Здрав будь, - промычало несколько голосов.- Председателя бы повидать.- А вот сюда, - и указали на дверь в загородке.Фёдоров прошёл. Лопатин подвинул бесцеремонно сидевшего наподоконнике казачка в рваном засаленном тулупчике, закурил папиросу, молча далзакурить и тому. Бочкарёв уже вклинился в толпу и вёл разговор,расспрашивал, сколько живёт в станице народу, как дела разные идут, довольны лиСоветской властью – словом, с места в карьер.Из загородки вышли трое, остановились, привлекаявнимание. Фёдоров спросил:- Что ж, председатель, больше никого непокличешь?Степенный станичный председатель Парфёновоткашлялся в кулак, заворачивая седеющую бороду, и сказал:- Нет… никого. Потому, стало быть, что поздно ипогода несуразная. Завтрева увидите.И нахмурив брови, всё глядел на пол, на своипимы, изредка украдкой посматривая на приезжих, словно пересчитывая.- Ну, ладно, - бодро сказал Фёдоров, - тогда приступим,Мы, товарищи, рабочие из Челябинска, по нужде нашей крайней к вам.. Впрочем,чего там…. Читай.Он кивнул писарю и отшатнулся назад.
31 июля 2019
Анатолий

Станичный писарь, а по-новому секретарь Совета,чахоточный человек с узким лицом и какими-то невидящими людей глазами, читал побумажке, но из-за разговоров, кашлянья, шарканья о пол множества ног и вьюжногозавывания за стеной и в печной трубе принуждён был бесконечно повторятьпрочитанное. Отчаявшись быть услышанным, он иногда, не глядя, разговаривал спредседателем. Тот имел свойственный ему затаённо-угрюмый вид, держал шапку вруке, махал иногда ею на толпу, всё никак не смолкающую, и сердился:- В хлеву что ль топчитесь? Слова сказатьнельзя.- Ты внятно объясняй, что к чему.- Казаки! Господа! Тьфу, чёрт! Тише! –придушённо выкрикивал писарь и, кашляя, любопытно заглядывал в бумагу, какбудто бы и не он её писал.- Не булгачьте народ! – кричал кто-то.Писарь снова читал, напрягая голос, добрался,наконец, до сути, и бессвязные, отрывочные фразы, долетавшие до сознания, каккомья земли с лопаты, задавили шум, будто погребли покойника.- … мы, нижеподписавшиеся жители станицыКичигинской сим постановляем… добровольно и безвозмездно… пудов хлеба… семьямрабочих… голодающим детям… Совета Парфёнов.- Нда-а…. Вот вить чё…. Ну, дела… - шёпот какстон прошелестел над толпой.Потемнели казаки, потупились, страшась поднятьглаза друг на друга, на приезжих, и настойчиво ловили взгляд председателя. Парфёнов боялся взрыва возмущения да ещё вприсутствии двух десятков вооруженных рабочих.- Вы, казаки, вот что, - сказал онрассудительно, - разберите-ка гостей по избам, накормите, расспросите… Тамо-тко,может, до чего и договоритесь. А утром все здесь соберёмся, будем решать…. Ну,давай, давай, шевели мозгами.И вопросительно взглянул на Фёдорова. Тотодобрительно кивнул и повёл своих к оставшимся под бураном саням.Изба, куда подкатили Бондарев и его товарищи,стояла чуть ли не на краю станицы. Позади неё – сараи, хлев, огород до самогобора, сбоку – маленький садик. Хозяин унял собаку и потянулся было отворятьворота для саней, но николаевский возница, высадив седоков, гостеватьотказался.- Я тут неподалёку буду. К куму заверну, -сказал он, прощаясь, и повернул коней на дорогу.В окно заглядывала тёмная ночь, шурша ветром и стучаснежной крупой. Ребятишки спали. Хозяйка возилась около печи, ставя тесто,бросая быстрые испуганные взгляды  намужчин, расположившихся за столом, и на их винтовки, составленные у порога.Хозяин сел под образами и всё молчал, покашливая в кулак. На столе – хлеб,молоко, холодная каша. Самовар на лавке упёрся трубою в окно. Хозяйкаприподняла крышку – в лицо вырвался бунтующий пар – подняла тяжёлое, горячодымящееся полотенце, выбрала яйца, разложила на тарелке, и они кругло забелелив полумраке избы. Приезжие ели, обжигаясь, пили чай. Бондарёв,точно выполняя приказ командира, повёл разъяснительную беседу. Рассказывал отрудностях Советской власти, о положении на фронтах, о голоде рабочих в Челябе,которым надо помочь. Он говорил и с его рассказом точно кто-тострашный вошёл в горницу. У казачки дрожали руки, и она тыкалась возле печкибез толку, брала то кочергу, то чугунок, то без надобности поднимала полотенцеи заглядывала на тёплое пузырившееся тесто.- Ах ты, господи, кабы ребятки не проснулись, -шептала она.А приезжие всё говорили и говорили, перебиваядруг друга. Хозяйка ничего не понимала, о чём ведётся речь, без толку возясь спосудой, и схватывала только отдельные слова. И ей пришла дикая мысль, чтогородские сейчас скажут: «Бабу повесить за полати, а ребят - о печку головой…»И хотя они этого не говорили и, она знала, не скажут, руки у неё ходуномходили.
3 августа 2019
Анатолий

Муж, когда они к нему обращались: «Не так ли,товарищ?»  - отвечал хрипло, потупившись:  - Незнаю… Можа быть…Он робел перед ними, и это наводило на неё ещёбольший страх. А в окно всё внимательнее заглядывала ночь, и шуршал ветер, исыпал снег…. И когда ложились с мужем, она проговорила,крестясь и испуганно глядя в темноту:- Вась, а Вась… как же мы без хлеба-то? Отымутведь.Хозяин повернулся на другой бок:- Не зуди, без тебя тошно.Парфёнову не спалось. В избе стоял дремотныйшорох – не то тараканы шептались, не то домовой колобродил. Неоткуда бытьсвету, а по потолку бродят тени. Собаки давно отлаялись, и за промёрзшимиокнами только пурга властвовала, занося снегом весь белый свет. Вот стукнула во дворе калитка, послышалисьсмутные голоса, заскрипел снег на крыльце, глухо затопали, стряхивая,валенками. - Никак к нам? – сказала жена, поднимая голову.Прислушались. - К нам и есть, - проворчал Парфёнов,поднимаясь.У ворот и под окнами одинокого свежесрубленногодома мнут снег десятка полтора казаков и баб. Это странно:  непогода, ночь – чего же ради мёрзнут люди ипочему они говорят так необычно тихо? Покойник в доме?  Казака смерть не удивит. Ворота открыты настежь. Посреди двора стоятсани, на них чернеет под снегом куча тряпья. Где-то спросонья хрюкала свинья. Лошади под навесом жевали сено - слышенхруст. Крепко пахло навозом. Подошёлвызванный посыльными Парфёнов. К нему подвернулся старичок с измученным лицом исекретно вполголоса заговорил, пришёптывая, быстро шлёпая посиневшими губами.- Тут, старшина, у нас история сделана….Старик вздохнул, беспомощно махнул рукой ипотянул за собой Парфёнова. Казаки молчали, врастая в сугроб. Бабы заглядывали в окна, шептались:- Сидит?- Сидит не шелохнётся…- А она?- Да она в горнице, не видать.Старик, морщась, шамкая задубевшими губами,заговорил:-  Тут,вишь ты, Ивашка мой приезжего топором кончил, а и жену повредил. Бабу-то толькосаданул крепко, вгорячах, а мужик-то, продотрядник, кончился. Спаси Господь!Через бабу потерпел. Ухажёркою была, да Ванька её умыкнул, дурило. Говорил ему– не бери мужичку. Э-эх!  Видал, как его?Поди, взгляни. Вон на санях лежит.Парфёнов прошёл через толпу к саням и приподнялзапорошенный снегом конский потник. Под ним лежал николаевский возницаБондарева и его спутников. Лежал он, словно упал, споткнувшись на бегу,поджав одну ногу под живот, другую вытянув. Одна рука заброшена за поясницу,другая смята под боком. Голова его была разрублена от уха до уха, чернелакровавым проёмом, отвалившийся лоб закрыл глаза. Рот полный мелких зубов былискривлён и широко разинут. Казалось, что мужик этот, крепко зажмурясь отстраха, кричит в небо криком неслышным никому.- Айда в избу, - позвал казаков Парфёнов,опасаясь.На лавке у окна, опустив кудлатую голову насложенные на столе руки, сидел мужчина. Он никак не шевельнулся на звук шаговвошедших. Парфёнов заглянул в приотворенную дверь горницы.Из темноты с кровати глянули на него круглые глаза женщины. Не сразу,приглядевшись, Парфёнов заметил уродливую синюю опухоль, исказившую её  лицо.
5 августа 2019
Анатолий

Чей-то голос за спиной горячо разъяснил:- Нарошно он на Ивашкин-то двор завернул, чтоб кДуське, стало быть, подкатится. Честь честью его накормили, напоили, а онзлоязычать начал. Грит, и хлеб, и бабу у тебя, Иван отымем. Всё теперь, грит,мужикам принадлежит. Я, грит, рабочих с винтарями привёз, теперь казачествуконец. Ну, Ивашка не стерпел, стал его взашей гнать. А во дворе-то за топорысхватились. Во как.Бабу-то за что мордовал? – бросил Парфёновнеподвижному затылку и, низко склонив голову, шагнул в сени и на заснеженныйдвор.- Спасать парня-то надо, - семенил за ним юркийстарик, - Спасать Ивашку. Ведь заберут…. расстреляют.- О том и думаю, - хмуро отозвался Парфёнов,оглядывая лица стоявших во дворе казаков.Снег метался всё пуще, настойчивее, ночь сталаещё темней и морознее. Ветер завывал в печных трубах, в застрехах крыш,озлобясь на весь мир.Прошло немного времени. Баб разогнали по домам. Увели к своим Ивашкинужену с проломленной косицей.Казаки набились в выстуженную избу. Среди нихзатерялся бедовый хозяин. На видном месте под образами станичный старшинаПарфёнов.Торопливо семеня, со двора вошёл казачок врваном тулупчике, а за ним бабка Рысиха, ворожея и знахарка. Подошла, положилажилистую, худую, старческую ладонь на край стола, посмотрела на Парфёновазамутневшимися молочными глазами. Казачок, состарившийся мальчик, сказал,торопливо дыша:- Привёл.Старуха, озирая вокруг себя мудрым спокойнымвзглядом, спросила:- Ай, не можется, казачки?Собравшиеся загалдели:- Лагутина наворожи, баушка, Лагутина. Где ж еголетучий отряд квартирует? Штоб прибыл надо, пособил….- Да где ж его ночью-то шукать? Непогода –страсть какая!- Нужды нет! Не твоя забота! - загалдели казаки,- Наворожи, баушка, укажи. Мы уж найдём-дойдём. Хлеб-то свезут от нас…голытьба.Казаки заискивающе и угрожающе, цепко окружилибабку. Кто-то недоверчиво ухмылялся:- Известно, как припрёт, так с нечистой силойсознаешься.- Бабы-то про меня брешут.- А ну как прикажем – завертишься. Нам сейчас -хоть пропадай.- Да отстаньте вы от неё!А уж слышен сухой старушачий шёпот, и узловатаярука кладёт на чело крестные знаменья:- … первым разом, Божьим часом… и говорю, испосылаю… меж дорог, меж лугов стоит баня без углов…Бабкина рука замелькала в быстром вращении, агубы шелестят, шелестя, не разобрать:- … и в пиру, и в беде, и в быстрой езде…Ворожея опустила руку и, глядя на Парфёнова всёте ми же бесцветными глазами, сказала:- Иттить за ним надо, за касатиком.- Куда? Куда?- Не скажу. Самой иттить надо – вам не добратьсяни пешком, ни на лошаде.- Да уж ты-то как? На помеле можа…Парфёнов будто прочитал что в её неотступномвзгляде, встал решительно, пресекая разговоры, сказал:-  Иди,мать… с Богом!
8 августа 2019
Анатолий

И потянул было руку перекрестить старуху, нопередумал. И казаки примолкли, замерли в напряжённом ожидании.Приезжие крепко спали по казачьим избам,сломленные усталостью и домашним теплом, доверчиво не выставя постов, не ожидаяникакой беды. К полуночи вьюга стихла, небо вызвездило, ударилморозец, скрепляя вновь наметённые сугробы. На широкой, озарённой луной улицепоказалась конная полусотня.Остановились. Разгорячённые лошади топтались наместе, мотали головами, звеня удилами. С подъехавших напоследок саней сошласогбенная фигура. Молодцеватый, с огромными усищами разбойныйатаман Лагутин перегнулся в седле. Прощаясь, сказал:- Спасибо, мать, за помогу. Теперь спеши домойда закройся – не ровен час, подстрелят. И выпрямляясь:- Ну, где старшина? Где этот Парфёнов, мать его!Бондарев, Лопатин, Трофимов и Гриша Богер спаливповалку на полу у печи, не раздеваясь, положив шинели под головы. Среди ночирезануло слух - матерная ругань, грохот распахнутой двери, звон покатившегосяведра. Лопатинбудто и не спал, вскочил и, не теряя ни секунды (эх, винтовки где?), как буйволринулся в сени. Кто-то навстречу. Шашка ткнулась в плечо, брызнула кровь.Лопатин покачнулся, но удержался на ногах, и под его литым кулаком хрустнулапереносица, со стоном и остервенелой бранью рухнуло чьё-то тело. Вырвался намороз и понёсся сажеными скачками по двору. По ринувшемуся за ним Бондареву без промахапришлись казацкие шашки. Лопатин выбежал со двора и бросился по улицетуда, к Совету, со смутной надеждой на что-то. Впереди и сзади метались тени.Свои? Чужие? Лопатин, прыгая через сугробы, несся с такой быстротой, что сердцене успевало отбивать удары. Перед глазами стояло одно: высокое крыльцо Совета,лица Фёдорова, местного председателя. Там спасение. Но сплошной, потрясающий стылую землю топотнесся страшно близко, настигая сзади. Ещё страшнее, наполняя безумно яркуюбелыми и чёрными красками ночь, накатывался лошадиный храп. Лопатин бежал, каменно стиснув зубы. «Жить!..Жить!.. Жить!..»Голова взрывом разлетелась на мелкие части. А насамом деле на две половины рассеклась под свистнувшей  в воздухе шашкой.Когда Бондарев, порубанный казаками, застонал,заваливаясь на крыльце: « Ох, братцы, да что же вы делаете?», Тимофеев был ужев сенях. Отбросил в сторону занавеску-дерюжку, ткнулся в тёмный угол, На негопахнуло холодом улицы, и сквозь щели в полу тускло забелел снег. Здесь был лазв дровенник. Его Тимофеев приметил, когда ходил перед сном по нужде. Остро пахлоберестой, сосновой щепкой. У дверного проёма – толстая колода с разбросаннымивокруг, припорошенными поленьями. Тимофеев окинул взглядом опустевший двор – крикитеперь доносились только с улицы. На задворки путь был свободен. Бесконечнодолго бежал он по сугробистому огороду к ограде, ежесекундно ожидая услышатьокрик или выстрел в спину. Он знал, что пощады ему не будет. Далее за плетнём инеширокой полоской опушки темнела стена леса, который готов был укрыть, спасти,надо лишь, не терять времени, пока не спохватились враги.- Ах вы, подлецы! Ах, предатели! – бормоталТимофеев себе под нос.Плетень. Он ухватился за тонкий конец жердинки,вздымая плотно сбитое тело своё, и она, звонко хрустнув, подломилась…Ему было плохо – очень болело в боку, и труднобыло дышать. Он всё время шевелил плечами, пытаясь сбросить с себя какую-тонепонятную, давившую его тяжесть, но не доставало сил, и тяжесть продолжала егодавить – мучительно и непрерывно.
11 августа 2019
Анатолий

Он лежал, вернее, висел зажатый меж двух  плетней и замерзал недвижимый, раздетый. Егобил озноб, а он тщетно пытался с ним совладать. Мороз  безжалостными иглами впивался в тело – отнего зашлось бедро, закоченели скрюченные пальцы. Перед глазами от дыханиятрепетала тонкая плёнка лопнувшей на жердине коры. То затихая, то вновь заполняя собою всёпространство, носились над станицей крики, вопли, выстрелы. Раздираемый страхоми коченеющий Тимофеев корчился на боку в узком пространстве между плетнями. Подего затёкшим плечом чуть подтаял, а теперь смёрзся с гимнастёркой снег. Ему так хотелось завыть, закричать, позвать напомощь людей, открыть им глаза на подступающую к нему ужасную смерть. Ведь людиже они! И он человек. Но что толку было кричать, ведь кругом были враги, однивраги, жаждущие отнять его жизнь. И лишённый способности шевельнуться, онгорячечно метался мысленно в поисках какой-нибудь возможности спастись. Но, кажется, выхода не было, лишь нестерпимаяболь и обида на несправедливость судьбы. По всей видимости, теперь для него начинался другой отсчёт времени,которым он не распоряжался. Наоборот, время стало распоряжаться им, и ему лишьоставалось покориться его немилосердному ходу.  Егоискали. Озлобленно, остервенело лаялись казаки, шныряя по дворам. И этоприбавляло в нём решимости. Он им нужен живой или мёртвый. Иначе они не смогутуспокоиться, иначе они не смогут замести следы своего страшного преступления.Значит…. Значит, будет лучше, если они его ненайдут. Ему надо умереть здесь. Так будет лучше для него самого, для тех, ктопридёт мстить. Новый поворот в его сознании осветил всё другимсветом, придал новое направление всем его помыслам, по-иному перестроил егонамерения. Он притих, весь собрался, сосредоточился на своей новой цели….Запнувшись о распластанный на крыльце,коченеющий труп, из избы вырвалась наспех одетая простоволосая женщина с винтовкой в руках, задыхающаяся вбормотании: - Господи, Боже мой, Господи….  Отбежав от ворот, остановилась, дико озираясь.Станица была темна, не светилось ни одно окно, лишь  свежеумытая луна щедро лила на снега свойхолодный свет. По дворам шныряли чьи-то тени, верховые пересекали улицу иистошно заходились собаки.Женщина издала стон и, прижимая тяжёлуювинтовку, бросилась прочь от дома в незапахнутой шубейке, в валенках на босуногу: - Боже мой! Боже мой! Она миновала немало домов и, толкнувпокосившуюся калитку, протрусила широким, заметенным двором, забарабанила воконце ветхой, каким-то чудом удерживающей глубоко прогнувшуюся крышу, избёнки.Окно, помешкав, затеплилось. Женщина метнулась к низенькой двери. Переступивпорог, с грохотом бросила на пол винтовку.Бабка Рысиха смотрела на неё совсем не сонно,недобро, без удивления.- Приезжих убива – а – а – ют, - заголосилаженщина, - и Васька-то ружьё схватил!Она надсадно тянула худую шею в сторону старухи,сквозь волосы запутавшие лицо обжигали глаза. Ворожея оставалась неподвижной –телогрейка наброшена на костлявые плечи поверх ночной рубахи, босые уродливые,с узлами вен ноги, жидкие, тускло-серые космы, с жёсткими морщинами деревянноелицо, взгляд спокойный, недоброжелательный. - Маманя – а! Васька же… Приезжих… Ружьёсхватил!Лёгкое движение всклоченной головой – понимаю,мол – скользкий взгляд на винтовку, затем осторожно, чтобы не упала с плечателогрейка, ворожея подняла руку, перекрестилась и произнесла торжественно: - Гееннаим огненная! Достукались анафемы….Всем телом женщина дёрнулась, вцепилась обеимируками себе в горло, опустилась на пол, горестно раскачиваясь всем корпусом.- Вы…вы! Что вы за люди! Господи, Боже мой! Ка –амни - и! Ка – амни! Ты никого не жалеешь, и он… он никого не пощадит. Хотелубить. А потом – потом распла – ата. Камни вы бесчувственные.
14 августа 2019
Анатолий

Ворожея хмуро смотрела, как казнится и причитаетсноха.- Страшно! Страшно среди вас! - Ну, хватя слёзы лить. Дитёв-то на когобросила, скажённая?Тяжело ступая усталыми ногами по неровныммассивным половицам, Рысиха подошла к лавке у печи, зачерпнула в ковш воды,заглянула, пошепталась и подала снохе:- Пей, не воротись. Криком-то не спасёшься.Женщина, стуча зубами о ковш, громко глотнулараз, другой – обмякла, тоскливо уставившись сквозь стену. - Дивишься – слёз не лью? Они у меня все раньшепролиты, на теперь-то не осталось. Через несколько минут старуха была одета –сморщенное лицо по самые глаза упрятано в толстую шаль, ветхая шубейкаперепоясана ремешком. - Посиди пока-тко. А как оклемаешься, иди кребяткам. Пойду и я,  догляжу.По пути к двери задержалась у винтовки- Чего с этим-то прибегла?Женщина тоскливо смотрела в невидимую даль и неотвечала.- Ружьё-то, эй, спрашиваю, чего притащила?Вяло шевельнувшись, женщина ответила:- У Васьки выхватила. Ведь он чуть не убилодного, молоденького самого. А другой на крыльце порубанный….Старуха о чём-то задумалась над винтовкой,тряхнула закутанной головой, отгоняя мысли прочь:- Всех ба надо.В темноте копошилась какая-то тень и напугалалагутинского казака Калёнова. Он вскинул винтовку, но, приглядевшись, крикнул:  Фу!...Чертовщина. Что ты бродишь среди ночи, старая?- Испужался, казак?- Ладно, испугался, пальнуть бы мог.- А и пальни. Да не в меня. Иди-к  сюда. Видишь, вон меж плетней темнеет?- Да чтоб оно провалилось, что там можа темнеть?- Не бойся, иди сюда.- Чтоб тебе сгореть ясным огнём, - бранилсянемало перетрусивший казак. – Вот я его пулькой достану. Эй, ну-ка покажись!Помедлив, потоптавшись, вытягивая шею в сторонупугающего чёрным пятном плетня, Калёнов вскинул приклад к плечу, прицелившись,бахнул. Эхо ответным выстрелом отскочило от стены бора.Пуля впилась Тимофееву в спину и застрялавнутри, обжигая задубевшее тело. С силой сжав зубы: «Только бы не закричать. Невыдать себя» - он конвульсивно напрягся, будто пытаясь разорвать на себеневидимые путы. Вдруг все боли разом оставили его. «Вот и конец мученьям», -подумал Тимофеев и умер.Ещё не рассвело. Выстрелы, крики над станицейсмолкли. Пластуны Лагутина развели на площади перед Советом костры и с помощьюстаничных стаскивали к ним порубанных рабочих и николаевских мужиков.- Дак, говоришь, девятнадцать их было? – широкошагая по улице, спрашивал Лагутин поспешавшего за ним Парфёнова.- Двое утекли, - сокрушался станичный старшина.– Ну, как до своих добегут….- Не паникуй! Искать надо. Искать!Довольный собой Лагутин был деятелен, прогнал напоиски жавшихся к кострам озябших казаков. Те побродили по дворам и гумнам,потыкали шашками в сено, разломав плетень, извлекли труп Тимофеева да вернулиськ огню, сетуя, что «одного-таки чёрт прибрал». И вдруг…. Все головы повернулись в одну сторону,а оттуда из темноты:- Иди, иди, сволочь!
17 августа 2019
Анатолий

В освещённый круг вошла, поражая своейнеожиданностью, парящая на морозе, мокрая с головы до ног фигурка Гриши Богера.Он затравлено озирался испуганными глазами и дрожал всем телом. Мокрая одеждастремительно смерзалась и похрустывала при ходьбе. - У проруб сховался, - всё никак не справляясь сохватившим его волнением, рассказывал казак. – Это каким манером вышло. Доречки добёг, сиганул, змеёныш, в камышовый куст, проломил лёд и затих, одналишь головёнка чернеет. Так бы и замёрз, жидёнок. Да на его счастье бабка ташустрая объявилась – указала.- Пластай его, так растак! – подбежал маленькийказачишка из местных с шашкою наголо.- Постой!... Погодь! – загомонили кругом. –Надоть атамана покликать.Гриша Богер, стуча зубами, шамкая непослушнымигубами, заговорил вдруг:- Мне б в тепло. Помру я здесь, а у меня мама….Казаки стояли, поёживаясь от озноба, хмуроглядели. Кто-то сказал от костра:- Сопляк совсем. Гляди, и шешнадцати нету.Разом взорвались голоса:- Нет, ну здорово! Как хлеб отымать – годов несчитал. У него мамка, видите ли…. А у нас щенки под лавкой, которых и кормитьне след….Голоса всё более озлоблялись, возбуждаясь.Подходили станичные.- Это хто ж такой?- Вот утопленник ожил. Да что его жалеть….Пластай!Подошёл Лагутин. Мельком глянул на Гришу и,повернувшись, пошёл прочь, уронив:- В расход.- Пойдём, - преувеличенно строго сказали дваказака.- К-куда вы м-меня, - не попадая зубом на зуб,срывающимся голосом спросил Гриша Богер.Трое пошли, и из темноты с тою же преувеличеннойстрогостью донеслось:- В избу. Отогреешься, потом спрашивать будем.Через минуту выстрел. Он долго перекатывался,ломаясь в бору, наконец смолк. А ночь всё была полна неумирающим последнимвыстрелом….Возле крыльца Совета Лагутин, разминая озябшиеноги, немного походил, вдыхая широкой грудью крепкий морозный, замешанный нагорьковатом запахе хвои воздух, поглядел в небо. Декабрьская ночь царила надстаницей, бором, всей землёй. Сияла луной, рассыпанными из края в краймерцающими созвездиями. Но на востоке уже чуть посветлел краешек неба, прижатыйтемнотой к горизонту.- Подожди, послушай, - Парфёнов торопливоподходил, настороженно оглядываясь – Вроде кто кричит?Ему послышался человеческий вопль где-то нареке, сразу смолкнувший, затерявшись среди синих сугробов. С берега слышныскрежеты лопаты о звонкий лёд, гулкие удары кирки или лома, глухие голоса ифырканье лошадей, волочивших на реку раздетые трупы продотрядников. В новом, охватившем всех воодушевлении люди, тои дело матерясь, суетились возле проруби, сталкивая поглубже в воду на стремнинытечения коченелые тела, и с тревогой поглядывали на разгорающийся восток. А речка, подковой опоясавшая станицу, синела подзвёздами. С высоких берегов нависали спаянные пургой и морозом снежные гребни.Ветер  шевельнулся от русла реки, снежнойкрупой прошуршал под ногами. Всплески воды заставили Парфёнова поёжиться, ион с кривой улыбкой проговорил:- Показалось – должно в ушах свербит, - и наделшапку. - Чёртов холодище. Я всё-таки, кажется, простыл.
20 августа 2019
Анатолий

- Тьфу, напасть! – весело откликнулся Лагутин. –Засыпаю прямо на ходу. Наплывает на меня что-то. Весь в холоде, а на векахровно гири. Сутки ведь не спамши. Часа два только прикорнул и в прошлую ночь.Парфёнов и Лагутин ценили друг друга и нескрывали этого ни перед кем. И далеко не корыстные цели сближали их, а простыеискренние человеческие отношения. В обоих хватало и здравого смысла и тойнепосредственности, которая так бывает мила и приятна в людских отношениях. Даи пути их часто пересекались.Лагутин, не сдержав удовольствия, просиял,заулыбался во весь свой белозубый рот:  - Нет,ну скажи, на моих ребят можно положиться. А кто у тебя из станишных такоймастер по прорубам? – и подмигнул с намёком.- Ну, пойдем, погреемся, - устало позвалПарфёнов.Вокруг уже заметно поредел и побелел воздух, ногустая тишина сломленной к утру декабрьской ночи наплывала на людей с ещёбольшей силой необоримого сонного часа. Когда Лагутин вновь вышел на крыльцо, наступилоуже утро, яркое и чуткое. Каждый звук – и хруст под ногою, и визг колодезногожуравля, и даже поскрипывание вёдер на коромысле необычно долго и тонко звенелив чуть подсиненном воздухе. Тополя, схваченные морозом, заиндевели и под белымзимним солнцем сверкали, как стеклянные. Снег вокруг блестел, на нёмбеспрестанно вспыхивали и гасли радужные искры. С высокого крыльца тёмные стеныизб, протянувшихся по-над берегом, казались мухами, облепившими сахар. На площади перед Советом собирался станичный люд- ребятишки шныряли, управившись по хозяйству, спешили казаки и казачки.Лагутинцы седлали коней, а меж ними расхаживали местные, вполне уже мирноговида.- Да убери ты свою судорогу! -  ругали маленького казачка в засаленномтулупчике с шашкой в руке. - Воронье пугало!- Сам ты…, - отлаивался мужичок более похожий наподростка.Лагутин, приметив в толпе Рысиху, поманил её ксебе.  -Тороплюсь ныне, а как время будет, посидим с тобой за самоваром – расскажешь,как бурю одолела.- Всё расскажу, касатик, всё. Как время придётпомирать, всё расскажу. Да только тебя уж тогда не будет.- Как знать.- Я знаю.Лагутин омрачился. Повернувшись к Парфёнову,сказал:- Смотри, бабку не обижай. Очень она у тебяпользительная. За столько вёрст мы отсюда стояли, а смотри ж, нашла. Откраснопузых её береги, да и сам не попадись. Смотри, дознаются – худо будет.Слышишь?- Не попадусь, Семён.Лагутин молодецки взлетел в седло. Взыграли конипод хлопцами. Атаман поднял руку, прощаясь со станицей. Кто-то из старух привычно заголосил:- Как же мы без вас, родненькие!Лагутин махнул ногайкой. Лошадь, высоковзбрыкнув, пошла в галоп. Проводив взглядами лагутинцев, побрели по домамстаничные, переживать каждый в своём углу происшедшее. Парфёнов, оставшись в одиночестве, вдруг началосознавать, что беда, постигшая станицу для всех общая, но мера ответственностиза неё у каждого своя. И расплата будет не равная. Он с тревогой окинулвзглядом опустевшую площадь, перекрестился.Порыв ветра сорвал с обрывистой береговой кручикрупитчатый снег, смёл его в пропасть яра, покрутил злобно на лысом льдузатянувшейся уже полыньи, ставшей общей могилой девятнадцати бойцам продотрядаи пяти николаевским мужикам, и, перебежав на тот берег, утих, словно запуталсяв прибрежных кустах краснотала – так густо и непролазно здесь было даже средиоголённых зарослей.
23 августа 2019
Анатолий

Соколовская пасха Такой борьбы, в которой бы заранее известны были все шансы, на свете не бывает.(В. Ленин) Поля совсем оголились. Только в глубоких лощинахда оврагах ещё таились от солнца грязно-ноздристые исхудавшие сугробы, но и тес шуршащими вздохами оседали, холодными струями уходили в землю. А земля былачёрная, бухлая, томно грелась под солнцем и нежила тучное своё тело, нахолодавшеепод белыми пуховиками зимы.Разноголосо лопотала-бурлюкала вода. Толпамизвонких мутных ручейков сбегала она со всех сторон и там, на дне оврага,затевала безудержный бунт, а потом сильная, освобождённая от тяжёлых снов иколыбельных песен зимы, с глухим рёвом устремлялась в Черноречку. Сосновый бор на горе, старый великан, тихопокачивал зелёными кудрями и тянулся к солнцу в голубеющую высь. Сосныбеспрестанно тихо гудели – не о той ли воле богатырской, что всё мерещитсягде-то там, за вешним, ярко играющим горизонтом? Вязкий суглинок дороги липнул к копытам лошадей,нарастал на них пудовыми ошмётками, отваливался и налипал снова. Лениво взлеталивдоль дороги грачи и, покружив в тёплом дыхании весны, садились вновь, деловитоизучая землю. Красно-партизанский отряд Константина Богатырёвавъезжал в родную Соколовскую станицу и быстро таял на глазах - казакизаворачивали на свои подворья. Вот и дом отца. Уже многие годы он ничуть неменялся – всё также мощно, кряжисто лезли в глаза рубленные «в лапу» венцы,голубели наличники и ставни, высокие столбы ворот, прямо как часовые на посту,охраняли просторное подворье. На миг померещилось Константину – вот сейчасоткроется, звякнув кольцом, калитка, и выбежит на улицу вихрастый круглолицыймальчуган. Помедлил, пребывая в грёзах, да и повернул коня к дому своегодетства. Уже спешившись во дворе, Константин увидел поднавесом лошадь, узнал буланого Петра, и безрадостно заныло у него под сердцем.Старший брат пришёл с германской есаулом. После революции собрал бывшиходнополчан для борьбы с Советами. За Константином пошли те, кто сочувствовалновой власти. Бог миловал - братья не встречались ни в тёмном лесу, не вшироком поле, а теперь вот сошлись под отеческим кровом, похристосоваться, таксказать, на самую Пасху. Делать нечего, придётся слушать упрёки и насмешкибелоказачьего есаула.Ещё в сенях он уловил знакомый с детства духполовиков, овчинных тулупов, прокалённых на широкой русской печи, исладковато-дурманный запах пасхальных куличей. Мать кинулась к порогу, всплеснув руками, и, необняв даже, тут же уткнулась носом в край косынки – плакать. Отец радостнозасверкал глазами, чуть оторвал свой зад от скамьи у стола. Сидевший напротивПётр криво ухмыльнулся и тоже привстал.- Смотрите, кто пожаловал! Сам товарищ краснопузый командир. Наше вам, –он размашисто поклонился. – С приездом, браток-большевичок! Прошу к столу,господин социал-демократ, лихой казак, командир бандотряда, лучший рубакастаницы – сволочь, одним словом! Вам, случаем, товарищи ещё не поручилидивизию? Может вы уже – высокопревосходительство краснопузый генерал? Сколькоже вы, поганцы, крови людской пролили ради своей революции.Константин ткнулся носом  матери в плечо, неторопливо разделся, снялсапоги, сел за стол, пожав руку отцу, и стал напряжённо слушать.- А чего это ты явился, спрашивается. Забольшевиков агитировать?
26 августа 2019
Анатолий

Константин смотрел на брата тяжёлым взглядом, аПетру всё труднее удавалось сдерживать себя.- Т-ты! Социалист-моралист! Чё ты пялишься, каккот на колбасу. Родину продал, совесть продал. Приехал мать с отцом Советамзакладывать? Пётр уже кричал, всё сильнее сжимая набрякшиекулаки. Перед тем было выпито немало. Голова у него закружилась, он качнулся исхватился за край стола. Месяцами накопленные в сырых лесных землянках  тоска и злость внезапно прорвались в нём ивыплёскивались теперь наружу, сочились в словах, взгляде, конвульсивныхдвижениях, сжимали в болезненные тиски голову, требуя выхода, и Пётр уже не могостановиться. Говорил, говорил, срываясь на крик, всё более багровея лицом.- Ну, хватя вам! – пристукнул ладонью по столуотец, потянул носом, раздувая  широконоздри, кивнул на наполненные стаканы. – Давайте-ка, выпьем в честь Святогопраздника.Мать уже вышла, накинув на плечи тяжёлую шаль.Вскоре вошла Маня – Петрова жена. Кивком поздоровалась с деверем и стала,прислонившись к печи, спрятав за спину красные распаренные руки, глядя намужчин тупо, отрешённо. Богатырёвы все разом пригубили стаканы,одинаково запрокинули головы, громко похлюпали кадыками, поморщилиськрепчайшему самогону, торопливо стали занюхивать и закусывать.- Так-то будет лучше, - торопливо жуя щербатымртом, проговорил отец.Вошла мать:- В баню-то вместе пойдёте или с бабами?- Пойдём, Петро? – впервые, как вошёл, обронилслово Константин. – Я уж,  чёрт знает,сколько не мылся, опаршивел весь.Старший брат нахмурился, подавляя вздохом давниемечты побанничать с женой.- С тобой, говоришь? – он усмехнулся. – Ну, раззовёшь – пошли. В банькеон вёл себя по-хозяйски - зачерпнул где-то в углу ковш красноватой,неперебродившей браги, отхлебнул сам, протянул Константину. Да и как ему небыть здесь хозяином? Ещё когда был на германской, от детской шалости сгорелдом. Маня с ребятишками перебралась к свёкру, а Петру некогда отстроиться – свойны опять на войну.Оглядывая раздетого брата, Константин почти сострахом сказал:- Господи, исхудал-то как! Ты что, совсем безхарчей зимовал?Пётр уныло махнул рукой и отвернулся. Последолгой паузы сказал:- Классового врага пожалел?Парились с остервенением, соревнуясь. Уже впредбанники, полуодевшись, потягивая всё ту же неотбродившую бурду,посматривали друг на друга дружелюбно, почти с любовью. После баньки отдохнуть, обсохнуть, отпитьсякваском и поговорить по душам толком не удалось - прибежала радостная Наталья,жена Константина, и утащила мужа домой.Вечеряли не долго. Разошлись по полатям илежанкам. Маня, утолив мужнину страсть, дождалась, когдаон отодвинется, и села на кровати. Сгорбившись сидела, опустив босые ноги напол, а спина её мелко тряслась. Пётр, пытаясь успокоить её, машинально погладилпо плечу, и она вдруг затихла. Он почувствовал, как напряглось всё её тело. Маня тяжело, обиженно вздохнула и сказала сболью поразившей его:  -Господи, какая у тебя чужая рука. Я совсем отвыкла.И он тут же убрал руку, отвернулся и не знал,что сказать ей. Была ночьи для Константина, и Наталья рядом, её ласковый шёпот: «Подожди, ребята ещё неуснули», а ждать он не мог – желание было нестерпимым. Прижимаясь к нему так,словно хотела до конца слиться с ним, раствориться в его теле, она шепталакаким-то незнакомым голосом:
29 августа 2019
Анатолий

- Боже мой, Костя, я только теперь начинаюпонимать каково без тебя. Ну, почему ты уходишь от нас? Ведь ребята ужеподрастают, им отец нужен. Мне, мне ты нужен больше всех.И утром она не могла никак успокоиться,возбужденная сновала по избе, то и дело дотрагиваясь до мужа, гладила егоплечи, руки. Праздник был на дворе, праздник был на душеНатальи. А погода подкачала - небо набухло низкое, тёмное, готовое в любуюминуту рассыпаться на дождь или снежную крупу. Управившись по хозяйству, всем семействомнаправились в родительский дом. По обычаю христосовались прямо у порога. Бабушкасовала внучатам леденцы, крашеные яйца, раздевала и подталкивала к столу. Дедуже «причастился» и теперь пьяно улыбался в усы, дипломатично помалкивая. Пётри Маняша хмурились, сторонились друг друга. За столом всё внимание детям. Братья, расцеловавшись у порога, ближе другдругу не стали. Пётр хмурился и разглядывал в окно низкое холодное небо, гадая,что можно ожидать от него в ближайшие часы – дождя или снега? Константину послевыпитого вернулось ночное желание, и он неотступно преследовал женуласково-вопрошающим взглядом, который не остался незамеченным. Наталья вдруграскраснелась, словно излишне пригубила, засуетилась, расщебеталась сженщинами, раскудахталась с детьми – только её и слышно, и в то же время ни наминуту не выпускала мужа из поля зрения. Их незримый контакт вдруг открылся Петру, и тотпозавидовал - чокаясь, зло выдавил из себя:- Сволочь ты, братуха.- Цыц, во Христов праздник! – оборвал его отец,выпив, продолжил. - На посевную-то вас ждать али баб в сошку запрягать?Братья переглянулись и промолчали.- Па-анятно! – усмехнулся старший Богатырёв. –Вояки, мать вашу! Сами собачитесь, людей булгачите. Взять бы ногайку да обоих,да перед всей станицей, чтоб ума, стало быть….- Возьми, - скривился Пётр и устало повёлплечом.Константин всё преследовал Наталью взглядом, неслушая, утвердительно покачал головой.Дед, в очередной раз чокаясь с сыновьями,укоризненно процитировал своё любимое:- Богатыри не вы….Засиделись. Захныкали ребятишки, просясь на улицу. Женщинызавздыхали – пора скотину убирать. Вдруг над станицей прогремел выстрел. Богатырёвыразом встрепенулись, оборотились к окну. Тягостной показалась наступившаятишина и подозрительной. Не слыхать ни песен над станицей, ни гармошки. Напряжённо текли минуты. Снова выстрел, и будтопрорвало, зачастили, забахали – где-то там, на улице завязался бой. Оба брата,столкнувшись в дверях, бросились одеваться, мимо испуганных женщин, ребятишек,находу пристёгивая оружие.У избы, куда они подбежали, уже были выбиты всестёкла. В окнах мелькали чьи-то тени и сверкали белым огнём выстрелы, под крышусизыми струйками выплывал пороховой дым.- Ага! Проняло! – кричали нападавшие и палилииз-за дров, сараев, заборов.- Аат-ставить! – рявкнул Пётр, выбегая подвыстрелы прямо перед домом. Пальбаразом прекратилась.- А ну, все ко мне! – продолжал командовать ПётрБогатырёв.Опасливо, с винтовками наперевес, вокруг негоначали собираться казаки.- Что не поделили? – спросил Пётр, вглядываясь влица, с удивлением отмечая, что враждующие поделились не на белых и красных, ана родственные группы.
1 сентября 2019
Анатолий

- Вот эта сука, - бородатый казак с диковатымиглазами ткнул винтовкой в плечо другому, - братуху моего посёк.«Краснопузые сцепились», - удовлетворенноподумал Пётр.- Но ты, полегче, - вскинул своё оружиеобвиняемый. – Сам нарвался.И окружавшие Богатырёвых казаки, винтовки наизготовку, подались вперёд, готовые стрелять, лупить, ломать, вцепиться в горловрагу. Минута была критическая. И Пётр решился вершить суд скорый и, как думал,правый, чтобы спасти станицу от потоков крови.- Ты его брата убил? – ствол Петрова маузераткнулся в лоб ошалевшему казаку. – За что?- А ты, какого хрена…? – красный партизанпопятился, крикнул младшему Богатырёву. – Командир!Константин тронул брата за плечо:- Ты это брось.- Аат-ставить! – рявкнул белый есаул красномукомандиру и нажал курок.Выстрел бросил казака на землю. - Т-ты! – ахнул Константин, рывком развернул ксебе брата и ударом богатырского кулака опрокинул навзничь.Утерев кровь с разбитой губы, Пётр поднялся,сверля взглядом красного командира.- Сука! Быдло краснопузое! Шашку вынь – рукамимужичьё машет.С обнаженным клинком в руке шагнул к младшемубрату. Раздался круг. Два края у него. На одномКонстантин Богатырёв, на другом – брат его единокровный, а из-за плетней, изокон домов белеют встревоженные и любопытные лица. Пётр шагнул вперёд, и, ни вчем не уступая, Константин тоже сделал шаг. Старший Богатырёв ростом выше, а младший теломтяжелее, в плечах пошире. Хотя на глаз трудно смерить - одного корня побеги. Ещё шаг и ещё. Сошлись. Ждут чего-то, сверлятглазами. Может, остановятся? Нет, ждать обоим нечего и не от кого, только отсебя. Сверху будто бы наметился рубить Пётр, а ударилнаискось снизу. Острая шашка летит в колено противнику. Встретились клинки,сталь лязгнула о сталь, и заметались, как змеиные жала. Легко и вёртко прыгаютпоединщики, под рубахами играют мускулы. Справа, слева, сверху, сверху, сверхурубят шашки без передышки, звенит сталь беспрерывным звоном. Бьются братья нена жизнь, а на смерть. Весь мир для них обоих сейчас замкнулся на остром жалеклинков. Учил их отец сызмальства хлеб добывать идостаток в поте лица. А есть ли труд тяжелей теперешней работы?  Пот заливает глаза. И нет мгновения, чтобыотереть лицо. А вот ладони не потеют, иначе не удержать им жёстких рукоятейшашек. Легко, по-кошачьи, прыгают грузные противники,уже не раз поменялись местами, а конца поединка ещё не видно. Свистит сталь,звенит сталь близко-близко от буйных головушек. Кому-то смерть заглянет вглаза? Ей всё равно кого взять, хоть обоих.Пётр отскочил, тяжело дыша. Концом шашки онрассёк крутое плечо брата. Не страшно Константину, не чувствует он боли,ярость душит его, и еле совладал с ней, удержался, не рубанул по беззащитнойголове, когда Пётр, выронив шашку, зажимая ладонями вспоротый живот, упал лицомв сырую землю. Не сразу пересилив боль, Пётр с трудом сел,мутные глаза его безучастно скользнули по лицу брата. Он сказал ровным хриплымголосом:- Панику отставить…. Сейчас я встану.И стал подниматься. Казаки подхватили его. Он,выпрямившись, опёрся рукой на подставленное плечо (другую не отрывал от живота)и, пошатываясь, побрёл по улице.Константин никого и ничего не замечал, весь вовласти крайнего душевного напряжения, брёл за ними, по-прежнему сжимая вонемевшей руке окровавленную шашку.
4 сентября 2019
Анатолий

Уже во дворе к нему подскочила плачущая Маня исильно, наотмашь, хлестанула по лицу.  Константин выронил клинок и схватился запоражённое плечо:- Ты… Маня…что?Дверь перед ним захлопнули, и он побрёл домой.Посмотрел на жену пустыми глазами, громким хриплым шёпотом сказал:- Беда-то у нас какая, Таля… Я брата зарубил.- Какого брата? – не сразу поняла Наталья иахнула, - Петра?!День угасал серо, безрадостно. С наступлениемсумерек напряжение томительного ожидания достигло нестерпимого накала.Константин, отбросив сомнения, пошёл взглянуть на брата. Никто не препятствовалему, но и не потянулся по-родственному.Пётр лежал на своей кровати по грудь укрытыйодеялом. Перед ним стоял таз. На сером заострившемся лице его неестественноярко блестели высветленные болью глаза. Лицо и шея покрыты крупными каплями пота, мокрый свалявшийся чуб прилипко лбу. Его сильные руки до жути напоминали руки покойника. - Больно? – ненужно спросил Константин.И Пётр хрипло сказал: - Да, очень.Две крупные слезы выкатились из его закрывшихсяглаз, он застонал. Маня, сидя возле мужа, чуть заметно в тактбеззвучным причитаниям раскачивалась корпусом. Мать маялась по избе, бесшумноступая, то и дело поглядывала на Петра. Ребятишек отослали к Наталье. Отецсидел за столом, будто спал, уронив голову на сложенные руки. Присел напротивКонстантин. Томительно потянулось время. Иногда Пётр на несколько минут забывался вполусне, а потом его тяжёлое сиплое дыхание переходило в стон, он дёргался, струдом поворачивал большую всклокоченную голову, смотрел на потолок чёрнымипровалами глазниц. Стоны часто переходили в крики, сначала громкиеи страшные, от которых у Константина холодела спина, а потом тонкие и жалобные,когда боль стихала, или у Петра просто не оставалось сил, чтобы кричать вголос. Его часто рвало. В эти минуты, перегнувшись набок, он почему-то пытался зажать себе рот, но что-то чёрное сочилось у негомежду пальцами, и весь он судорожно дёргался, словно боли было тесно в груди, иона рвалась наружу с криком и кровью. Умер Пётрнезадолго до полуночи, и они не сразу поняли это. Уже трижды подносили к губамзеркало и видели – дышит Пётр, и снова ждали, потому что ничего другое им неоставалось. А в четвёртый раз зеркало не помутилось, руки были холодные. Женщины громко разом заголосили. Отец испуганнооторвал голову от стола. Все склонились над умершим. Пётр смотрел на них сквозьнеплотно прикрытые веки. Отец попытался закрыть их, но они тут же медленноприоткрылись снова, словно и мёртвый Пётр хотел смотреть на них.- Надо медяки положить, - сам себе сипло сказалотец.Остаток ночи Константин не мог найти себе места,ходил, слепо спотыкаясь, по станице, курил чуть не на каждой лавке. К утрупродрогший заглянул домой. Немного отогревшись у затопленной печи, снова пошёлк отцу. На подворье уже толкался, понемногу собираясь,народ. В угол двора вытащили верстак, строгали доски на гроб. Заглянул в дом. Петра обмывали в горнице. То,что ещё вчера было подвижным и сильным мужчиной, стало большим неуклюжим трупомс одутловатым сизым лицом, вздувшимся животом, распирающим рану изнутри чем-точёрным, неприятным. Руки стали толстыми и очень мёртвыми, ногти почернели.  Похороны решили не откладывать, иначе трупгрозило «разорвать». Уже к полудню Петра обрядили, положили в гроб, выставилиего на табуретках в горнице, пригласили народ прощаться.
7 сентября 2019
Анатолий

Провожать в последний путь Петра Богатырёва иещё двух казаков, убитых в день Христова Воскресенья, вышла вся станица. Отецобессилел, и первым  в процессии, держапапаху в руке, шёл Константин, каменно сжимая челюсти, упрямо склонив головувперёд.Пока готовили могилу, Константин стоял у гроба исмотрел на брата. Понимал, что это последние его минуты с ним, а по-прежнемубыло пусто внутри. Пётр равнодушно взирал на мир медными пятаками.- Прощаться будешь? – угрюмо спросил отец. Он зажмурился, и две крупные слезы медленно покатилисьпо его заросшим щекам.Константин кивнул, неловко переломился в поясе,нерешительно коснулся губами холодного лба. Хотел сказать что-то, но, дёрнувкадыком, махнул рукой и отошёл.Мать, нагнувшись, долго всматривалась в лицоПетра, будто хотела увидеть какой-то знак. Ничего не было. С Маней отваживаласьНаталья. Потом стояли вчетвером у свежей могилы. Дулплотный влажный ветер, завывая в крестах и набухших ветках вербы.Тризну справляли в трёх домах всей станицей. Заприставленными перед домом Богатырёвых друг к другу столами могли свободноразместиться человек сто.Расстарались все – Пасха-то прошла безрадостно:пироги с рыбой, яйцами, ягодами и грибами, и просто грибы – бычки, маслята,солёные грузди; пахучие бронзовые лещи, розовые окорока, сало и ещё огурцы,помидоры, мочёные яблоки, одуревающие запахи чеснока, укропа, лаврового листа.И целая батарея наливок и настоек – вишнёвых, рябиновых, перцовых, и, конечно,брага, самогон.Приглашали к столу и белых, и красных:- Садитесь, ребятушки, помяните покойного,царствие ему небесное.Константин неловко сел, будто в чужой дом пришёлпомянуть неблизкого человека. Налил себе в стакан и потянулся было к отцучокнуться, но тот испуганно отдёрнул руку:- Что ты, на помин нельзя.Константин пил и не хмелел. А потом как-то сразувпал в забытьи. Что делал, с кем говорил, спал ли где или допоследу сидел застолом – ничего не помнил. Очнулся за станицей, на дороге ведущей к кладбищу,под полушубком что-то давило на грудь и взбулькивало. Пощупал – бутылка. Была серая апрельская ночь, чуть подморозило.Тонкий ледок резко похрустывал под ногами. Константин присел возле свежей могилы,закурил и огляделся. Зыбкая тьма стояла над речкой Чёрной. Не естественнаяночная тьма, а что-то вроде мешанины из вечерних сумерек и непроглядной мглы,когда небо вплотную наваливается на притихшую землю, давит её всей своейтолщей, и всё живое начинает беспричинно беспокоиться. Ребятишки прячутся пододеяла. Старухи крестятся и бормочут о конце света. Стариков нестерпимо мучаютноющие кости. Маялся и Константин. Он то смотрел на могилу, тоотворачивался, чтобы смахнуть украдкой от кого-то набежавшую слезу. Физическойболи не чувствовал – страдала душа, разлитая, казалась, по всему телу. Дажеболь в плече воспринималась как мука душевная.Что такое была его душа – об этом Константинникогда не думал. Он только знал – это что-то такое, что намертво связано с нимсамим, потому что ничему другому места в нем не было. Видит Бог, он пыталсялюбить всех в ущерб себе, но ничего путного из этого не получалось.Константин внимательно оглядел неопрятную грудуземли, под которой лежит то, что ещё вчера было его родным братом, и вдругподумал, зачем он здесь. Зачем ему эта могила, какое она имеет отношение кПетру? Ведь он живой. Брат всё ещё живёт в нём и заставляет делать что-тотакое, что в состоянии заставить только живые люди. Но если так, зачем ему бытьздесь, около мёртвого? Мысль была такая неожиданная и больная, чтоКонстантин постарался её тут же прогнать. Он обхватил голову руками и попыталсясосредоточиться. И, наконец, с отвращением понял, что всё время пытается Петраобвинить в его собственной смерти, а степень его, Константина, вины совсем нетак велика, как представляется с первого взгляда.
10 сентября 2019
Анатолий

Вот это уже подлость и глупость.  А все остальные оправдания? Надо думатьдальше. Всё могло бы быть иначе, не приди они в этот день в Соколовскую, незатей казаки пьяной свары, не застрели Пётр его бойца….Константин попытался подойти к теме с другойстороны. Верит ли он в Советскую власть? Враг ли ему Пётр? Чем можно оправдатьбратоубийство? Что может вообще оправдать любую смерть? Может быть, спасениечьей-то другой жизни? Возможно. Ведь одолей Пётр его, лежал бы Константинсейчас под этим холмиком. Как не суди, они – враги. Рано или поздно сошлись быих пути не под отчим кровом, а на поле брани. Идёт война, классовая битва, и всё, по сравнениюс ней, ничтожно – смерть, любовь, родственные чувства. Вывод был прост истрашен. Одному из братьев Богатырёвых надо было лечь под этот холмик, чтобыдругой, оплакав его, жил дальше с камнем в душе. Двоим им не было места вСоколовской, на всей Земле. Поняв это, Константин встал и огляделся. Лунаедва светила, пробиваясь сквозь туман. Темь и пустота были вокруг. Угрожающийрокот реки и шум ночного леса накатывались из мрачного ниоткуда, вызываяневедомый прежде страх. Суеверным Константин никогда не был, а тут не по себеему стало. Торопливо достал из-за пазухи початую бутылку и одним махомопорожнил. Вновь присел, но прежде передвинул на живот кобуру с наганом,расстегнул её. Через минуту успокоился, начиная догадываться,что страшно ему не от темноты и одиночества, а от только что пришедшегопонимания того, что в действительности произошло на Пасху в Соколовской. И,если раньше он всячески избегал вспоминать, как умирал Пётр, то теперь он знал,что должен пройти и через это. Минута за минутой пережить всё заново. И понятьчто-то ещё очень важное для себя. Но память извлекла из глубин сознания другой,совсем незначительный эпизод…- С германской привёз, - отец держал в рукахПетрову шашку, - уходил-то с другой. Геройски воевал….И Константин услышал упрёк в скрипучем голосе –он-то дезертировал, примкнув к большевикам. Вспомнив сейчас про шашку, Константин  почувствовал какое-то беспокойство. Что-тобыло связано с этим клинком ещё. Нет, не вспомнить. Голова отупела отпережитого. Он зажмурился, представив Петра, вчера ещёживого, а теперь лежащего под этим тяжёлым земляным холмом. Вместе со слёзойподступила тошнота, рыдания, всхлипы, а потом его стало рвать….  Утро пришло неожиданно. Константин задремал,сидя у могилы, а как поднял голову, увидел туманную бязевую белизну, и сразубросилась в глаза чёрная надпись на свежем кресте. С минуту он постоял умогилы, глядя не на крест, а на побеленный инеем холмик, словно пыталсяразглядеть Петра сквозь двухметровую толщу земли. Как он там? И тут с ним случилось неожиданное. Ещё не понимая,что делает, он опустился перед могилой на колени и зарыдал. Сначала давился,почему-то пытаясь сдержать рыдания, но слёзы так обильно потекли, что он уже нев силах был противиться. Вцепившись пальцами в стылую землю, он тряс головой,исторгая громкие, для самого неожиданные вопли.- Пётр, Петя, Петенька! Прости, если можешь. Чтоже мы наделали с тобой, братуха? Как мне матери в глаза смотреть? Жене твоей?Детям? - Нет, - бормотал он, всхлипывая. – Нет мнепрощения. Такого простить нельзя.- Нельзя, нельзя, нельзя! – будто убеждаякого-то, повторял он. – Это на всю жизнь мне. До самой смерти! Слышишь, ты – досамой смерти!Кому он кричал – себе, Петру, своей незадачливойсудьбе?  Никто не слышал его. ГолосКонстантина растворялся в тумане, а ему казалось, что проникает глубоко подземлю.Он вытер грязным кулаком слёзы, поднялся ипобрёл в станицу.
13 сентября 2019
Анатолий

Покидали Соколовскую одним большим отрядом.Прощались. Константин прижал Наталью с такой силой, что онаиспуганно охнула:- Что с тобой?- Так, - проговорил он и, зная, что этим ответомне успокоил, добавил, - уезжать не хочется, и остаться не могу.Мать, крестя на дорогу, тихо сказала:- Готовься, сынок,  ещё к двум смертям - отцу теперь не жить, заним и мне череда.Не нашёл слов для ответа Константин.За эти дни вода в Черноречке спала и продолжалаубывать. Весна крепко наступала.Объединённый красно-партизанский отрядКонстантина Богатырёва уходил в Каштакские леса на встречу с передовыми частямиВасилия Блюхера.
19 сентября 2019
Анатолий

Краснёнок Только борьба воспитывает эксплуатируемыйкласс, только борьба открывает ему меру его сил, расширяет его кругозор, поднимает егоспособности, проясняет его ум, выковывает его волю.(В. Ленин) Наослепительно синем небе ярилось июльское солнце. Неправдоподобной белизны облакаи рады бы убежать за горизонт от палящих лучей, да нет попутного ветра. Подними изнывает от зноя пожелтевшая степь - отдавая последнюю влагу, укрываетмаревом горизонт. И такое безмолвие вокруг, что, кажется, в полегших травах неосталось больше живности. Не этой ли утрате печалится незримый жаворонок? Копыта лошадей выбивают из потрескавшегосяглянца дороги тонкие клубы пыли, от которой тускнеют их лоснящиеся бока. Кони иседоки изнывают от жары, прилипчивых мух и сонно вздрагивают от гудящих, поройнад самым ухом, оводов. Впереди, где сужалась до нитки и ныряла вголубоватую мглу испарений лента дороги, плыла над горизонтом церковь,белостенная, краснокупольная, с тёмными провалами окон высокой колокольни. Чутьугадывались, а теперь, приближаясь, принимали всё более реальные очертаниякрыши изб и зелёные копны садов подле них. Они ласкали взор манящей прохладой,ожидаемым роздыхом и живительной влагой из бездонных колодцев.Немного приободрились, когда повстречали первогоселянина. Неподалёку от дороги, на солнцепёке, опёршись обеими руками накостыль, неподвижно стоял седобородый пастух – старик с головою, повязаннойвыгоревшей красной тряпицей, в грязных холщовых штанах, в длинной, до колен,низко подпоясанной рубахе. Его стадо широко разбрелось по обе стороныдороги и, пощипывая на ходу траву, не спеша брело в одном направлении – влощину, тёмно-изумрудным пятном густых камышей, как заплатка, выделявшуюся впорыжелой степи. Что-то древнее, библейское было в этой извечно знакомой всемкартине. Старик долго смотрел вслед всадникам,заслонившись от солнца чёрной от загара и грязи ладонью, а насмотревшись,покачал головой и побрёл вслед утекающему стаду.Миновав первые дома, подъехали к церкви.Пятнистые телята лениво щипали выгоревшую траву у поваленного плетня большогозапущенного сада. Где-то надсадно кудахтала курица. Откуда-то донёсся женскийвозглас и звон стеклянной посуды. Босоногий белоголовый мальчишка лет семи,подбежав поближе, восхищенно рассматривал вооружённых всадников. Дружный топот копыт умолк, оборвался, слышнобыло только, как позвякивают удилами кони, вытягивая морды к тяжёлым метёлкампридорожного пырея. По знаку ротмистра стали спешиваться и заводить лошадей всадовую сень. Мигом окружили колодец. Холодную, чуть солоноватую воду пилималенькими глотками, часто отрываясь и снова жадно припадая к краю ведра, пилибольшими, звучными, как у лошадей, глотками.
22 сентября 2019
Анатолий

Расседлав коня, допустив его к траве, к колодцупротолкался низкорослый, лысый, кривоногий подхорунжий, выплеснул из ведра,зачерпнул полное, поискал глазами ротмистра, покосился на нетерпеливые жаждущиелица кавалеристов и принялся пить. Заросший седой щетиной кадык его судорожнодвигался, серые выпуклые глаза были блаженно прищурены. Напившись, он крякнул,вытер рукавом гимнастёрки губы и мокрый подборок, недовольно сказал:- Вода-то не очень хороша. Только в ней ихорошего, что холодная и мокрая, а соли можно и поубавить.А ротмистр уже шагал по тропинке через сад,прислушиваясь к пересвисту птиц, невидимых за листвой, и с наслаждением вдыхалгустой аромат наливающихся плодов.Он был молод, но уже с тронутыми сединой усаминад тонкогубым ртом. На нём были сапоги с маленькими офицерскими шпорамималинового звона, суконные галифе и френч, слева – шашка с серебряным темляком,справа – маузер на ремне в деревянной колодке, фуражка сдвинута на затылок, и вглазах – синий пламень. Не смотря на то, что в течение нескольких сутокон толком не спал, недоедал, а в седле проделал утомительный марш в триста слишним вёрст, у него в эту минуту было прекрасное настроение. Много ли человеку на войне надо, - рассуждал он,- отойти чуть подальше обычного от смерти, отдохнуть, выспаться, плотно поесть,получить из дому весточку, не спеша покурить у походного костра – вот и всескоротечные солдатские радости. Сад закончился таким же большим и внешнезапущенным домом. Тремя ступенями поднявшись на крыльцо, ротмистр постучал вдверь негромко, но настойчиво, Не ожидая разрешения, вошёл в полутёмные сенцы иещё через одну дверь в комнату.- Есть кто дома? – спросил.- Есть, а что вы хотели? – преждевременнополнеющий, низкорослый священник быстрыми шагами вышел навстречу. - Ротмистр Сапрыкин… Александр Васильевич, –представился ротмистр. – Мы на марше. Переждём жару в вашем, с позволения,саду, а к вечеру – дальше.- Рад гостям, - священник чуть склонил голову. –Отец Александр… Александр Сергеевич.- До чего вода у вас в деревне – как бишь её? –солоноватая, - сказал ротмистр и, сняв фуражку, отёр платком взмокший лоб,считая церемонию представления законченной. – Жара, с дороги пить хочется, а водапросто никуда не годная. И добавил с упрёком:- Как же вы хорошей воды не имеете?- Солоноватая? – удивлённо спросил хозяин. – Давы в каком же колодце брали? В саду? Да та только ж на полив, да скотине ещё. - А вот в Ложку, - он неопределённо махнулрукой, - да ещё из Логачёва колодца весь край воду берёт. С чего же она могланынче сгубиться? Вчера приносил – лёгкая вода, хорошая. Да вы попробуйте. Маша!Мария Степановна!В проёме двери показалась полная, подстать мужу,молодая женщина, смущённо улыбнулась офицеру, полыхнув румянцем ото лба до шеи.- Встречай, матушка, гостя, а я об остальныхпопекусь.- Нам бы, добрые хозяева, - решительно сказалротмистр, - ведра три картошки, хлебов, ну и соли, что ли. Солдатский желудокне притязателен.- Будет, будет, - закивал головой хозяин,направляясь к двери.Ротмистр под возглас хозяйки: «Ой, да что вы, уменя не прибрано!», проворно скинул сапоги, прошёл к распахнутому в сад окну,высоким фальцетом крикнул:- Кутейников, прими провиант! В распахнутое окно задувал тёплый ветерок. Онпарусил, качал тюлевые занавески, нёс в комнату аромат яблонь, зреющей вишни,медуницы и мягкую горечь разомлевшей под солнцем полыни. Где-то под потолком наодной ноте басовито гудел залетевший шмель. Тоненько и печально поскрипывалиоконные ставни.
25 сентября 2019
Анатолий

Разомлевший от еды, опившись сладковатогокостяничного квасу, ротмистр боролся со сном и невпопад поддерживал беседу схозяевами. Говорили о том, что хлеба хороши в этом году повсеместно, чтомужиков в деревнях не хватает, и бабам трудно будет управляться с уборкой, ичто, пожалуй, много поляжет, посыплется зерна, попадёт под снег. - Вот никак я не пойму, господин офицер, -подставляя гостю блюдце бордовой малины, говорила рдеющая попадья, - на Украиненемцы, за Кавказом турки, а мы, русские люди, промеж собой воюем. Как это?- Все русские, да не все люди. Иные хужераспоследнего турчанина. Большевики, эсеры, меньшевики и анархисты всякие…. Ктоони вам? Не враги? Хуже. Народ мутят: «Земля – крестьянам, фабрики –рабочим!»  На это один может быть лозунг– пороть, вешать, стрелять! Пока напрочь не забудут, что такое Советскаявласть. Всё дворянство, честная интеллигенция поднялись. Драка идёт нешуточная:иного не дано – либо они нас, либо мы. Эти жернова пострашнее интервенции.И уже засыпая, боднув перед собою головой,сказал:- С чужого голоса поёте, мадам, а настоящегопения не получается.И встряхнувшись:- Извините. На марше. Не спал давнопо-человечески.- Да-да, сейчас, - засуетились хозяева.Оставшись один, ротмистр скинул френч иблаженно  растянулся на кровати. Онвидел, как беззвучно покачивались плотные занавески, играли на потолке светлыеблики. Слегка кружилась голова, и он закрыл глаза, на миг увидав белые полныеруки попадьи, и стал привычно думать о прошлом, погружаясь в глубокий и сладкийсон.Минуло два часа. Жара ещё не спала. Солнцепо-прежнему нещадно палило землю. Легко пахнувший ветерок принёс откуда-точистый и звонкий крик петуха. Ротмистр Сапрыкин проснулся с необычайнойлёгкостью во всём теле. Тихонько шевелились занавески, по потолку по-прежнемускользили причудливо меняющиеся светлые блики. Застенчивая, скромная чистотадеревенской избы, воздух, наполненный благоуханиями сада, и родной, знакомый сдетства голос петуха – все эти мельчайшие проявления всесильной жизни радовалисердце, а горький запах вянущей полыни будил неосознанную грусть. Где-то вверху, на церковном куполе вразнобойворковали голуби. В саду слышались голоса, смех.- А что, дед, ежели я этому крикуну головешкускручу, жалко будет?- Да разве нам для наших дорогих защитниковкаких-то курей жалко? Да мы всё отдадим, лишь бы вы Советы сюда не допустили. Ито сказать, до каких же пор терпеть это безобразие. Пора бы уж строгий порядокучинить. Вы не обижайтесь на чёрствое слово, но срамотно на вас смотреть.- Ну, так я попробую, дедок?- А пробуй, милай, пробуй.Слышны топот ног и тревожное клохтанье петуха. Смех и топотня обрываются бабьим возгласом:- И что же вы удумали! Побойтесь Бога! Вдову,сирот малых обирать. А ты, бес лупоглазый, чего скалишься? Неси свово кочета.Ишь, раздобрился чужим-то.Снова знакомый голос кавалериста:- Ужасно глупая птица - петух! Бывало, поспоришьс соседом, чей петя голосистее, у него – так аж прямо заливается, а мой – хотьне проси. А то, как загорланит среди ночи, да норовит под самое ухо посунуться.Нето клевачий попадёт. Ты к нему спиной, а он уже на тебе, норовит в самоетемечко, макушечку садануть. Сколько живу на свете – петухов буду ненавидеть.Ишь выступает, паскуда краснохвостая.- Бойся, паря, - обрадовано сказал кто-тонезнакомым баском, – вон он с тылов заходит, стоптать тебя хочет.
28 сентября 2019
Анатолий

- Не-а, для этого дела я ему без надобностей. Аклюнет – вмиг башку на бок. Тут уж, тётка, не обижайся, а зови на лапшу.- А что, мужички, довольно ли барской землихапнули? Смотри, господин ротмистр у нас строгий, порядок любит – вмиг вместе сдушой награбленное вытряхнет.- «Награбленное»… - передразнил кто-то. – А чтоей пустовать что ли, раз барина нет? Кто же вас, защитнички, кормить будет?- Эк ты как, мужик, рассуждать горазд. Так,ежели хозяина нет, то хватай, кто поспеет. Так что ли?- Так не так, а так…- Ну, так ты и к бабе моей подладишься, пока я вседле да далеко.- Ну, баба не земля, хотя тоже рожаить….Одевшись, и не встретив хозяев, ротмистр вышел всад. Ничего не изменилось в природе - палило солнце,кружили голуби над колокольней, и облака, казалось, всё той же формы и в том жебеспорядке разбросаны по небосклону. Только стал он чуть серее, чутьпрозрачнее, утратив резкость синевы.- Красота-то какая! – сам себе сказал ротмистрСапрыкин.Переговарились, проходя, мужики:- … свежая какая-то часть. Что штаны на них, чтогимнастёрки, что шинельки в скатках – всё с иголочки, всё блестит. Нарядные,черти, ну, просто женихи.Заметив офицера, приостановились, внимательнооглядели, поздоровались кивком головы.Даже кепки не сняли, отметил ротмистр,избаловался народ.Спор в саду, тем временем, разгорелся ещё жарче.- А я так понимаю порядок, - убеждалкруглолицый, невзрачный мужичок, - вот ты – солдат, должен быть при винтовке, ая, крестьянин – при земле. И когда этому не препятствуют – такая власть по мне….Умолк, завидев подходящего ротмистра.Чистейшей воды агитация, подумал Сапрыкин, и вего до самых глубин распахнувшейся ликующему празднику жизни душе занозойугнездилось чувство досады. Говорить он любил и умел. И теперь, собираясь смыслями, вприщур оглядывал толпившихся в саду селян.- Мужики-кормильцы, - ротмистр умолк, подыскиваянужное слово, и уже другим, чудесно окрепшим и исполненным большой внутреннейсилы голосом сказал, - Глядите, мужики, какое марево над полями! Видите? Воттаким же туманом чёрное горе висит над народом, который там, в России нашей,под большевиками томится. Это горе люди и ночью спят – не заспят, и днём черезэто горе белого света не видят. А мы об этом помнить должны всегда - и сейчас,когда на марше идём, и потом, когда схлестнёмся с красной сволочью. И мы всегдапомним! Мы на запад идём, и глаза наши на Москву смотрят. Давайте туда и будемглядеть, пока последний комиссар от наших пуль не ляжет в сырую землю. Мы,мужики, отступали, но бились, как полагается. Теперь наступаем, и победакрылами осеняет наши боевые полки. Нам не стыдно добрым людям в глаза глядеть.Не стыдно… Воины мои такие же хлеборобы, как и вы, о земле, о мирном трудетоскуют. Но рано нам шашки в ножны прятать да в плуги коней впрягать. Рановпрягать!.. Мы не выпустим из рук оружия, пока не наведём должный порядок наСвятой Руси-матушке. И теперь мы честным и сильным голосом говорим вам: «Мыидём кончать того, кто поднял руку на нашу любовь и веру, идём кончать Ленина –чтоб он сдох!» Нас били, тут уж ничего не скажешь, потрепали-таки добрекоммуняки на первых порах. Но я, молодой среди вас человек, но старый солдат,четвёртый год в седле, а не под брюхом коня - слава Богу! - и знаю, что живаякость мясом всегда обрастёт. Вырвать бы загнившую с корнем, а там и германцузубы посчитаем. Вернём Украину и все другие земли, что продали врагам красные.Тяжёлыми шагами пойдём, такими тяжёлыми, что у Советов под ногами землязатрясётся. И вырвем с корнями повсеместно эту мировую язву, смертельнуюзаразу.
1 октября 2019
Анатолий

Ротмистр умолк, сорвав на самой верхней нотеголос, откашлялся в кулак и сказал тихо, проникновенно:- И вы, мужики, услышите нашу поступь…. И довашей деревни долетит гром победы….Слушали его с усиленным вниманием - кто синтересом, кто недоверчиво, кто угрюмо. И это не ускользнуло от острого взглядаротмистра Сапрыкина.- Так ить, кому что, а шелудивому баня, господинофицер, - раздался голос из толпы. – Вы насчёт земли скажите - чья она теперь….- А вам что, красные землю посулили?- Так ить, не только посулили, а и раздали….- Ты что, сволочь, тоже красный? – глазротмистра зловеще задёргался.Он шагнул вперёд и остановился перед худоодетым, но ладным из себя мужиком с копной огненно-рыжих волос ипронзительными, дикого вида глазами.- Чей?- Баландин… Василий… Петров сын…- Ты что это, Василий Баландин, агитацию здесьразводишь? Думаешь, я тебя долго убеждать буду? По законам военного временисуну в петлю, как врага Отечества – и вся политика. Уяснил?Баландин не шевельнулся. Вначале он слушал,медленно краснея, неотступно глядя в синие ротмистровы глаза, блестевшиетусклым стальным блеском, а потом отвёл взгляд, и как-то сразу сероватаябледность покрыла его щёки и подбородок, и даже на шелушащихся от загара скулахпроступила мертвенная, нехорошая синева. Превозмогая сосущий сердце страх, он схрипотцой в голосе сказал:- А мне без землицы хуть так петля, хуть этак….  Вы ведь, господин хороший, без шашки тоже неахти какой воин….- Ну, хватит! – сам себе сказал ротмистр и,оглянувшись, приказал, - Кутейников, быстро в дом за лавкой, а этого…. взять!Вслед за подхорунжим в саду показался отецАлександр. Он был взволнован и, говоря, жестикулировал:- Господин ротмистр, остановитесь, прошу вас!Ради Бога, не берите греха на душу. Какая агитация? У нас в деревне один онтакой, с порчиной в голове. Какой он красный, господин ротмистр, скорееКраснёнок, потому что дурак.Когда два дюжих кавалериста гнули Баландина клавке, он успел схватить одним безмерно жадным взглядом краешек осенённогосолнцем неба, а теперь совсем близко от его щеки колыхались синие стебелькиполыни, а дальше, за причудливо сплетенной травой вырисовывались солдатские сапоги.Он не оправдывался, не рыдал, не просил милости,он лежал, прильнув пепельно-серой щекой к лавке, и отрешённо думал: «Скорей быубили, что ли…». Но когда первый удар рванул кожу возле лопатки,он сказал угрожающе и хрипло:- Но-но, вы полегче… плётками машите.- Что, неужто так больно? – с издевкой спросилподхорунжий. – Терпеть-то нельзя?- Не больно, а щекотно, а я с детства щекоткибоюсь, потому и не вытерпливаю,  - сквозьстиснутые зубы процедил Баландин, крутя головой, пытаясь о плечо стереть катившуюсяпо щеке слезу.- Терпи, мужик, умом набирайся, - подхорунжийсмотрел в  гримасничающее лицо с явнымудовольствием и к тому же ещё улыбался мягко и беззлобно. - Да уж не от тебя ли учиться, ирод?Но тут офицер сказал что-то коротко и властно, иудары кавалеристских плёток дружно зачастили, будто злым ненасытным пламенемлизали беззащитное тело, добираясь до самых костей.- Сука ты, плешивая! Чёрт лысый, поганый! Что жеты делаешь, паразит! – надрывая глотку, ругался Василий Баландин, - Ох!..Попадётесь вы мне под весёлую руку. Ох!.. Не дам я вам сразу умереть.
4 октября 2019
Анатолий

Он чувствовал, что быстро слабеет от истошногокрика, но не мог молчать под сильными и частыми ударами.- Не желаю быть под белыми!.. К чёртовойматери!.. Господи, Боже мой, как мне больно!.. Он ещё что-то кричал, уже несвязное, бредовое,звал матушку, плакал и скрипел зубами, как в тёмную воду, погружаясь вбеспамятство.- Кончился Илья Муромец! – хрипло произнёсКутейников и, опустив плётку, повернулся к ротмистру.Тот никак не мог оправиться от охватившего еговолнения: щёку подёргивал нервный тик, руки, опущенные вдоль туловища, дрожали.Всеми силами старался он подавить волнение, скрыть дрожь, но это плохо емуудавалось. На лбу мелким бисером выступила испарина. Боясь, что голос его подведёт,махнул подхорунжему рукой.Очнулся Баландин от толчков и дикой боли, огнёмразливавшейся по всему телу. Он с хрипом вздохнул, удушливо закашлялся – исловно со стороны услышал свой тихий, захлёбывающийся кашель и глубокий,исходящий из самого нутра стон. Он слегка пошевелился, удесятерив этим слабымдвижением жгучую боль, и только тогда до его помраченного сознания дошло, чтоон жив. Уже боясь шевельнуться, спиной, грудью, животом ощущал, что рубахаобильно напитана кровью и тяжело липнет к телу.Снова кто-то толкал и теребил его. Василийподавил готовый сорваться с губ стон. С усилием размежил веки и сквозь слёзнуюпелену увидел близко крючковатый нос и лысину подхорунжего. Кутейниковосвобождал его руки от пут, заметив устремлённый на него взгляд, сочувственнопохлопал Баландина по локтю.- Та-а-ак, - протяжно сказал он, - Отделали мужика на совесть. Околечилималость, вот сволочи, а?Василий раскрыл рот, пытаясь что-то сказать,напряжённо вытягивая шею, подёргивая головой. Заросший мелким рыжим волосомкадык его редко и крупно вздрагивал, неясные хриплые звуки бились и клокотали вгорле.Оцепенение с толпы спало. Василия Баландинаокружили мужики, помогли подняться, сунули к распухшим губам ковш воды. Онглотал её мелкими судорожными глотками, и уже после того как ковш убрали, онещё раза два глотнул впустую, как сосунок, оторванный от материнской груди.Ротмистр дал команду седлать коней. Ончувствовал то головокружительно неустойчивое состояние души, при котором былспособен на любое крайнее решение - либо перепороть всю деревню, либоповалиться в ноги мужикам, вымаливать прощение.Отъезжали молча, не прощаясь. За спиной приглушённо напутствовали:- Защитнички… мать вашу… чтоб в конце могилойстала вам путь-дороженька.Из под копыт лошадей заклубилась серая пыль.Солнце закрыла продолговатая туча, потянул ветерок, стало прохладнее.
7 октября 2019
Анатолий

Колчаковщина Творить мировую историю было бы, конечно,очень удобно, если бы борьба предпринималась только под условием непогрешимо благоприятных шансов.(К. Маркс) Хмурым февральским вечером 1919 года в Табыньшувъехал конно-санный казачий отряд. Копыта гулко отбивали дробь, полозьяпронзительно визжали слежавшимся снегом. Расположились в центре у коновязи,выставили охрану и по двое, по трое двинулись в обход по избам.
10 октября 2019
Анатолий

Вошли с мороза в тепло Кутеповской избушки,торопливо и сильно хлопнув дверью так, что где-то под матицей ухнуло, и кспёртому воздуху жилья подмешался тонкий запах трухлявой древесной пыли.Огляделись в неярком свете керосиновой лампы. Ладная собой, но в рваной, лёгкой одежонкедевушка испуганно подскочила из-за стола, широко раскрытыми глазами молчаозирала казаков. Один из вошедших был могуч – грудь дугой, подпёрта животом.Другой – мрачноватый и раздражительный, с длинным морщинистым лицом, на выпиравшихскулах синели оспины. - Добрый вечер, хозяева, - рявкнул он. – Мужикив доме есть?В углу что-то зашуршало, выпрыгнул чёрныйкотёнок. На русской печи шевельнулась чёрная занавеска. Выделяясь белым лицом,на пол сползла старуха в подшитых валенках под длинной ситцевой юбкой. Глазаприщурены, платок сполз, из волос выпала на плечо гребёнка, и седая прядьповисла вдоль шеи. Старуха как-то осторожно дышала. Не дожидаясь ответа, мрачный казак оборотился квешалке, потом, приподняв занавеску, заглянул на печь, повертел головойтуда-сюда, оглянулся на товарища и недоумённо пожал плечами. Тот подступился с расспросами:- Вдвоём что ль живёте, мать?Старуха уже прошествовала через избу, оттёрладевушку в угол и села на лавку, выложив на столе сухие желтоватые руки. -Вдвоём…. С внучкой Фенечкой, – шепелявый голос её был похож на сдержанныйсмешок, и глаза светились покоем и любопытством человека, у которого дажеразбойник ничего не отымет, потому что ничего и нет. - Внучка не обижая? – оглаживая девушку прилипчивымвзором, спросил грудастый.- Слава Богу. Вот ухаживает за мной, - старухаласково поднесла увядшую слабую руку к густым Фенечкиным волосам.Ну, пошли… чего тут. Всё ясно, - заторопилсямрачный и, шагнув в тёмные сени, оставил открытой дверь.Холодный воздух волной пошёл понизу. Грудастый,с сожалением взглянув на девушку, вышел.- Чегой-то они, баб, а? Мужики им понадобились…- голос у Фенечки был грудной, сильный и напевный, в такой тональности матьбаюкает ребёнка, иль жена ворчит на любимого супруга. Старуха Кутепова с малолетства пестовала внучку- сложил голову на японской зять, а дочь в том же году душу отдала,застудившись насмерть. Теперь, когда девка заневестилась, а собственные хворииссушили тело и болезненно обострили чувство одиночества, бабка безошибочноподмечала любой порыв молодой души и обидой на неблагодарность её питаласобственное самолюбие.- Так ить, война мужиков повыбивала – новыхподавай, - недавний сон её будто рукой сняло, и теперь она (Фенечка по опытузнала) будет сидеть в одной позе, чуть раскачиваясь, тараща глаза в полумрак,изредка роняя фразу, будто подводя итог долгим умозаключениям.- Вот и Федьку тваво заберут, - спустя некотороевремя, выговорила она.- Федьку? – Фенечка опустила на колени вязание,- Федьку? Так ему, поди, ж рано ещё. А, баб?Но старуха не горазда была на скорые ответы.Девушка взглянула на неё раз, другой, заёрзала на лавке, запоглядывала на окнои вдруг, бросив на стол клубок со спицами, сорвалась к печи, сверкнула крепкимиикрами, доставая валенки и шубейку.- Баб, я щас, - зажав в руке платок, выскочилаиз избы.Их развалюха и крепкое хозяйство Агарковыхпримыкали задами. Утоптанной в снегу тропкою, мимо колодца на меже, в заднююкалитку с накидным лозовым кольцом на столбике, и вот она уже во дворе, подзаледенелым и чуть блестевшим от внутреннего света окном. Фенечка ощупьюпробралась тёмными сенями, поставленными позднее, вприруб к большому дому(оттого и сохранились высокие ступени, ведущие в избу), потянула дверь заскобу.
13 октября 2019
Анатолий

Просёдая голова на жилистой шее повернулась кпорогу, карие глаза пытливо вглядывались в вошедшую. Глава семьи КузьмаВасильевич Агарков ладил заплату на детский валенок, сильные мозолистые ладониперепачканы дёгтем, и его запах густо наполнял кухню.- Дядя Кузьма, казаки по избам мужиков ловят, вколчаковщину забирают, - еле переведя дух, выпалила девушка.Фенечку в этом доме не любили. Кузьма ругал занеё старшего сына последними словами. Федька грозился уйти из дома. Мать,Наталья Тимофеевна, плакала и кляла за «присуху» колдунью Кутепиху. Девчонкижалели Федьку и мать и верили в справедливость отца. Всё это с удовольствиемрассказывала четырёхлетняя болтушка Нюша. Фенечку обижало не презрение к еёбедности, а неверие в её трудолюбие, хозяйскую сметку.На её голос в дверях горницы показались девичьиголовки – одна, другая, третья,.. не сочтёшь, мал-мала меньше, глазёнки горятлюбопытством, губы кривятся усмешками. С печи свесилась чубатая Федькинаголова, а следом восьмилетний Антон высунулся из-под руки. После звучных шлепковдевчоночьи головы пропали, а из горницы – живот вперёд – утицей выплылабеременная Наталья Агаркова. Быстрый и тревожный взгляд на Фенечку, Федьку,мужа. Тот пожал плечами, нервно покусал губы и сказал:- Ну-ка, сынок, быстро собирайся…. Отсидишься, гдепока… Можа в хлеву…. От греха.Федька мигом свесил с печи босые ноги, но,передумав, скрылся за занавеской и, громко пыхтя, лёжа одевался. На пол онспрыгнул уже собранный по-уличному, только без шапки, и скрёб пятернёй взатылке, вспоминая, куда её закинул.Во дворе послышались злобное собачьеповизгивание, чужие тяжёлые шаги. Вошли трое и среди них грудастый.- Ага, готов уже, - схватил он Федьку за воротполушубка, - Ну, пойдём, пойдём, солдатик.- И ты здесь, краля, - он повернул голову кФенечке, - Жениха провожаешь?Пьяно подмигнул, будто приглашая её за собой втёмные сени. И Фенечка пошла, и лишь дверь заслонила свет избы, попала втяжёлые объятия казака. Мокрый рот впился в её губы. От усов пахло табаком,луком и ещё чем-то противным, отчего у девушки перехватило дыхание.Федька, почуяв свободу, выскользнул во двор ичерез распахнутую калитку – на огород.Казак, не сразу сообразив, оттолкнул девицу и,набычившись, ринулся на мороз. Резко грохнул выстрел, зашуршав, ухнул снег скрыши. Через минуту, остервенело ругаясь и отряхиваясь на ходу, в избу мимосжавшейся в тёмном углу Фенечки протопал грудастый. Кузьма, загородясь рукой, пятился от не прошенныхгостей:- Меня и в германскую не брали… многодетный я.На кого оставлю?И Наталья вторила ему, заслонив собой вход вгорницу:- Какой он солдат? Больной весь. И как я одна стакой оравой?Казаки хмуро подступали:- Наше дело телячье. Там разберутся. Разберутсяи можа отпустят.Грудастый, ворвавшись, растолкал товарищей иударом кулака сшиб Кузьму на пол.- Да чего вы тут сопли развесили? Вяжи его. Тотубёг, сучонок. Ну, Бог даст, недалеко.Падая, Кузьма сбил подвешенную лампу, и она,пыхнув голубоватым пламенем, потухла, погрузив избу в темноту. На полу, пыхтя иругаясь, возились мужчины, в горнице плакали девчонки, голосила Наталья. Ислыша, что Кузьму волокут к дверям, крикнула:
16 октября 2019
Анатолий

-  Хотьодеться дайте человеку, ироды-ы!Мужиков увезли в ночь. А на утро пришёл слушок,что в петровской церкви будет молебен, а потом общая отправка на фронт.Управившись по хозяйству, Наталья засобиралась вдорогу. Контуженый австриец Иоганн Штольц заложил в ходок Меренка. День по всемприметам обещался быть погожим.Когда выезжали, туманом крылся горизонт, а вПетровке были – солнце круто ползло в зенит, умудряясь и в добрый мороз давитьс крыш сосули. Над церковным куполом галочий грай, а перед ней на площадитолпится народ. Да где же мой-то, потеряно думала Наталья,встречая знакомые и незнакомые лица. И увидала. В чёрной овчине – укороченномтулупе, в собачей шапке стоял её Кузьма Васильевич, лицо бледное, узкое, пощекам вниз две длинные морщины, а серые глаза печальны и растеряны. Обнялись, трижды накрест расцеловались. «Бабы… -думал Кузьма, вглядываясь в дорогие черты Натальиного лица. – В сердце каждойскребутся заботы о доме, о своих мужиках, детях, скотине. И какая из потерьгорше, кто знает? С бедой, говорят, нужно ночь переспать, а там отхлынет». - Федька-то? – переспросила Наталья и махнуларукой куда-то в сторону, - Убёг…. И мне не кажется.- Ты, мать, сильно-то не надрывайся. Нажилихозяйство и ещё наживём, было бы здоровье. Детей береги, а пуще этого, - онкоснулся ладонью её выпирающего живота. – Мальчишка будет – кормилец твой досамой смерти.Разговор не слагался, и затянувшееся прощаниестановилось в тягость.В соседнем дворе ладная бабёнка шустроуправлялась по хозяйству, то и дело оголяя белые икры. Она вылила из бадьитёмную, исходящую паром бурду. Два поросёнка, оттирая друг друга, тыкалисьносами в корыто, громко чавкая, вокруг суетливо вертелись куры.Проследив мужнин взгляд, Наталья ревниво дёрнулаего за рукав:- Ты что, поросят никогда не видывал?Кузьма грустно усмехнулся своим мыслям.Кликнули сбор, заголосили бабы. И от белойцерковной стены покатила судьба Кузьму Агаркова навстречу войне.В челябинских казармах новобранцев сводили вбаню, переодели в солдатское обмундирование. Потом пошла муштра. День за днём,в мороз ли, в пургу, гоняли их  по плацу– учили ходить строем, петь хором, стрелять из винтовки, колоть штыком. Вечерами, лёжа на хрустящем соломой тюфяке,Кузьма вспоминал Натальино пастельное бельё, которое стирала она в корыте, наребристой доске, раскатывала рубелем, намотав на большую скалку, и отглаживалаутюгом, разогретым древесным углём, и, когда стелила потом, обычно после баньки,оно хрустело, пахло летним садом или свежестью изморози.С женой ему бесспорно повезло. Когда двадцати снебольшим годов выходил на самостоятельную дорогу, брал её, как кота в мешке,по одной приглядке да с чужих слов, что «работящая и негулящая». И приятно былудивлён, увидев, как безропотно, без понуканий впряглась она в тяжёлый возбыстрорастущего хозяйства. Начинали, как говорится, ни кола, ни двора. Ивот уже красуется на всю деревню большой дом, как игрушка. К нему – три амбарас хлебом, двенадцать лошадей и прочая всякая крестьянская живность  и утварь. Меж трудов родили десятерых детей.Старший – Федька – в хозяйских делах уже полный мужик, и девчонки сызмальства ктруду приучены. В пятнадцатом году пристал к семейству Агарковыхпленный австрияк Ванька Штольц, контуженный на фронте, не помнящий ни родства,ни Родины. В делах нетороплив, но силён и вынослив, как бык.
21 октября 2019
Анатолий

Крестьянский труд тяжек, а глаза у Кузьмы Агарковазавидущие. Своей земли мало, так присмотрел до двадцати десятин у казаков за двадцатьс лишним вёрст. В страду вставали с первыми петухами и, громыхая телегами поспящей деревне, отправлялись на арендованный клин. До полудня жали, вязалиснопы и, нагрузив возы, отправлялись домой. И так изо дня в день, изо дня вдень. Каторжный труд! Тяжело будет Наталье одной. Кузьма ворочался, вздыхал, невесёлые думыпереполняли голову.Как странно устроен мир - дома дел невпроворот,и вроде бы все срочные, боишься истратить лишний час на что-нибудь, но едва уезжаешь куда-нибудь, каквсё отодвигается, теряет свою значимость, а, вернувшись, обнаруживаешь, чтоничего особенного не произошло, неотложное спокойно ждало его возвращения. С этим, успокоенный, и засыпал.Казарменная жизнь оборвалась неожиданно.Запихнули новобранцев в теплушки и повезли на запад, на фронт. Проехали горы,поезд несся по равнине, отстукивая вёрсты и время. Иногда обрушивался встречныйгрохот, и снова возвращался привычный, казавшийся тихим, перестук под вагоном.Потеряли счёт вокзалам.Высадились ночью на безлюдном полустанке, сразуже в сани и обозом через лес. Он сжимал дорогу с двух сторон – тёмный, мягкоопушенный снегом, беззвучно падавшим с ветвей от малейшего дуновения. Изсугробов чёрными прутьями торчали промёрзшие до хруста кусты. Мороз крепчал. Вчистом чёрном небе дрожал яркий звёздный свет, и большая белая луна в радужныхкольцах спокойно плыла над землёй. Обоз ехал всё дальше и дальше.За полночь остановились на роздых в мордовскомселении. Разбрелись по избам, приказали хозяевам накрыть на стол. Селивечерять.Втянув носом воздух из жестяной кружки, Кузьмаощутил мерзкий запах самогона, от которого дёрнулся кадык, и с отвращениемподумал, как трудно будет одолеть это пойло. - Пей, пей, не косороться, - сипло сказалсолдат, нарезая сало большими ломтями и складывая их в центр стола, где ужележали кучкой маленькие луковицы и длинные, пустые внутри солёные огурцы,варёные яйца.Все остальные новобранцы, торопливо жуя, снетерпением смотрели на единственную кружку незатейливого застолья. Хозяевапопрятались по своим норам. Разморенные усталостью, теплом, едой и выпивкой,солдаты, неторопясь, вполголоса вели беседу.- Был бы кто свой здесь, убёг бы сейчас, незадумываясь, - говорил сиплый, выпуская изо рта густые клубы табачного дыма ивтягивая их носом.- А я так думаю, - встрял подхмелевший Кузьма, -фронт на восток катится, буду отступать до родных мест, а там и дам дёру.Хмель, согрев тело, закружил голову. Поглядываяна товарищей, Кузьма чувствовал, как всё больше ему нравятся эти прямодушныемужики, толковые в словах, и крепко, по всему видать, любящие своё крестьянскоежитьё.Проснулись засветло. Но не от ярких солнечныхлучей, ломящихся в низенькие окна, а от дружной пулемётно-винтовочной пальбы иканонады. За ночь красные окружили село со всех сторон, выкатили на пригорокпушки и теперь прямой наводкой палили по избам. Наспех одевшись, выскакивали на мороз. Кузьма намгновенье замер у калитки, прикидывая, где укрыться от дружного посвиста пуль.Беззвучный всплеск короткого белого пламени резанул глаза, что-то с трескомхлестануло по воротам, плетню, дробным стуком ударило в бок и швырнуло Кузьмуназемь. Вслед обрушился на мир грохот разрыва. Агарков попытался освободить нелепо подвёрнутуюи придавленную телом руку, но конечности уже не слушались его. Он хотелзакричать, но голос его сорвался, забулькал в горле и захлебнулся чем-то вязкими солёным. Спустя несколько мгновений чёрная тень навсегда заслонила белый светот Кузьмова взора.Отступать до Табыньши оставалось новобранцуАгаркову без малого тысячу вёрст.
24 октября 2019
Анатолий

Дезертир Будь разумен, укрепляй свой дух в борьбе.Лишь бездарный покоряется судьбе.(А. Кунанбаев) Лунная серебристая ночь окутывала дрёмойТабыньшу. Избы, вытянувшиеся вдоль берега уснувшего подо льдом озера, глубокозарылись в снежные сугробы. Мороз крепчал. Тишину изредка прерывал сухой трескплетня и неподвижных тополей, могучими корнями уцепившихся за подмытый водамикрутояр. В голубом свете смутно вырисовывались горбатые скирды под белымипокрывалами. Затихли по дворам собаки. Нахолодавшие за день и большие, и малыегрелись на полатях, лежанках, кроватях под одеялами, тулупами у жарконатопленных печей. Федька дрог в сырой кутеповской бане. Он сиделна полу близ очага. От грязи и сырости кожа на руках обветрилась, и онимучительно ныли. С низкого прокопченного потолка изредка капало на голову и зашиворот. Огонь в каменке почти совсем догорел. Последние огоньки перебегали потлеющим в золе красным углям.Весь мир заснул. Не спал Федька, поджидаяФенечку. Не спала Фенечка, сидела с шитьём и напряжённо смотрела чёрнымиглазами, как неторопливо отходит ко сну бабка.Наконец старуха утихла за пёстрой занавеской напечи. Девушка поднялась и, бесшумными кошачьими движениями снуя по избе,засобиралась на улицу. В старый платок завязала отложенные заранее хлеб, лук,сало. Прислушалась, приставив ухо к самой занавеске, к похрапывающему дыханиюна печи и юркнула в сени.Легко пробежала огородом, нырнула в полумракбани и бросилась милому на шею:- Всё боялась, не успею, не застану тебя. Ну,зачем ты уходишь? Останься, казаки ведь уехали.- Не могу, пойми ты, - волнуясь, Федька стягивалс Фенечки одежду. – Дезертир я теперь. Поймают – сразу шлёпнут. Дома появлюсь,а вдруг кто донесёт, тогда и мамку потянут за укрывательство. Нет, никак нельзямне в Табыньше оставаться. Пойду в Васильевку, там у нас свои, но меня там незнают. Прикинусь батраком контуженным, как Ванька Штольц, глядишь, и переждулихое время. Ты и мамке так обскажи. Ласкал её в последний раз, всё более распаляясь.- Война кругом идёт, - рассуждала Фенечка, едвапереводя дыхание от бесконечных поцелуев, - На дорогах казачьи разъезды. Людитам чужие, может злые. Как встретят? Не ходи, Федь.Её лицо всегда весёлое, с ямочками на щеках заэти несколько тревожных дней и бессонных ночей побледнело, осунулось, подглазами легла синева. Ещё бы! Сколько было радостных разговоров о будущей общейжизни, своём доме, хозяйстве! А теперь из-за этой проклятой войны, страшныхказаков все мечты разлетаются, как испуганные птицы…. А вдруг Федька не вернётся? Что тогда с нейбудет?Федька чувствовал, как немеет рука подФенечкиной головой, но долго не решался шевельнуться. Он выжидал, оттягивалминуту расставания, с нежностью вглядываясь в её лицо в неверном свете луны.Наконец соскользнул с полка и, осторожно ступая, собрался в дорогу. Он былготов идти, когда услышал её шёпот:- Провожу тебя за околицу.Ночь потемнела. На небе мерцали редкие звёзды.Где-то завыла собака, другая ответила ей. Тяжёлое предчувствие сдавило Фенечкесердце. Остановились. Хмурый, сдвинув брови, вглядывался Федька всизую туманную даль, где чернели голые берёзовые рощи. Низкие, редкие серыетучки медленно плыли над пустынной землёй, разгоняя над сугробами лунную тень.За полями, за рощами лес сбивался в сплошной массив и тянулся далеко на юг, какговорили мужики, до самого Троицка-города. Сквозь эти чащи зимой можно ходитьтолько звериными тропами, зная приметы и заговоры. Этими путями ходят и лесныечудища, лешие да кикиморы.
28 октября 2019
Анатолий

Федька поцеловал в последний раз Фенечку:- Передай матушке мой низкий поклон. Чести,скажи, своей не обмараю и на Колчака служить не пойду. А буду я в Васильевке, укрёстного её, дядьки Ивана Назарова. Запомнишь?И резко повернувшись, пошёл целиком, череззасыпанное снегом поле.Федька шёл на закат. Наверное, это была егоошибка, что не выбрал сразу накатанный путь, пошёл глухоманью, опасаясь встречис казаками. Леса кругом стояли непролазные, густые, поляны похожи одна надругую. Снегу было по колено, а то и по пояс. Остаток ночи растворился, новый день клонился кзакату - жильём и не пахло. По его расчётам где-то за спиной остались иВасильевка, и Мордвиновка, но он шёл вперёд, боясь свернуть и заблудиться. Вот и закат догорел. Федька совсем потерялнаправление и брёл из последних сил, повинуясь одному лишь желанию – идти там,где легче. Думы безрадостные, порой нелепые осаждали голову. Он представлял себя нищим – искателем правды.Вот он ходит по дворам и неторопливыми умными речами раскрывает людям глаза нажитьё-бытьё, и кормится чужой милостью. Нет у него большого дома с отцом,матерью, нет брата и сестёр – всё улетело, как подхваченный ветром пучоксоломы. Вскоре наступила ночь и всё затянула густойпаутиной. Багровая луна стала медленно подниматься из-за деревьев. Тихо вдремучем зимнем лесу. Лишь изредка – треск мороза в стволах да шорох упавшей светки снежной шапки. Жуткий страх схватил за горло Федькину душу. Где, подкаким кустом окончится его жизненный путь? У какой берёзы найдут по летугрибники его бездыханное тело? Или, быть может, волки растащат по косточкам? Мороз гнал из тела усталость, и Федька всё шёл ишёл вперёд, теряя счёт времени и вёрстам. И вдруг….На глухой лесной полянке среди наваленногогрудами хвороста поблёскивал небольшой костёр. Два мужских голоса задушевновыводили «Лучину». В паузе кто-то сердито проворчал:- Распелись не к добру.- Чем песня плоха?- Ну, как услышат.- Кто ж сюда доберётся – в глушь да лихомань?- Всё одно – какое нынче пение….- А почему не петь?- У меня вон в брюхе с голоду поёт, - не уступалсердитый молодой голос.- Ишь ты, - у костра засмеялись, - шти про тебяещё не сварены.- Ничего, - покрыл всех спокойный бас, - Какзакипит вода, муки сыпанём – болтушки похлебаем. Жаль только соли нет.- Да и муки-то последняя горсть….Разговоры разом оборвались, когда Федька вышелна свет костра. Вокруг него сидели четыре молодца – из тех, кому ни мороз, ниснег, ни метель-пурга, ни ведьмино заклятье – всё нипочём. На жару в глиняномгоршке готовили похлёбку, а теперь рассматривали подошедшего невесть откудапарня. Федька – роста вышесреднего, статный и широкоплечий, со спокойным видоми прямым взглядом стоял перед ними. Молодой голос хмыкнул:- Вот и мяско подвалило.Высокий и тощий, строго зыркнув на приятеля,знакомым уже баском спросил:- Из далёка будешь?- Из Табыньши. Не найдётся ли у вас, людидобрые, места у огня? Замороченный я.
31 октября 2019
Анатолий

- В таком лесу – плёвое дело, - согласилсядругой, низкий и круглый, жмуря красные слезящиеся глаза.- Мне бы поесть чего….- Ладно. Садись к костру. Может и для тебя чегонайдётся.Федька подсел к огню, где на жару шипелзакоптелый глиняный горшок.- Чего варим?- Али не видишь?Представились. Новые знакомцы назывались чудными какими-тоименами-кличками. Басовитый сказался Попом, толстяк – Душегубом, молодойверзила – Мальком. Все по виду и разговору – городские. И лишь четвёртый,угрюмого вида, заросший волосами по самые глаза, деревенского склада мужик  - Иваном Тимофеичем. В разговорах не таились, и вскоре Федька кстраху своему убедился, что перед ним не самые добрые люди, которых можновстретить ночью в такой глухомани. Но отступать было поздно, да и некуда. Ичтобы уравняться с ними в грехах перед законом, рассказал о себе.- Ну, Агарыч, видать, с нами тебе дорога, -участливо покачал головой Поп.Мороз усиливался, лёгкая снежная пыльзакуржавилась над землёй и засыпала сидящих. Федька протянул озябшие ладони когню и немигающими глазами смотрел на перебегающие по сухим сучьям языкикостра. В лесу было тихо, и можно не спеша вести беседу. Поп неторопливым баском своим уговаривалтоварищей податься в Челябу, где и затеряться проще в толпе и сытней, должнобыть, жить вёрткому человеку. Впрочем, ему никто не возражал, только мрачныйИван Тимофеич всё отрицательно иль осудительно покачивал головой, но молчал. Прошла половина ночи. Усталость брала своё. Глаза у Федьки началислипаться, незаметно подкрадывался сон. Полная яркая луна светила сбеззвёздного неба. Быстро плыли облака. Словно зацепившись за острый край, онизакрывали её на мгновение и летели снова дальше. Иван Тимофеич озабоченно покачал головой:- Скоро пурга будет.- Метель поднимется, - подтвердил Душегуб.- Пурга нам на руку, - сказал Поп. – Вдеревне-то нас и не приметят.И поднял на Федьку пытливый взгляд:- С нами пойдёшь или здесь заночуешь? Хотя мы,может, и не вернёмся сюда снова. Федька Агарков по разговорам бродяг понял, чтозамышляют они какое-то тёмное дельце, ему было до слабости страшно, но онвсё-таки решительно сказал:- С вами пойду.- А топор в руках держать умеешь иль у мамки подюбкой рос? – с насмешкой спросил Малёк, разминая затёкшие ноги вокруг костра.Облака закрывали луну, и лес тогда сразупогружался в сумрак. Бродяги гуськом медленно продвигались вперёд, держасьближе друг к другу, ступая след в след. Шли, по колено проваливаясь вслабонастный снег. Пурга разыгралась внезапно. Лес вдали началгудеть, посыпался снег с верхушек деревьев. Ветер принёсся с пронзительнымсвистом, подхватывал и уносил вороха снега и снова подкидывал. Вскоре отовсюдууже слышался непрерывный гул, скрип, треск ломающихся веток, и порой – грохотпадающих стволов. - Не отстава – ай! – кричал Поп.Идти становилось всё труднее. Колючий снег бил иобжигал лицо. Ветер захватывал дыхание.- Эй, Малёк!.. Агарыч!.. Не отставай! – глуходоносились перекликающиеся голоса.Бродяги шли долго, упорно пробиваясь сквозьбурю, боясь отстать. Знали, что гибель ждёт того, кто затеряется в дремучемлесу.
3 ноября 2019
Анатолий

Наконец передовой Иван Тимофеич сказал:- А теперь – тихо: Перевесное рядом.Перевесное? Так вот он где заплутал, думалФедька. В сторону упорол от Васильевки-то….Бродяги остановились на опушке леса, напряжённовсматриваясь. Впереди копнами чернели избы, повеяло жилым духом. Поп, притушивбас, отдавал приказания. Бродяги внимательно слушали его, кивая головами, потомстали крадучись пробираться к огородам. Федьку оставили у плетня, наказав дать знак вслучае чего. У него от страха и возбуждения тряслись руки, и, оставшись один,он готов был бежать в ближайший дом поднять хозяев, остановить святотатство, ноне побежал, а с нетерпением поджидал бродяг, волнуясь за их успех. Азарт рискагнал холод, и Федька терпеливо томился у плетня, врастая в сугроб.Появились бродяги, тяжело дыша. На спине уМалька громоздилась овечья туша, широко раскачивая надрезанной головой,оставляя за собой кровавый след. - Скорее в лес! – хрипел Поп. – Уносим ноги,пока всё спокойно. Скорей, соколики, скорей!Вьюга усиливалась. Метель непрерывно заметаласледы снегом. В её тягучем завывании порой чудился, накатываясь сзади, собачийлай. Бродяги спешили уйти подальше от Перевесного, и с ними вместе Федька Агарков,у которого ещё кружилась голова от сосущего душу страха за совершённоепреступление, но уже родилось и постепенно крепло «будь, что будет», и он ужене боялся запачкаться в крови, неся баранью тушу, когда наступала тому очередь.Буря бушевала трое суток, не переставая. Ветерто вдруг утихал, беря передышку, то вновь усиливался, гудел в вершинахдеревьев, в проводах столбов вдоль дорог, наносил вороха лёгкого снега и, точнопередумав, снова сдувал нагромождённые сугробы, перебрасывал их, наметая вдругих местах пушистые холмы. Сплошное белое покрывало задёрнуло начавшие былочернеть впредверье весны поля с низкими кустарниками. Всё живое попряталось, спасаясь от разгулявшейсястихии. Горе бездомному человеку! Не приведи Господь, очутится об эту пору безтепла и крыши над головой. Немало по весне откроется из-под снега замёрзшиходиноких путников – «подснежников». Но Федьке с товарищами повезло - в тот самыйчас, когда пурга утихла совсем, входили они на окраину Челябинска.Вольготная городская жизнь для Федьки Агарковабыла недолгой - на вокзале в облаве потерял своих друзей, а сам угодил в«каталажку». Допрашивал его следователь, аккуратный такой, чиновного видачеловек с большими залысинами и выпуклым лбом. Несколько недель Советскойвласти в Челябинске вытрясли из него нестойкие политические убеждения, и он бездушевной борьбы и сомнений принял нейтралитет, готов был предложить свои услугилюбому режиму. Знатоком дела считал себя не зря. И, ловяубегающий Федькин взгляд, слушая его сбивающуюся речь, думал: «Врёт, каналья,всё врёт, от первого слова до последнего. Да ну я сейчас его достану». - Всё-всё так, я верю, готов поверить, нобездоказательно, - следователь поднялся из-за стола, прошёл по комнате, достализ массивного тёмного шкафа пухлую папку подшитых бумаг, - А вот послушай,парень, теперь гольную правду о себе – мы-то всё знаем, и записано тут….Он полистал документы чьего-то уголовного дела.- Фёдор Конев…. Смотри-ка, даже имя не изменил –наглеешь, брат. Кличка – Саван. От роду – девятнадцати лет, роста вышесреднего,глаза голубые, черноволосый, особых примет нет…. Нет, есть - нос сломан в дракеи смещён вправо. Следователь делал вид, что читает это сподшитого в папке листа, на самом деле рисовал Федькин портрет, насмешливоприглядываясь к нему.
6 ноября 2019
Анатолий

- Вот так-то, братец Саван…. И всё это мне непридётся доказывать. Я только пошлю запрос в твою деревню…. Как ты её назвал?Воздвиженка? И если от тебя откажутся, то трибунал и «вышка» тебе обеспечены.- Ты только послушай, что за тобою пишется, - онс удовольствием, сохраняя, однако, участливый вид, измывался над растерявшимсяФедькой, - Грабеж,… грабёж. Ай-яй-яй! Убийство. Старуху-проценщицу сородственницей топором. Ну, что скажешь, Саван, или как там тебя?..Когда за Федькой закрылась дверь, следователь неспеша прибрался на столе и, покрутив ручку телефона, связался с гарнизоннойтюрьмой.- Ваш, вашего сада фрукт, - убеждал он кого-тоскучным голосом, - Дезертир. Нет не политический – деревня дремучая. У меня натаких нюх.В тот же день Федьку перевезли в гарнизоннуютюрьму и поместили в одиночную камеру. Первым знакомцем на новом месте был надзирательПрокопыч – пожилой, неторопливый, вымуштрованный, наверное, ещё в Алесандроскиевремена. Большой нос с горбинкою придавал хищное выражение его худому,костлявому лицу. Из-под нависших густых бровей смотрели мрачные, тёмные,глубоко сидящие глаза. Он часто проводил по густой, чёрной с проседью бородеузловатой сухой рукой. Прокопыч дважды в день приносил Федьке еду и,усаживаясь на единственном в помещении табурете, подолгу беседовал сарестантом.- Привезли тебя, паря, с почестью насанях-розвальнях, крытых коврами, на тройке с бубенцами, а шлёпнут тихо ипохоронят без музыки. Может даже и без суда-трибунала, потому что дезертир ты,и для таких закон суровый.Федька в общей камере уголовной тюрьмы кое-чемунахватался у блатных и, похлебав баланды, скрестя ноги, сидел на нарах,посвистывал и усмехался.- Нет, дядя, я удачливый. Помилуют. А незахотят, так сбегу. К тебе приду.… в примаки. Нет ли у тебя, дядя, дочки-красы?Я бы запросто женился.- Что-то, сынок, лицо мне твоё больно знакомо,будто напоминает кого, – с каждым днём всё больше жалел Федьку надзиратель.И тот рассказал о себе всё без утайки, распахнулстрадающую душу до самых глубин.- Есть у меня знакомцы в твоих краях. Я вотмамке твоей весточку подам – может, и дождёшься, - пообещал Прокопыч.Суд и расстрел к Федьке не спешили. За узкимзарешёченным окном, недосягаемо светившемся под самым потолком, жизнь, междутем, шла безостановочно. День сменялся ночью и наоборот. Однажды в сумерках поднялся ветер, и повалилгустой снег. Завыла метель, задребезжали жалобно стёкла. А потом переменившийсяветер повеял теплом. Остаток ночи и всё утро, не переставая, шёл сильный дождь,неся скорый конец снегам. Наступившая внезапно ростепель затопила мир грязью.Об эту пору в Челябинск добралась НатальяТимофеевна. Срок беременности её был на исходе, она рисковала разродитьсягде-нибудь в дороге, но желание видеть сына, утешить и, может быть, помочь быловсесильным. Однако решимости и воли её едва хватило допервого тюремного начальства. Когда Прокопыч сообщил ей Федькину вину ивозможную расплату за неё, она, вдруг утратив остатки прежней гордости, тяжелоповалилась на колени, тыкаясь губами в чужие шершавые ладони, суя надзирателюсобранный для Федьки узелок. Прокопыч остолбенело попятился от неё, прячаруки за спину:- Что ты, баба! Тьфу, окаянная! Вертайся домой ине надейся ни на что. Нашла царя-батюшку, деревня сермяжная….Федька на свидании от неожиданности растерялся идолго не мог унять слёз. Обрадовался сапогам и тут же переобулся, отдал материваленки и полушубок. Наталья Тимофеевна сидела, широко расставив ноги, спустивна плечи платок, говорила, горестно глядя на сына:
9 ноября 2019
Анатолий

- Дома всё хорошо. Нормально. Живы и здоровы,слава Богу. Только вот тятьку вашего убили на фронте. Вдовая я, а вы теперь –сироты.Наталья Тимофеевна уехала с тяжёлым сердцем,ничего не добившись. А дружба Федьки с надзирателем крепла день ото дня. - Прут красные. В городе отступающих полно,большинство – раненые, - сообщал Прокопыч новости. А однажды обнадёжил и посоветовал: – Втюрьме начальство сменилось. Смотри, Фёдор, ушами не хлопай. Если спросят,чего, мол, тут околачиваешься, скажи – был призван в армию, но заражён дурнойболезнью, по этой причине ссусь, мол, без удержу под себя хожу. В казарме былбит, обмундирование не дали, а посадили в тюрьму. А я поддакну, доведётсяслучай, мол, вонизм от тебя в камере – не приведи Господь.Спасибо старику – надоумил, выручил! Из тюрьмыФедьку выгнали. Не попрощавшись, он в тот же день ушёл из городадорогою в сторону дома.Солнце, ослепительное и горячее, раскрыло своибирюзовые ворота и радостно смотрело с небес. Его лучи добрались и до лесныхчащ, безжалостно растопляя снега. Прилетели птицы дружными стаями, засвистели,перекликаясь, загомонили, захлопотали с гнёздами, и не до песен теперь стало.Лишь кукушки-бездельницы щедро обещали долгую жизнь. Федька за год подрос, сапоги стали малы и сбилиноги. Брёл он, прихрамывая, опираясь на палку, похудевший с лица, нопо-прежнему – коренастый, крепкий, голубоглазый.Душа на крыльях летела впереди. Фенечка!Вспоминались её ласковая улыбка и грустные речи при прощании, мелкие веснушкина лице, красивый рот. Федька шёл, не таясь, заходил в каждоепридорожное селение, стучался в каждые ворота, просил милостыню. Где давали,где гнали. Федька всему радовался, за всё благодарил. Свобода!Как-то на исходе дня повстречались два всадника.Меж ними плёлся арестованный, без кепки, со связанными за спиной руками. Тёмныеволосы сбились, лицо кривилось от боли. Он с трудом волочил ноги. Казакисвернули с дороги и остановились у колодца. Федька, заложив руки за пояс, подошёл карестованному и долго внимательно всматривался в него. Высокий худой парень вхолстяных крестьянских портах, в изодранной рубахе и босой стоял равнодушный иокаменелый, с посиневшим и распухшим от побоев лицом и облизывал гноившуюся вуголке рта рану. Только на миг метнул он внимательный взгляд на Агаркова иопять уставился в одну точку. Будто ушатом холодной воды окатило Федьку. Кнему вернулись прежние страхи. Он сошёл с большака и лесами напрямки двинулся вТабыньшу. В темноте набрёл на заимку, таясь от собак,пробрался на сеновал и уснул, зарывшись в прошлогоднюю пахнущую ароматнойполынью траву. Проснулся, когда солнце уже рвалось во все щели. На дворе хозяин собирался в дорогу. Обтёрлошадёнку пучком соломы, положил на её костлявый хребёт кусок войлока – потник,старательно приладил старое седло и перекинул ремень. Кляча подогнула заднююногу и, оглядываясь, пыталась укусить старика за плечо, когда тот затягивалподпругой её раздувшееся брюхо. Потом распутал ей передние ноги, вскарабкался вседло и степенно выехал со двора. Его хозяйка, суетливая старушка, тем временемразвешивала на верёвке во дворе раскатанные на лапшу блины теста. Их видразбудил у Федьки нестерпимый голод. Пока он размышлял - спросить или украсть, шёпоти приглушённый говор за стеной сеновала насторожили его. Он выглянул в щель. Уплетня среди лопухов и полыни три человека в отрепьях, с распухшими, в болячкахи грязными лицами, подкрадывались к привязанному за столбик телёнку. По характерным признакам Федька признал в нихцыган. Вот сволочи! Что замышляют?
12 ноября 2019
Анатолий

Привязь уже в их руках. Пёстренький недельныйтелёнок, то упираясь, то обгоняя похитителей, скрылся с ними в лесу. Федька выбрался из сеновала и пустился вслед зацыганами. Наткнулся на них неожиданно. Те первыми увидели преследователя.- Не подходи, тварь! – закричал кривой на одинглаз цыган, выступая вперёд, держа перед собой окровавленный нож.Телок уже лежал на спине, широко раскинувлишённые шкуры красные ноги. Бродяги в несколько рук, торопясь, обдирали его.Все были невзрачны и худосочны. Справлюсь, подумал Федька, отыскивая взглядомпалку поувесистей. - А вы кто?- Телёнка не вернуть, хозяин, бери себе голову.Ему бросили в руки отрезанную телячью голову и втот же миг сбили с ног. Три жилистых мужичонка навалились ему на грудь, ноги.Жёсткие ладони царапали лицо, сдавили нос, пальцы крепко сжимали рот, не даваявздохнуть. Федька забился, стараясь вывернуться, но в горло ему упёрсяокровавленный нож. С него сорвали одежду.- Лежи, не дёргайся, - кривой натягивал, пристукиваякаблуком, Федькины сапоги.Бродяги поделили добытую одежду, ему бросилиизодранные, провонявшие нечистым телом галифе и гимнастёрку. Вскоре онискрылись. Федька слышал топот удалявшихся ног, лежалнеподвижно, уткнувшись в ладони. Обида и пережитый страх сотрясали плачем еготело. На заимку Федька не вернулся, обойдя еёстороной. К исходу второго дня набрёл на кинутый хутор –ветхие избёнки и землянки на берегу небольшого озера. Вокруг густо росли кустымалины и вишни. Жители покидали хутор в спешке – живности и съестного Федька ненашёл, но инвентарь лежал нетронутым на своих обычных местах. В одной избушке наткнулся на живого ещё,оставленного близкими умирать, недвижимого старика. Он лежал на деревяннойкровати, прикрытый лишь куском овчины. Седые растрёпанные космы разметались поподушке. На впалых щеках, покрытых синими пятнами, пушились клочья бороды.Исхудалые руки безжизненно скрещены на груди, а босые ноги распухли и сталикруглыми, как валенки, и очень скверно пахли. На столе у кровати стоял ковш с осевшей на сухоедно плесенью и добрая краюха, сморщенная и затвердевшая до каменной крепости,со всех сторон подточенная какой-то живностью. Двигаться старик уже не мог, но разговариваллегко и охотно, сохранив глубокую ясность ума.- Счастливым мамка тебя родила, - приветствовалон остолбеневшего у порога от дикого ужаса Федьку. – Ходишь…. А я вот ужекоторый год лежу. А теперь совсем помирать время пришло.Говорили они долго. Федька рассказал о себе,старик свою жизнь.- Оставили меня… дети, внуки. Ну да, Бог с ними.Сначала сил не было, - скосил он глаза на хлеб на столе, - а теперь уже и ненадо. На душе такая лёгкость, вроде как очищение прошёл…. И воды давно не пью,и жажды нет. На небесах я, должно быть.- Это казак к войне приспособлен, - ещё говорилон, - а мужик всю жизнь в земле копается, драться не любит. От беды и ушли.Фронт катит, а с ним – раззор, а то и смерть. Молодым пожить охота….Серебряный ободок полумесяца завис над верхушкойольхи. Ночной ветерок печально поскрипывал покосившейся пустой створой окна. Федькалежал на голом топчане и слушал тихий шелестящий голос, будто исповедь илинаказ с того света.Солнце поднялось багровым от утреннего тумана.Старик лежал с полуоткрытыми глазами, с бледным вытянувшимся лицом. Рот был приоткрыт,сухие губы утончились.Федька долго стоял возле умершего, всматриваясьв его застывшее лицо, наконец, безнадёжно махнул рукой и натянул на лицо кусоковчины.
15 ноября 2019
Анатолий

К исходу третьего дня потянулись узнаваемыеместа. В темноте на околице его спугнули бродячие собаки. Под их дружным лаемФедька не рискнул заходить в село.Утром на него, спящего, набрела толпа местныхбаб, собиравших кислятку на пироги. С визгом, растеряв лукошки и корзинки, онибросились к деревне. А потом более смелые, сбившись в кучу, вернулись наполяну, чтобы отбить своё добро. Федька, никем не узнанный, не узнавая никогосквозь слёзную пелену, застилавшую глаза, в коротких драных галифе,расползающейся гимнастёрке, нелепо взбрыкивая босыми ногами, невпопадразмахивая руками, прошёл меж ними строевым шагом не служившего никогдасолдата.
18 ноября 2019
Анатолий

Несмышлёнка История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов.(К. Маркс и Ф. Энгельс) Так Верку зовут мать, отец и баба Дуся. Одналишь тётка Зоя ласково и всерьёз называет Верочка, а иногда – Вера Николавна. Аей ведь уже седьмой годок  и очень она всвои малые лета разумная. И корову подоить готова, хоть силёнок маловато. Где тебе! - отмахивается мать. Тятька смеётся: - Иди Красотку подёргай. А Верка-то знает, что телята молока не дают, иобижается. Ей всё больше кажется, что в доме она не родная,наверное, приёмная. Вон у других детворы полные дворы, а она одна. Наверное, умамки с тятькой что-то не получалось, и они взяли приёмыша, выбрав самогосмышленого. Ведь никаких забот с Веркой нет. Другие стёкла бьют, дерутся,день-деньской бегают на улице, от работы отлынивают, а она – домоседка ихлопотунья. Правда, всё впустую. Ну, бабе Дусе клубок подержать, иль мамкаскажет: «Пройдись голиком по избе» - вот и все дела. Отец только за квасомпосылает. А когда сильно пристаёшь, смеётся: «Натаскай воды ковшом да чтобполную баню».  Другое дело - тётка Зоя. Всегда весёлая,приветливая, хоть и жизнь у неё, Верка знает, не сложилась. В семье она быламладшей, после мамки, красивой и любимой дочерью. Улестил её проезжий купчик иувёз с собой в Челябинск. Не обманул, женился, да не пожилось - пил запойно идраться любил. Когда разводились через суд, попробовала тётка Зоя «оттяпать» усупруга часть имущества, да не получилось. В качестве компенсации за побои присудилитолько вставить вместо выбитого зуба – металлический. С ним, на зависть мужикамвсей деревни, и вернулась Зойка домой. Не склонная к крестьянской жизни, она всё же несела на шею родственникам, нашла источник существования – на машинке«ZINGER»  девкам и молодящимся бабам всейокруги шила городского фасона наряды. Жила, по деревенским меркам, широко ивесело. От кавалеров отбоя не было, и не раз её дом брали штурмом ревнивыежёны. Баба Дуся, прежде без памяти любившая Зойку,теперь панически боялась и шёпотом кляла младшую дочь - бросила дом и вместе сугасающим мужем перебралась к Веркиным родителям. Дед недавно умер. Верка его помнит сгорбленным,ссохшимся старичком, словно прожитые годы иссушили и сделали ниже ростом.Последние дни он не спал ночами, сидел перед домом на лавке, курил махорку иморщился от болей в животе. Верка тайком от родителей пробиралась к нему,сидела рядом, таращила глаза в чистое, усыпанное звёздами небо. Дед указывал наэти светящиеся точки, называл каждую своим именем. Он был добрым. О том, что идёт война, Верка знала, но в глазаеё не видела, всё как-то стороной обходила она Табыньшу. А теперь вдругнагрянуло столько много бородатых казаков! У всех мрачные настороженные лица.Их главный сотник со своими помощниками остановился в просторной избе тёткиЗои. Эти дядьки оказались совсем и не страшными. Но тятька настрого запретилходить туда, а тётку Зою назвал нехорошим словом.
21 ноября 2019
Анатолий

Несмышлёнка История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов.(К. Маркс и Ф. Энгельс) Так Верку зовут мать, отец и баба Дуся. Одналишь тётка Зоя ласково и всерьёз называет Верочка, а иногда – Вера Николавна. Аей ведь уже седьмой годок  и очень она всвои малые лета разумная. И корову подоить готова, хоть силёнок маловато. Где тебе! - отмахивается мать. Тятька смеётся: - Иди Красотку подёргай. А Верка-то знает, что телята молока не дают, иобижается. Ей всё больше кажется, что в доме она не родная,наверное, приёмная. Вон у других детворы полные дворы, а она одна. Наверное, умамки с тятькой что-то не получалось, и они взяли приёмыша, выбрав самогосмышленого. Ведь никаких забот с Веркой нет. Другие стёкла бьют, дерутся,день-деньской бегают на улице, от работы отлынивают, а она – домоседка ихлопотунья. Правда, всё впустую. Ну, бабе Дусе клубок подержать, иль мамкаскажет: «Пройдись голиком по избе» - вот и все дела. Отец только за квасомпосылает. А когда сильно пристаёшь, смеётся: «Натаскай воды ковшом да чтобполную баню».  Другое дело - тётка Зоя. Всегда весёлая,приветливая, хоть и жизнь у неё, Верка знает, не сложилась. В семье она быламладшей, после мамки, красивой и любимой дочерью. Улестил её проезжий купчик иувёз с собой в Челябинск. Не обманул, женился, да не пожилось - пил запойно идраться любил. Когда разводились через суд, попробовала тётка Зоя «оттяпать» усупруга часть имущества, да не получилось. В качестве компенсации за побои присудилитолько вставить вместо выбитого зуба – металлический. С ним, на зависть мужикамвсей деревни, и вернулась Зойка домой. Не склонная к крестьянской жизни, она всё же несела на шею родственникам, нашла источник существования – на машинке«ZINGER»  девкам и молодящимся бабам всейокруги шила городского фасона наряды. Жила, по деревенским меркам, широко ивесело. От кавалеров отбоя не было, и не раз её дом брали штурмом ревнивыежёны. Баба Дуся, прежде без памяти любившая Зойку,теперь панически боялась и шёпотом кляла младшую дочь - бросила дом и вместе сугасающим мужем перебралась к Веркиным родителям. Дед недавно умер. Верка его помнит сгорбленным,ссохшимся старичком, словно прожитые годы иссушили и сделали ниже ростом.Последние дни он не спал ночами, сидел перед домом на лавке, курил махорку иморщился от болей в животе. Верка тайком от родителей пробиралась к нему,сидела рядом, таращила глаза в чистое, усыпанное звёздами небо. Дед указывал наэти светящиеся точки, называл каждую своим именем. Он был добрым. О том, что идёт война, Верка знала, но в глазаеё не видела, всё как-то стороной обходила она Табыньшу. А теперь вдругнагрянуло столько много бородатых казаков! У всех мрачные настороженные лица.Их главный сотник со своими помощниками остановился в просторной избе тёткиЗои. Эти дядьки оказались совсем и не страшными. Но тятька настрого запретилходить туда, а тётку Зою назвал нехорошим словом.
26 ноября 2019
Анатолий

Вот беда! Верке ну просто необходимо срочнопобывать у тётки. У неё осталась на примерку новых нарядов любимая кукла Мотя,вырезанная дедом из деревяшки. Да и новостей скопилось уйма. Вот вчера, например, с мамкой, другими бабамипошли за кисляткой в лес и наткнулись на беглого солдата. Вот страху-то! Бабыврассыпную. А Верка сразу смекнула – бежать-то хуже и осталась возле боевитойтётки Глани. Мамка, та до деревни бежала без оглядки, и только тогда про дочьвспомнила и её же потом отругала. Ну, справедливо ли?Дак как же к тётке-то сходить, чтоб про то домане узнали? Верка крадучись забралась под крышу амбарапоразмыслить и оглядеться. День начинался весёлым солнечным светом,заливавшим двор, усадьбу, всю округу. К густому духу прошлогодних вениковподмешивались все ароматы весны. Сотни щелей в старой крыше. Верка потянуланосом, чтобы определить из какой каким запахом веет.Дверь в избу тихо отворилась и на порогепоказалась баба Дуся – маленькая старушка вся в чёрном. Её туго зачесанныеназад волосы отливали серебром, и хотя ей было за шестьдесят, лицо оставалосьгладким, без единой морщины. Годы будто проскользнули по ней, как вода постеклу, не оставив следа. Она была босиком и тёрла спросонья глаза.Значит, тятьки дома нет, подумала Верка, зная,что баба Дуся очень стесняется своего зятя. Где же мамка? Может в огороде? Она прошла по гулко хрустевшему шлаку, выглянулав слуховое окно. Судя по росе, сверкавшей на огородной зелени, день до самогозаката обещал быть солнечным и ясным. С соседского денника доносился звяк удил и тихоержание. Вместе с хозяйской лошадёнкой и беспокойно метавшимся вдоль загородистригунком, Верка увидела чужого, под седлом, доброго коня. Наверное, тоже напостой стали, подумала Верка о соседе, и вдруг уловила в густыхизумрудно-серебристых зарослях малины какое-то движение и, вглядевшись, ясноразличила прятавшегося меж кустов мужчину. Она так напрягала зрение, что даже ощутила резьв глазах, и всё же смогла различить, что незнакомец одет в сапоги, перепоясанремнями и через плетень наблюдает за улицей. По мере того, как он оставался неподвижным,вызывая своими непонятными действиями страх, сердце Веркино затрепетало. Онапочувствовала, как от живота поднимается вверх холодная волна, захватывает всётело, бьётся и стучит в висках. Кто это, и что он замышляет? Скорей тятькесказать. Ах, его нету! И мамка где не ведомо. С бабкой что говорить – глухая ипужливая, даже мышей боится. Верка спустилась вниз и бегом по улице понесласьк тётке Зое.Два казака курили и беседовали во дворе, необратили на девочку никакого внимания.Невысокий, худющий, с крупными лошадиными зубамисказал:- Насколько мне известно, его положили в полевойлазарет с высокой температурой.- Не мудрено, - ответил другой, с лицом похожимна хитрую лисью мордочку. – Любого кинет в жар от такой бабы.Оба громко расхохотались.В кадушке для сбора дождевой воды Верка вдругувидела свою любимицу Мотю, плавающую вниз лицом, облепленную зеленоватойплесенью. Обида шилом кольнула маленькое сердце. Держа куклу  в вытянутых руках перед собой, какдоказательство гнуснейшего преступления, девочка, едва сдерживая слёзы,спросила казаков о своей тёте. Ей указали на распахнутые двери бани.
29 ноября 2019
Анатолий

Войдятуда, Верка была настолько поражена увиденным, что мигом забыла про Мотиныбеды. Тётка Зоя сидела на полу, прислоняясь спиной к лавке. Лицо у неё, совсемещё молодое, затянула восковая бледность. Её пышные волосы в беспорядкерассыпались по плечам, горящие лихорадочным блеском глаза застыли неподвижно,как у куклы.- Нет, это так не кончится, - бормотала она,разговаривая сама с собой. – Я ещё всем вам покажу. Да, я ничего не боюсь, меняничто не остановит. А тебе, милый, я всё скажу, всё до конца…. Нет, ты небросишь меня здесь. Не надейся.На лице у Верки выражение растерянности сменилагримаса ужаса. - Тётечка Зоя…- Где ты, Верочка? – Зойка пошарила рукой впространстве, повела невидящим взглядом туда-сюда.- Не оставляй меня, доченька, - произнесла онадрожащим голосом. Поймав под руку босые Веркины ступни, онапринялась осыпать их поцелуями- Тётя Зоя, тётя Зоя, - тормошила её девочка. –Я здесь. Посмотри на меня.Сквозь пьяный туман женщина наконец рассмотрелаВерку, схватила её за руку, пытаясь подняться. - Солнышко моё… Я хочу исповедаться, - сказалаЗойка, перебравшись с пола на лавку.Девочка зачерпнула ковш воды, сунула его тёткеко рту и вскоре увидела, что лицо её постепенно оживает, взгляд приобрёлосмысленность, знакомая улыбка заскользила по её губам. - Ты ведь меня любишь, доченька? – еле слышноспросила она, - Так позови ко мне Митю.И тихонько рассмеялась. Верка погладила её поволосам.Митей звали главного казачьего сотника. Он былсорокалетним, хорошо сложенным, тёмноволосым мужчиной с суровым лицом и настороженным взглядом чёрных, как уголь,глаз. К Верке он относился хорошо. И потому девочка с большой охотой побежалавыполнять тёткину просьбу. Она ещё решила, что надо дяде Мите рассказать прострашного незнакомца, прятавшегося в соседском огороде. Но попасть в избу сразу не удалось. Через дворшагала баба, топая, как солдат. - Калиныч, твоя идёт! - крикнул один из казаковв раскрытые сени, и дверь тут же захлопнулась.- Открой, слышишь, - толкнула баба подпёртуюдверь.- Ты совсем спятила. Беги домой, спрячься впогреб от шальной пули: красные вот-вот будут здесь, - глухо донеслось оттуда.- Открой, я хочу тебя видеть.- Мы ждём приказа на отступ. Всё равно намрасставаться. Уходи.- Если ты не откроешь, я сяду тут у порога, -упрямо сказала баба.По двери изнутри пнули с досады:– Вот дура! Что тебе с погляду?- Я люблю тебя.Дверь распахнулась. Приземистый казак с лиловойот перепоя физиономией показался за порогом.- У меня таких любовей в каждом селе по десятьштук было, - сказал он. – Иди, иди отсюдова. Кончен наш роман.- Ах ты сволочь! – баба сжала немалые кулаки,шагнула вперёд, а потом плечи её опустились, руки безвольно повисли вдоль тела.Она горестно захлюпала носом, по круглым щекам покатились слёзы.- А ведь я тебя любила, - горестно сказала и,повернувшись, побрела к калитке, в которую уже входили двое селян.Калиныч шагнул за порог и погрозил в спинууходящей бабе кулаком:- Иди, иди, а то дождёшься.Верка шмыгнула мимо него в раскрытую дверь и застолом в избе в компании пьяных казаков разглядела осоловелого сотника.
3 декабря 2019
Анатолий

- Дядь Мить, - тоненьким голоском позваладевочка. Но её прервали. Вошли два деревенских мужика.- Мы, извиняюсь,.. – начал было которыйпостарше.Увидев просителей, сотник рявкнул из-за стола:- По одному!Оба одновременно попятились в двери, взамешательстве столкнулись у порога. Тогда вперёд выступил второй, теребя вруках картуз:- Ваше благородие, с просьбой мы к вам…Сотник кивнул, разрешая говорить, и мужикзачастил, торопясь и запинаясь.- Так ить, пруть красные. Большими силами,говорят, пруть с городу Троицку. Вы как решили – биться или отступать? Мыбоимся, чтоб село, значить,  не спалили.Может вы в чистом поле?- Что? – сотник задохнулся от ярости и мгновеннопобагровел. – Бунтовать-митинговать? Хлеб-соль красным приготовили?Сотник схватил кухонный нож и с размаха вонзилего в стол. Потом двинулся на мужика, сверля его злобным взглядом, понизивголос до зловещего шепота:- Знаешь, что я с тобой сделаю? Прикажу повеситькрюком за ребро на собственных воротах. Сдохнешь ты не сразу, может и красныхдождёшься. Передай им привет от оренбургского казака Дмитрия Копытова.- Вон! - вдруг заорал сотник над самым Веркиным ухом и до смерти напугал девочку.Но не только её. Мужики, спотыкаясь о порог идруг о друга, стремглав, наперегонки бросились из избы и со двора.Тут только сотник заметил Верку, перевёл дух ипогладил девочку по головке. Увидел, что страх не покидает Веркины глаза,улыбнулся, поднял её сильными руками, повертел словно куклу перед собой и,поцеловав в лоб, поставил.- Хочешь леденцов?Конечно, Верка леденцов хотела. Получивжелаемое, выложила дяде Мите все вести, с которыми пожаловала. Сотник выслушалдевочку, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Разговор он закончилкоротким: «Хорошо», и приказал трём казакам пойти с девочкой и поймать того,кто прячется в малине.Подошли к указанному Веркой плетню. Стояли безопаски, курили, переговариваясь. Послали одного казака на денник, и тот, пройдячерез двор, пристрелил собаку, вернулся и доложил:- Точно. Стоит конь под седлом. По всему видать– красный лазутчик здесь.Докурили, затоптали окурки, крикнули: «Эй,вылазь!» и принялись палить из винтовок наугад в малину. Верка со страхузакрыла ладошками уши и присела на корточки. Лазутчик выскочил неожиданно совсем рядом,высоко вскидывая ноги, прыгая через кусты и грядки, побежал прочь, придерживаякобуру маузера на ремне. Казаки стреляли ему в спину и матерились на каждыйпромах. Пуля догнала беглеца, когда он, перемахнувплетень денника, стал отвязывать от прясла свою лошадь. Лазутчик боднул головойкрутой бок коня и, пугая его, завалился под ноги.Казаки пошли посмотреть на подстреленного.Верка, до полного безволия раздавленная страхом, побрела следом.Красный разведчик лежал, подвернув под себяноги, с широко раскинутыми руками, глаза его были закрыты. Казалось, он сладкоспит, но с его белого, как полотно, лица уже исчезли все краски жизни, а изорта сбегал ручеёк крови. На шум вышел хозяин усадьбы, сосед ВасилийШумаков. Роста он был невысокого, но скроен ладно. Выглядел лет на пятьдесят.Лицо круглое, насмешливый быстрый взгляд зелёных глаз выдавали весёлыйобщительный нрав. Шёл он уверенным шагом, ни на кого не глядя, и казакиневольно расступились перед ним. - Узнаёшь, хозяин, гостя? – кивнул Калиныч натруп красноармейца.
6 декабря 2019
Анатолий

- Назвал бы гостем, - усмехнулся Шумаков, - кабыя с ним почаёвничал, а так…- Коня-то, поди, сам привязал?- Коня-то? Первый раз вижу.- Да-а! Видать, мудрый ты человек, - восхитилсяКалиныч. – А ну-ка, ребятки, взяли его.Не сразу казаки заломили Василию руки за спину -пришлось попыхтеть, даже винтовки бросили в конский навоз. Но уж когда согнулимужика – потешились. Застонал Василий, чуть не в колени уткнувшись головой. - Что у тебя делал красный? – наливаясь яростью,прошипел Калиныч.- А я почём знаю, - хрипел Шумаков.В ответ получил сильный удар сапогом в лицо.Василий замотал головой. Капли крови полетели в разные стороны, и одна попалаВерке на колено. Она в ужасе попятилась. Казаки толкнули Шумакова на землю иупавшего стали дружно пинать сапогами.- Говори! Нет, ты будешь говорить! Будешь!Будешь!- Вы убьёте меня безвинным! – закричал Василий,катаясь и корчась под ударами.Верка стремглав кинулась с денника. Ей былострашно, хотелось спрятаться, забиться в закуток, но пересиливали страхжалость, желание помочь соседу. Дядька Вася Шумаков был хорошим, всегда весёлыми добрым. Нельзя дать казакам убить его. Тятька не поможет. Верка побежала к дяде Мите.В опустевшей избе сотник и едва пришедшая в себяЗойка выясняли отношения. Он стоял к ней спиной, руки в карманах, пристальносмотрел, как за окном играет солнце в серебристых листьях сирени. Зойка ужевыкричалась вся и, безнадёжно махнув рукой, устало опустилась на лавку:- Не любишь ты меня, Митя. Не любишь.Сотник резко повернулся, взял в сильные ладониеё помятое, но всё же красивое лицо и сказал, осыпая его поцелуями:- Эх, любил бы я тебя, родная, кабы не война.Эх, любил бы.Вбежала Верка и от волнения и зашедшего дыханияне могла связно говорить. Она лишь твердила, тыкая в пространство рукой:- Там, там…Втроём пришли на шумаковское подворье. ВерныйПолкан, разинув пасть в последней угрозе, лежал, натянув цепь. Широко распахнутыбыли двери амбара, и сотник уверенно шагнул внутрь. Зойка с Верочкой за ним. Хозяин с посиневшим от побоев лицом стоял наподогнувшихся ногах, неестественно далеко отклонившись от вертикали, высунувраспухший язык и выпучив глаза. В этом положении его поддерживала вожжа,привязанная за скобу в стене, перекинутая через крюк в матке потолка и обвившаяшею петлёй. Первым желанием сотника было освободить мужикаот петли, прекратить его мучения, будто бы они ещё продолжались. Но взглядзацепился за сгусток крови под носом и выпученные глаза удавленного. - Поторопились, сволочи, - ругнулся он и сплюнулна земляной пол. Оглянулся на девочку, как бы оправдываясь. Зойкавскрикнула, подхватила Верочку на руки и бегом из амбара.Где-то глухо рвануло, сотрясая землю, и ещё раз,и ещё. В конце улицы развернулся ходок, и сразу же затрещал пулемёт, сверкаябелыми огоньками. Фонтанчики пыли запрыгали по всей улице.- Красные! Красные! – раздались истошные крики.Огородами к лесу бежали какие-то люди, скакаливерховые. Одна из пуль угодила в выбежавшего со дворасотника и бросила его на землю.- Зоя, - позвал он напоследок.
9 декабря 2019
Анатолий

Тихо сказал, но Зойка услышала, вернулась изамерла столбом подле распластанного тела, пытаясь понять, жив ли. Веркаящерицей извивалась в её онемевших руках, брыкалась и билась изо всех своихдетских силёнок, пытаясь высвободиться. И лишь только пятки её коснулись земли,колыхнулась упругая Зойкина грудь, на белой кофточке начало растекаться тёмноепятно. Тётка несколько мгновений стояла неподвижно, потом силы стали покидатьеё, ноги подкосились в коленях, и она упала, уткнувшись лицом в Митины сапоги.Грешная душа первой деревенской красавицы отлетела вслед за любимым.Этого Верка уже не видела. Она неслась к дому наперегонки с пылевыми фонтанчиками, которые вдруг бросились вдогонку. И догнали,если б Верка, увидав отца в калитке ворот, не свернула, кинувшись ему на руки.Фонтанчики пробежали мимо, вдаль. Но тут же возникли снова посреди улицы иринулись к Веркиному дому. Отец с дочкой на руках вбежал во двор, хлопнувкалиткой. И тут же по воротам хлестанули чем-то звонким, полетели щепки. Вбежавв полумрак сеней, отец принялся целовать Верку, прижимая к себе, гладя по спинеи волосам:- Маленькая моя, сокровище моё….И только теперь, уткнувшись лицом в тятькинущетинистую шею, девочка, наконец, дала волю потокам слез и оглушительномудетскому рёву.
12 декабря 2019
Анатолий

Два атамана Путь доблести, самоотвержения и высокойборьбы снизким и вредным, с бедствиями и пороками людей не закрыт никому и никогда.(Н. Чернышевский) Летом 1919 года прокатился фронт по Южному Уралуи затих вдали. Возвращались домой уцелевшие под свинцовыми дождями мужики. Вернулся в Табыньшу Федька Агарков, ослабший,отощавший – кожа да кости, с яростным желанием вступить в Красную Армию. Но втот же день, объевшись горячих и жирных щей с бараниной, почувствовал такуюрезь в животе, что едва добрался до кровати и объявил - мол,  пришёл его последний час. От корчей,вызванных рвотой, у него выступил пот. Попросил укрыть его потеплей и оставитьв покое. Мучения Федькины затянулись на две недели.Настолько ослабел, что едва мог держаться на ногах, ходя по нужде. Худой,жёлтый, с распухшими, в болячках, ногами, лежал на родительской кровати,безучастно глядя на хлопотавших подле него. А когда начал поправляться, то невспоминал уже о военной службе. Встав на ноги, не спросясь матери, женилсявскоре на Фенечке Кутеповой, спасая девку с округлившимся животом от позора.Стал он молчалив и задумчив, будто не только повзрослел разом, а и постарел даже.От далёких берегов Амура вернулись в станицуСоколовскую красные казаки со своим лихим командиром Константином Богатырёвым.Ни единой царапины кроме рубца на плече от братовой шашки не получил он вжарких боях, а лишь орден на грудь из рук самого Василия Константиновича Блюхера.Соратники всячески хвалили его: - При желании большим командиром мог бы стать. А станичные старики качали головами: - Так что ж к коровьему хвосту вернулся? На что Константин отвечал: - Кусок хлеба для простого человека так жевкусен, а может быть, вкуснее, чем для генерала. Семён Лагутин не ушёл на восток с белымичастями. Словно затравленный волк, отбившийся от стаи, рыскал он леснымитропами, зло покусывая Советскую власть в деревнях и станицах, но уже невстречал прежней поддержки даже среди казаков.Особенно тяжело пережили первую мирную зиму.Голод, постоянный страх засады гоняли отряд, таявший будто снежный ком, поглухим хуторам, кордонам и заимкам. К лету осталось у Лагутина едва ли сдесяток человек, все вроде него – отпетые и бездомные.
15 декабря 2019
Анатолий

Понял Семён, что пришёл срок его вольности, аможет и самой жизни. На лесной заимке у одного богатого казака впал он в запойи никак не мог остановиться уже которую неделю. Соратники, боясь доноса иЧОНовской облавы, мрачнели день ото дня.Посыльной председателя станичного Советаприбежал в дом Богатырёвых в предсумеречный час.- Да не егози ты, - ворчал Константин, натягиваясапоги, - Толком обскажи, что стряслось.Прибежавший, тяжело дыша, пил из ковша,поданного Натальей, и зубы его стучали о металл. - Игнат Иваныч прислал, - давился он глотками иторопился рассказать. - Скажи, говорил, бандиты понаехали…. Сам Лагутин сними…. Во дела!- Лагутин, говоришь? – Константин повёл широкимиплечами и усмехнулся, поймав тревожный взгляд Натальи. – Ну, пойдём,  глянем.- Ты бы это, ружьё взял или покликал кого,Алексеич.- Трусоват ты, братец, как и твой начальник.У станичного Совета подле оседланных конейстояли четверо казаков, за плечами у них были винтовки, на боках – шашки.Константин приостановился, оглядывая незнакомцев, хмыкнул, качнув головой, ишагнул на крыльцо. Председатель станичного Совета Игнат Предыбайловметался от окна к окну, выглядывая Богатырёва. Усмотрев, сел за стол ипопытался придать лицу начальствующее выражение, но тут же забыл о нём, едваКонстантин переступил порог, зачастил, волнуясь:- Что же ты один? Хлопцев бы своих  покликал. И не вооружён. Бандиты пожаловали, ауполномоченный где-то запропастился. Что делать – ума не приложу.Константин сел на стул, положив могучую руку накрай стола:- Ну, рассказывай.- Лагутина привезли спеленатого, - выпалилПредыбайлов, утирая цветастым платком вспотевшую лысину. – Амнистию просят.- Так напиши.- Думаешь? – Игнат подозрительно покосился наБогатырёва, - А меня потом не того.... за одно место?- А если они тебя сейчас того, - издевалсяКонстантин над безнадёжным трусом.- Вот сволочи! Ведь могут, а, Лексеич? - Напиши им бумагу, какую просят, да винтовкиотбери – ни к чему они в мирной жизни.- Амнистию я им напишу и печать поставлю, авинтовки ты бы сам. А, Лексеич?- Пиши, - Богатырёв махнул рукой и вышел изСовета.Казаки, хмуро курившие у своих коней, разомпобросали окурки, подтянулись, бряцая оружием и амуницией. Они уже догадались,что в Совет пожаловал очень важный человек, может быть, сам Богатырёв. Константин сошёл с крыльца, топнул ногой,указывая место:- А ну, клади сюда оружие.Четыре винтовки, четыре шашки послушно легли водну кучу. Константин кивнул посыльному, и тот засуетился, таская в Советоружие охапками, как дрова. Богатырёв шагнул к казакам, раскрывая кисет:- Нагулялись, соколики?- До тошноты, отец родной….Вместе с клубами дыма потекла неспешная беседа.Появился Предыбайлов. Руки его с листами бумагизаметно тряслись. Константин жестом остановил его:- Давай сюда.Мельком взглянул:
18 декабря 2019
Анатолий

- Что ж ты фамилии-то не вписал?- Да нам вроде бы и ни к чему почёт лишний, -сказал один из казаков. – Хоть и враг он новой власти, а ведь командиром был,хлеб-соль делил…. Лишь бы печать была.- Печать есть, - раздавая амнистии, сказалБогатырёв.Когда силуэты верховых растворились за околицей,Константин похлопал обмякшего Предыбайлова по плечу:- Ну, показывай своего зверя.Лагутин лежал на полу в подсобном помещении,скрученный верёвками по рукам и ногам.  На звук шагов он шевельнулся и, выматерившись,прохрипел:- Сволочи вы, а не казаки…. Дайте ж до ветрусходить.Константин присел на корточки, распутываяверёвки, и через минуту перед остолбеневшим Игнатом предстал разбойный атаманСемён Лагутин, с обрюзгшим от перепоя лицом, но по-прежнему сильный и опасный.Он растирал ладонями крепкие запястья, поводил широкими плечами, поглядывал наприсутствующих с ненавистью и презрением. И вдруг сгорбился и засеменилневерными шажками на крыльцо, а с него к ближайшим кустам сирени.- Убежит, - ахнул Предыбайлов.- Куда? – пожал плечами Богатырёв и прошёл вкабинет. Игнат за ним, оглядываясь на входные двери и страшась отстать.Константин по-хозяйски расположился за столом председателя Совета. Тотпримостился просителем на лавке.- Что ж ты хлопцев не покликал? Всё удалью своейкичишься. А ну как.… Вишь, он какой…. И терять ему нечего.- Знаешь, Игнат, одни живут, играя со смертью,другие умирают, хватаясь за жизнь. Ты-то как, жить хочешь?Предыбайлов хоть и был потомственным казаком, нос детства отличался хлипким телом и слабою душой, а в председатели попал посвоей грамотности. Богатырёв его презирал. Вошёл Лагутин, сел на лавку напротив, пошарил покарманам и жестом попросил закурить. Константин бросил ему кисет. - Облегчился?Семён кивнул головой и, пуская под нос клубыдыма, неожиданно тепло сказал:- В самый раз. Думал, обгажусь. Дело такое, чтоне отвертишься.Константин понимающе кивнул головой и взглянулна белого, как мел, Предыбайлова:- Иди-ка ты домой. Ишь как вымотался – с лицапрямо спал. А мы тут с гостем твоим до утра покоротаем.- Покоротаем, - согласился Лагутин.А председатель станичного Совета охотно закивал,засуетился и мигом исчез из своего кабинета.- Есть хочешь? – спросил Богатырёв.Лагутин покачал головой, отрицая, а потом жестомпоказал, что не против опохмелиться. - Припоздал ты. Чуть пораньше – Игнатку бызаслали, а теперь терпи: я тебе не посыльной, да и ты не гостем у меня. Какскрутить себя дал, Семён?- Хмельным взяли, сволочи.- Хуже нет, когда свои продают.Помолчали. За открытым окном сгустились сумерки,посыпал дождь, шелестя листвой. Богатырёв в сердцах сплюнул:- Откосились!- Дождь с ночи – надолго, - подтвердил Лагутин.– Окладной. Однако хорош для сна - убаюкивает.- Ну, давай ложиться, - согласился Константин ипотушил керосиновую лампу.
21 декабря 2019
Анатолий

Расположились на лавках у противоположных стен.Слышен был перестук дождя, ветка сирени скреблась о ставню, мыши под поломзатеяли возню. Вот и все звуки. Потом по комнате растеклись глубокое дыхание итихие посвисты. Константину снилась молодая Наталья, берегпруда, заросшего ряской. Она в прозрачной ночной рубахе манила желанным телом,звала жестом за собою в воду.Константин шагнул и разом провалился в чёрныйомут, накрывший его с головой холодной водой, дно пропало из-под ног. Онпопытался всплыть, но голову сдавили железные тиски, к ногам будто жерноваподвесили, и перехватило дыхание. На грудь навалилась непомерная тяжесть,воздуху в ней становилось всё меньше и меньше. Константин закричал, рискуязахлебнуться, и …очнулся. Чьи-то сильные руки сдавили ему горло, сверхунавалилось тяжёлое тело, лицо обдавало горячим дыханием. Богатырёв перехватилзапястья, пытаясь разжать удушающую хватку, напрягся, и ещё. Противник застонал– сила ломала силу. Хватка на горле ослабла. Константину удалось вздохнуть, ион почуял смрад перегара. В то же мгновение Богатырёв саданул противникаколеном в бок и замешкавшегося – обеими ногами в грудь. Отдышавшись, Константин зажёг лампу, присел застолом, скручивая цигарку.Лагутин, сидя на полу, мотал головой, сплёвывална пол и бороду сгустки крови из прокушенной губы.- Силён ты, Богатырёнок, ногами драться, -ворчал он, ощупывая грудь и зачем-то спину. Константин, наконец, унял дрожь в руках иприкурил.- Как был ты жиганом, Лагутин, так и подохнешь,- зло сказал он и сплюнул в сторону атамана. Потом, будто пожалев, смягчил тон.– Ты, Семён, на что надеешься? Куда бежать-то собрался?- Да ни на что. Просто зло взяло - сопишь тывесь такой правильный, безмятежный, наверное, бабу во сне тискаешь, будто страхнасовсем потерял. - Я, Семён, счастье своё в боях заслужил и страхтам же оставил.- Конечно, конечно. И когда братуху своего, каккапусту….Константин промолчал, помрачнев. Взгляд егоостекленел. Лагутин, наконец, поднялся, прошёл невернымшагом к столу, взял Богатырёвский кисет, свернул цигарку, закурил, прервалзатянувшееся молчание:- Почему так получается: кому молоко с пенкой,кому – дыба и стенка? - Ну, покайся, - усмехнулся Константин. –Расскажи о своей сиротской доле. Глядишь, в чека и посочувствуют.И будто снежный ком толкнул с горы -разговорился Лагутин, изливая наболевшее, разгорячился, торопясь облегчитьдушу, будто в последний раз видел перед собой понимающего человека. За тем и ночь прошла. Дождь за окном иссяк. Утроподступило хмурое, но с солнечными проблесками.Когда по улице прогнали стадо, на крыльцераздался дробный стук каблуков. Вошла Наталья Богатырёва, по-прежнему крепкая иживая, смуглолицая от загара. Подозрительно осмотрела мужа, незнакомца, стол ивсе углы помещения. Не найдя предосудительного, всё же не сдержалаприготовленные упрёки:- Прохлаждаешься? Отец уж Карька запряг, напокос сбирается, а он прохлаждается. Старый кряхтит, а едет, потому что надо.Ему надо, а тебе ни чё ни надо. Так всю жизнь шашкой бы махал да махоркойдымил. У, анафемы, стыда у вас нет!Наталья ушла, хлопнув дверью.- Вот бабы! - Константин не знал, какоправдаться за жену. – А ведь верно – на покос надо ехать. Припозднились мы -трава перестояла, да и дождик кончился.Пришёл заспанный Предыбайлов и своей унылойфизиономией подстегнул решимость Богатырёва:- Ты, как хочешь, Игнат, а мне на покос надоехать. Не брошу ж я старика.
28 декабря 2019
Анатолий

- Да ты что! – председатель даже лицом побелелот мысли остаться наедине с Лагутиным. – Ты ж вызвался помочь. Не сгорит твойпокос.- Ни кому я в помощники не назывался, -отмахнулся Константин. – А покос-то как раз и сгорит. Тут день упустишь – годголодным будешь. Да и отца ты моего знаешь – упрямый старик: что задумал –умрёт, но сделает. Вообщем, пошёл я, бывай.- Константин Алексеевич, - взмолилсяПредыбайлов. – Не губи, родной. В чеку его надо, в Троицк везть. А я-то как -убьеть по дороге. Ты вот что, забирай его с собой - сам ведь развязал….- С собой, говоришь? – Богатырёв оглянулся отдверей, смерил взглядом атамана, - Косить не разучился?Лагутин покривился. После ночной исповеди к немупришли - на душу умиротворённость, на лицо отрешённость. - Пошли, говорю, со мной, - сказал БогатырёвЛагутину. – Чека ещё подождёт.Ближе к полудню ветерок разогнал облака, солнцеподнялось высоко, и под его лучами запарили окрестности. Старший Богатырёв,Алексей Григорьевич, правил лошадью и помалкивал. Константин с Лагутиным велинеспешный разговор.- Спроси любого из нас – за что дрались? – и обаскажем: заступались за обиженных, поднимали униженных, наказывали злодеев.- Тебя послушать, - отмахнулся Константин, - таквсе бандиты станут заступниками. А то, что мы землю у богачей отобрали – плохочто ли?- Будто ты до революции безземельным был, -усмехнулся Семён.- Не обо мне речь, о народе.- Дак ведь и я народ - отец пахарь, мать пряха.- Бесконечная у вас получается песня, - невыдержав, хмыкнул Алексей Григорьевич. – А я вот думаю, когда один слепец ведётдругого, оба в яму угодят.Отцу Константин возражать не решился. А атаман сказал:- Я, по крайней мере, казацкой присяги Отечествуи царю-батюшке не порушил.К широкому лугу, заросшему густой травой ипёстрыми цветами, подступал с одной стороны берёзовый лесок. Здесь и решилиразбить табор. Дед Алексей распряг лошадь, пустил её в вольную траву и занялсяжердями для шалаша. Константин с Лагутиным выкосили на опушке кружок, сгреблипахучую траву и достроили жилище. Пообедав, легли отдыхать – косари в шалаше, акашевар дед Алексей под телегою. Проспав добрых три часа, Лагутин проснулсябодрым и свежим, даже боль в груди от ночной потасовки прошла. - Я всегда говорил, - крикнул он, выползая изшалаша, - что ни горесть, ни радость не бывают слишком продолжительными. Еслигоресть слишком затянулась, значит, радость где-то совсем рядом.Богатырёвы курили подле телеги. Константинпромолчал, настраиваясь на тяжёлую работу. Старик закивал, соглашаясь.- Трава прямо стоит, - сказал Константин, -крутиться не придётся. Наладим прогоны из конца в конец и пойдём один задругим. Ты уж, отец, не суйся – пятки подрежем.- Какой из меня косарь, - согласился АлексейГригорьевич.-  Когдана ужин-то приходить?- А как заря на небе засмеётся.Вскоре окрестность заполнилась звоном отточенныхлитовок и вздохами падающей травы. От табора потянул ленивый дымок и запахгорящего сала.День незаметно убрался за горизонт. Темнотасгустилась. Усталые косари, сидели у костра, дымили махоркой, разгоняя комаров.Распитая на троих бутылка самогона развязала Лагутину язык. Он ораторствовал,удивляясь в душе самому себе.- Всё на земле совершает свой круг - за весноюидёт лето, за осенью зима. Время идёт себе да идёт, вращаясь, как колесо, ачеловеческая жизнь неудержимо мчится к своему концу. Меня в чека расстреляют,ты, может, дома помрешь. А ведь помрешь, Богатырёнок, - никто вечно не живёт. Ичто останется?
1 января в 07:58
Анатолий

- У меня дети, - сказал Константин, хлопнув налбу комара, - у тебя дурная слава.- Почему дурная? – обиделся Лагутин.- Потому что бандит ты, и кровь безвинная на твоихруках.- А так ли она безвинна? – спросил Лагутин послепродолжительного молчания. – Ты подожди, немного времени пройдёт, и, можетстаться, теперешних героев врагами назовут. И наши имена припомнят без проклятий.- Время выведет на свет все тайны, - подсказалконцовку разговора дед Алексей.Новый день начался со щебетания птиц,приветствовавших песнями красавицу-зарю, которая появилась на востоке, сияякрасками во всю ширь безоблачного неба, и стряхивала на травы сверкающие капли.- Господи! Красотища-то какая! – Лагутинвыбрался из шалаша и с хрустом в плечах потянулся. – Спасибо, друг, чтонапоследок подарил мне такое счастье.Константин не хотел быть другом разбойника иоткрыл было рот, заявить об этом, но обернувшись к Семёну, промолчал, немалоудивлённый. Разбойный атаман, став на колени в росную траву, истово молилсявосходящему солнцу. Под крестным знамением длинная борода заворачивалась ксамому лбу.- Кто грешит и исправляется, тот с Богомпримиряется, - оценил картину старший Богатырёв.- Прежде всего, - наставительно сказал Лагутин,поднимаясь с колен, - надо бояться суда Божьего, ибо в нём заключается всямудрость земная. - Тебе кстати бы пришлась поповская ряса, -сказал Константин, тронув пальцем висок.- Молодой ещё, - кивнул Лагутин деду Алексею, -глупый….Роса отошла, и косить стало труднее. Лагутинбросил на рядок литовку, отёр ладонью пот и заявил, что не плохо бы перекурить.- Прогон закончим и на табор, - сказалКонстантин, но тоже бросил косу и подошёл с кисетом, угощая. Он чувствовал, как выматывается Семён, стараясьне отстать, но с каждым часом атаман слабел всё заметнее, и Богатырёв, жалея,сдерживал прыть свою раззудевшуюся. – Ты, Петь, сильно-то не напрягайся - знаешьведь, любому каблуки подрежу. Ты коси своей силой, а я своей – так мы большесвалим.Константин и не заметил, что назвал Лагутинабратовым именем, а Семён подметил, и тёплая волна благодарности нежной рукойкоснулась сердца, мурашками пробежала по спине, омыла целебным бальзамомизболевшуюся душу. Украдкой смахнул нечаянную слезу, вытащил из Константиновыхкудрей запутавшегося шершня и, прикуривая, с братской любовью похлопал покрутому плечу….В станицах не принято потешаться над поверженнымврагом, и потому провожали в дорогу молча. Игнат Предыбайлов впряг своего коня. КонстантинБогатырёв уселся в ходок. Семён Лагутин примостился на облучке с вожжами вруках. Роль бывшему атаману досталась не из почётных. Но Семён в последние днименее всего обращал внимание на земную суету, Его истовая набожность удивиладаже деда Алексея. - Святой человек, - перекрестил он готовыйтронуться ходок. Подошла Наталья:- Скоро ль вернёшься? К вечеру-то ждать?- Как знать? – пожал плечами Константин.Путь до Троицка не близкий.
4 января в 08:29
Анатолий

Голод До сих пор история не представляла ниодного примера, когда успех получался бы безборьбы.(Н. Чернышевский) Над мохнатым краем леса за Горьким озеромподнялась луна. Этой ночью она была безупречно кругла и чиста, Её яркий светзалил округу, а звёзды, устыдившись, отлетели ввысь. Над спящей деревнейпронеслась в исступлённой пляске распластанная летучая мышь. Издалека, надозером пронёсся тонкий, жалобный, волной нарастающий звук, словно невиданнойвеличины волк выл на сияющую луну. И вновь установилась жутковатая полуночнаятишина. Не тревожа собак, огородом старой Кутепихикрались две мальчишеские фигурки. С задов избы горбился холмик погреба. Из-подего дощатой крышки поднимались густой запах плесени и чуть уловимый ароматчего-то съестного, от которого кружилась голова, и видимое теряло своё очертание.- Ну что, ага? – Антон Агарков заглянул в лицосвоему приятелю.- Угу, - кивнул тот головой.Освободив задвижку из скобы, они бесшумноподняли, а затем опустили за собой крышку погреба. В кромешной темнотеспустились по ступенькам лестницы. Растопыренными пальцами вытянутых передсобой рук Антон нащупал осклизлый бок бочки, отодвинул крышку и сунул в нутроруку. Его товарищ, привлечённый шумом, настороженноспросил:- Ну, что там?Антон промолчал. Потом раздался аппетитный хруст, и его не совсемвнятный ответ:- Огурцы.- Брешешь, - не поверил мальчишка.- На, - Антон протянул на голос руку.Наверное, в этот момент или чуть позднее с нимислучилось совсем уже неуместное веселье. Они тыкали друг друга кулаками,давились, закатываясь, смехом, повизгивая, словно разыгравшиеся щенки. Ихломало и корёжило, и не погибли они в корчах лишь потому, что подспудноприсутствующий страх удерживал их от громового ликования. Наконец смех иссяк в них досуха, до икоты, итеперь казалось, что ничто в мире и никогда не рассмешит их. Веселье им даромне прошло: от солёного рассола заболели потрескавшиеся губы.С вечера Фёдор Агарков засыпал трудно - долговорочался, скрипел пружинами на самом краю кровати, чтоб не потревожить жену. Ав эту ночь сон и вовсе не пришёл. Луна лежала на полу большим ярким квадратом.Белела печь с синими, слегка закопченными петухами на штукатурке, с широкимпродымленным зевом топки. Через открытый дымоход влетала в избу ночная, вдругставшая незнакомой, жизнь полупустой деревни, мерещились какая-то возня, стукии скрипы. Табыньша клокотала, словно перекипевшая каша, или все эти звукирождались в затуманенной бессонницей голове?Тонкая жилка забилась в уголке левого глаза.Желание курить стало нестерпимым. Фёдор, натянув штаны, выскользнул за дверь.Постоял, прислушиваясь. Прихлынула неестественная тишина, собралась у висков,сделалась одуряющей и вязкой. Но в следующий момент в ней забрезжили привычныезвуки. Тоскливо перекликнулись собаки. Вопросительно звякнуло неутешное коровьеботало. Заподозрив неладное, Фёдор поспешил в хлев. Наэтот раз беда обошла его стороной. Все пять овец были целы и испуганно жалисьдруг к другу, запёртые в загончике. Корова тревожно поводила мордой, а когдахозяин входил, шарахнулась от заскрипевшей двери.Фёдор подкинул ей охапку свежей травы, нобурёнка только вздохнула тяжело и не притронулась к зелени. Она таращиласьчёрными влажными глазницами и мотала головой. Кабы не заболела, мрачно подумал Агарков.
7 января в 08:10
Анатолий

На огороде полную силу набрали цикады.Серебряные струны их скрипок  будоражиликровь, навевали мысли о чём-то давнем, юном, ушедшем навсегда. Фёдор уселся накрышке погреба, раскрыл кисет, свернул самокрутку, затянулся до икоты. Сколько было пережито за минувший год!Неурожайное лето, голодная зима, моровые болезни, смерть близких. Весна засталав Табыньше  много пустых изб. Людисобирали немудрёную поклажу, укутывали детей, крестили родной угол и трогали впуть. Фёдор каждый раз выходил провожать, долгосмотрел вслед, силясь угадать, что подняло людей с родной земли, что ждёт их начужбине, и когда его черёд. Быть может, чтобы понять это, а не в поисках  чужого добра ходил он на кинутые подворья, сбеспокойством вдыхал холодную сырость опустевших жилищ.Однажды в развалины дома забрела умиратьослабевшая от голода беспризорная девчонка, маленькая, чёрная, как галчонок.Она была страшно худа. Так худа, что даже воздуху негде было в ней поместиться,и он вырывался из неё с каким-то нервным присвистом. Девчонка не шевельнуласьна его зов, будто не к ней обращались. Странная была пигалица – неподвижная, сбольшими, совсем не детскими глазами. Фёдор не услышал от неё ни звука. Когда принёс найдёныша домой, Фенечка округлилаглаза, подхватила сынишку на руки, метнулась в угол:- Ты в своём уме – в дом заразу принёс.- Она с голоду помирает, - глухо сказал Фёдор,вдруг сам заражаясь страхом от слов жены. – Куда её денешь?- Выбрось! Выбрось! – крестилась Фенечка, -Отнеси, где взял, а лучше – закопай.- Живого-то человека?..Сползла с печи Кутепиха, молча прислушиваясь кпроисходящему. Обошла девчонку со всех сторон, осторожно погладила по голове,потом легонько дёрнула за волосы, как бы желая убедиться, что они настоящие. Танеподвижно лежала на лавке и одними глазами следила за старухой. Вид у неё былжалкий. Кутепиха извлекла из тряпицы щепотку белого порошка– измолотого корня белены - и насыпала его в ноздри девчонки. Старуха ожидала,что отравленная будет реветь, кататься по полу, биться в судорогах. Но этогоничего не было. Ручонки найдёныша несколько раз беспокойно вздрогнули, лицоисказила гримаса, а затем оно расправилось и застыло навсегда.Фёдор торопливо пошарил рядом с собой, нащупываякисет, скрутил цигарку потолще. Едкий табачный дым защипал в носу, забил горло.Вместе с отлетающим дымом уходило из тела напряжение, оставляя противную хлипьв коленях. Мысли вновь вернулись к пережитому. Деревня пустела, жители перебирались в город, вдругие, сытные, по их мнению, края. Те, кто оставались, становились всё менееузнаваемыми, даже чужими. Незнакомыми, серьёзными и вечно дрожащими от холодавыглядели дети - из прежних сорванцов не доставало многих, а выживших было непризнать. Время такое – не до веселья. Каждое утро брели они вдоль заборов, без гомонаи возни, держа в грязных ручонках чашку да ложку. На деревенской площади подохраной нескольких красноармейцев дымила полевая кухня, из которой давалиребятишкам американскую рисовую кашу с тушенкой. Впрочем, помощь эта подоспела совсем недавно.Вдруг рядом раздался то ли шорох, то ли шёпот.Слабый, он чуть слышно шёл из-под земли. На глаза попали пустая скоба погребнойкрышки и валявшаяся на земле задвижка.Фёдор заподозрил неладное. Подняв крышку, ондолго всматривался и вслушивался в сырую темноту подземелья. - Эй!  Ктотам есть – выходи. А то насовсем оставлю, - сказал он негромко, но твёрдо.
10 января в 07:25
Анатолий

И не сразу темнота ответила лёгким шорохом идвижением воздуха. Сомнений не осталось. Фёдор отодвинулся от края, чтобы не служитьмишенью:- Ну, долго я буду ждать?Из темноты нарисовалась голова:- Федь, это я – Антошка.- Ты что, паршивец, здесь делаешь?Агарков буквально вырвал, схватив за шиворот,из-под земли на свет лунный младшего брата и как следует, встряхнул его.- Да я, я… - Антошка захныкал, размазываякулаками по щекам грязь и слёзы.- Не реви, - тяжёлая рука Фёдора взметнулась надпарнишкой, да так и застыла. - Всё матери расскажу, она тебе задаст. А мало,так я всыплю. Воришка несчастный.В это мгновение другая фигурка выпрыгнула изпогребного лаза и, громко шлёпая босыми подошвами, понеслась прочь. Рванулсяизо всех сил пленённый Антон, но лишь закрутился на месте, болтаясь как накрюке в железной хватке старшего брата. - Ах вы, мерзавцы! Ах, воры! – негодовал Фёдор,но на душе у него вдруг повеселело. – Ну, дождёшься ты у меня.Он подхватил хрупкое тельце подмышку, протащилпо огороду в баню, грубовато швырнул его на пол, громко хлопнул дверью и подпёреё снаружи. Антошка огляделся, привыкая к темноте, и понял,что света проникает ровно столько, сколько надо, чтобы понять, что ничего невидно. Пошарил вокруг себя руками, нащупал каменку, вспомнил, что она, конечно,сажная, и, представив, каким он завтра будет выглядеть, даже хихикнул. Ни матери, ни старшего брата он, конечно, небоялся: всё угрозы – никакой порки не будет. Не боялся он и ночёвки в тёмнойбане. Потому, забравшись на полок, свернулся калачиком, подтянул к груди колении утопил в них лицо. От бани огородом Фёдор прошёл к родному дому,поскрёбся у окна.- Кто? – послышался из сеней испуганный голос.- Открой, мама.Она узнала, открыла.- Чего ты, Федя?Он взял её жёсткую ладонь, притянул к губам.- Так…. Не спится.Наталья Тимофеевна отступила вглубь сеней,разглядывая сына и щуря заспанные глаза.- Заходи, - сказала она. – С чем пришёл?Фёдор плотно затворил дверь и сказал внепроглядную тьму:- Ну, не каяться, конечно.- Ай-яй-яй! – мать появилась откуда-то сбоку,держа в согнутой руке горящую лучину, - тебе теперь днём-то и дороги нет вродной дом.Прошли на кухню. Мать подпалила фитиль в плошкес лампадным маслом.- Есть будешь?Фёдор мотнул головой. Он стоял, не присаживаясь,готовый уйти немедленно, если мать не прекратит свои насмешки. Наталья Тимофеевна будто поняла настроение сына,отвернулась, устало махнув рукой:- Живите, раз сбежались. Сынишка у вас – внучокмой. А баба она дородная, строптивая только, на мужика сильно смахивает, дажеусы вроде как пробиваются…. Не бьёт ещё тебя? Ну и, слава Богу. А впрочем,говорят, кто сильно бьёт, тот сильно любит….Фёдор сдержался. Полузабытые запахи родного дома вскружилиголову, к сердцу подступила тоска по чему-то дорогому и навсегда утерянному. Сзимы, с последних похорон он здесь не бывал, хоть и живёт в двух шагах.
13 января в 07:49
Анатолий

Вот и Санька заревела - давно не видела его, непризнала, испужалась. Проснувшись, слезла с печи. Они уже с матерью наговорились,напились чуть тёплого чаю. Тянет Фёдор её к себе, а она руки прячет за спину,загораживается, как от вора.  Короткапамять у людей.Санька – неловкая, застенчивая девчонка-переросток- и ключицы-то, и локти у неё выпирают, и сутулится она – не знает куда рукидеть. И ноги у неё длиннющие, тощие, словно две жердины. А всё ж для матери,для родного брата мила она и привлекательна. Оба с нежностью смотрят на неё,любуются.Уходя, Фёдор спросил, где Антон.- На сеновале спит. Все коленки сбил, места живогонет – непоседа, - говорила мать, стоя у порога.Бредя огородом, Фёдор думал о том, что и он вАнтошкины годы не мало обтряс соседских яблонь, опорожнил чужих кринок отмолока из колодца. Но тогда было другое время, и только добрая порка грозила вслучае неудачи. Теперь народ озлобился: убить воришку – плёвое дело. Надо будетвсерьёз поговорить с братом. И хорошо, что матери не сказал.Дома прислушался к спокойному дыханию жены. Сын,Витюшка, перевернулся на живот и сдавленно всхлипнул. Фёдор подоткнул ему подбок одеяло. «Тебя бы, сынок, миновало нынешнее лихолетье», -молитвенно пожелал он малышу то, что желал каждую ночь. – «Спи и просыпайся безстраха». Тихо улёгся на кровать с открытыми глазами, закинув руки за голову. Небо за окном посерело. В эту голодную зиму у старухи Кутепихи  появилась новая причуда – она перестала естьднём. На все уговоры Фенечки, отрицательно качала головой и повторяла:- Не хочу, доченька, спасибо.Отложив кусок, другой, она подкреплялась ночью,таясь от посторонних. Ну, а Фенечка думала, что бабка живёт святым духом итвёрдо в это верила. Фёдору недосуг было до чужих прихотей, а когда привязаласьэта бессонница, то старухина хитрость перестала быть для него секретом. В эту ночь голод поднял Кутепиху далеко заполночь. От распахнутого погреба она приковыляла к запёртой бане и наткнуласьна спящего мальчишку. Долго, согнувшись, обнюхивала и ощупывала его, но так ине признала. Антошка жалобно вздыхал во сне, его удлинённое личико былоутомлённым.Вернувшись в избу, Кутепиха прежде всегопосмотрела правнучонка. Взгляд её был добр и близорук. Фенечка спала одна,раскинувшись на всю кровать, на белом лице выделялись почерневшие веки. Старуха забралась на печку, но сухие глаза еёдолго смотрели в щель занавески. Темнота рассеялась. С неба незаметно опустилсятуман, приник к земле так, что близкий лес, утонул в нём по пояс. Проснулисьптицы. Солнце, поднявшееся за далёким горизонтом, разбудило ветер, и тотразорвал туман на клочья, унёс вдаль. Фёдор растолкал заспавшегося Антошку. Видмальчика был не просто утомлённый, напуганный, а даже какой-то болезненный. Подглаза глубоко легли синие круги, на щеках размазана грязь, под носом присохбелый налёт, а в уголке рта поблёскивала слюна. Младший брат выглядел настольконесчастным, что Фёдор воздержался от готовых упрёков, проворчал только:- Воришка несчастный, сопли подтери.- Я не сопляк, - Антон обиженно отвернулся,сгорбился и пошёл нетвёрдой походкой. Но недалеко. Его повело сначала вперёд,потом назад. Мальчик сбился с шага, засеменил и, наконец, неуклюже сел наподогнувшиеся ноги. - Совсем забегался, - ворчал Фёдор. – Только неври, что в доме нет куска хлеба, голодом тебя качает.Он отнёс мальчишку на сеновал. Уходя,напутствовал:- Матери я ничего не скажу. Но если узнаю,будешь продолжать, я тебя сам одним махом за всё сразу….
23 января в 07:41
Анатолий

Он скрутил что-то невидимое в ладони и дёрнул ксебе – будто серпом подрезал колосья. У Антошки ни с того, ни с сего потекли слёзы.В то утро в Табыньшу пришло лето. Жара струиласьпо подсыхающей земле, и она запарила под солнцем. Нюрка Агаркова, не дождавшись сестёр, пошлазанимать очередь за кашей. У плетня на куче перепревшего навоза сидел мальчишкалет пяти и, уцепившись тоненькой ручонкой за палку, отталкивал худую женщину,свою мать. А та тянула парнишку к себе. У матери было перекошено от бессилиялицо, у сына – упрямое, с прикушенной губой. Мальчишка то ли боялся идти дальше, то ли у негоне было для этого сил, а женщина, сама, еле двигаясь, не могла уже тащить его.Наконец мать сдалась и отпустила его ручонку. И вдруг затряслась в беззвучныхрыданиях так, что страшно было смотреть.Нюрка знала их: и женщину, и её сына – ВанькуПинженина, с которым не раз играли вместе. Ещё издали она заметила толпу ребятишек инескольких взрослых, собравшуюся посреди улицы там, где белёные мазанки,полузатопленные вишнёвыми садами, расступились, образуя деревенскую площадь. Вцентре большой котёл на колёсах дымил трубой. Поодаль на траве куриликрасноармейцы с винтовками. Но всеобщее внимание привлекал приземистый мужчинав штатском. Широкоскулому лицу его, особенно глазам, откровенно не хваталовыразительности. Зато уж чего было в избытке, так это железных зубов во рту. Это он, орудуя поварёшкой, раздавал ребятишкамкашу, вкуснее которой не было ничего на свете. Его любила и узнавала всядеревенская детвора. И Нюрка тоже. Она даже завидовала его собаке, кудлатойдворняге с репьями на хвосте, которая могла повалиться на спину и заскулить отвеликого счастья у ног своего хозяина. Сейчас она катает между лапами пустуюбанку, вылизывая в тысячу первый раз давно выветрившийся запах американскойтушёнки. Но ведь Нюрка не дворняжка. Она встала в затылок последней в очередидевочки, прижимая к груди чашку и ложку.Железнозубый дядька открыл огромную крышкукотла, его окатило пахучим паром. Быстро перебирая лапами, дворняжка подползлак сапогу своего хозяина – в глянцевом голенище отразилась острая собачья морда.Началась раздача каши. Получившие свою порциюусаживались на траве. Нюрка быстрым ревнивым взглядом подсматривала за ними.Вот у этой лупоглазой девочки болезненного вида совсем отсутствует аппетит.Соседские мальчишки Шумаковы дождались своей очереди. Старший, Колька взял своюпорцию и бочком, бочком в сторонку, жуя на ходу. А младший, Котька, рванулся бежатькуда-то и вместе с кашей со всего размаху – в пылюку. Вот умора! Вот дурак! Нет уж, думала Нюрка, она своего не потеряет – икашу всю съест и чашку вылижет. Скулилаот нетерпения дворняжка. Народ всё подходил и подходил. Показались Нюркинысёстры. Они вели под руки ослабевшего Антона. Показалась женщина,  тащившая сына за руку, но это был не ВанькаПинженин. Пришла Наталья Тимофеевна с малолетним Егоркой на руках.Нюрка уже доела свою порцию и вылизывала чашку,вертя её в руках, как та дворняжка банку, когда появилась деревенская дурочкаМаряха. Железнозубый ей отказал, заявив, что каша только для детей. Тогда онасела неподалёку на землю и стала раскачиваться, и драть седые космы нанепокрытой голове. Её надрывный плач далеко разносился между домами. - Будь ты проклят! – вопила Маряха, лупякулаками по земле. – Узнаешь у меня, как обижать старуху.Устав причитать, она поднялась с земли и,продолжая громко стонать, заковыляла прочь.Нюрка, набравшись храбрости, ещё раз подошла ккотлу. Железнозубый это приметил.
26 января в 15:04
Анатолий

- Что, мало? – Хмуро спросил он. – Курочка позёрнышку клюёт, а сыта бывает.- Не, дяденька, это не мне, - Нюрка ткнулапальцем в угловой дом, - Там мальчик у забора сидит, он сам дойти не может.- Врёшь, конечно, - нерусский акцентжелезнозубого проявился явно, - но как убедительно. И это стоит обедни!Он щедро перевернул свою поварешку над Нюркинойчашкой, потом подал хлебный ломоть. Девочка не думала никого обманывать, но ине гадала, что ей поверят. Пинженины, Ванюшка и мать, сидели всё у той же,заросшей лебедой кучи навоза. Пока Ванька торопливо ел, давясь непрожёваннымхлебом, а мать отрешённо, но неотрывно, смотрела на него, Нюрка играла всчиталку, загибая пальчики:- Птичка-синичка дай молока…Тем временем Антон Агарков упал в обморок. Должнобыть, от запаха каши, решили люди. Его оттащили в сторону и окатили водой изгоршка. Он пришёл в себя, но к пище так и не притронулся.Солнце поднялось совсем высоко, отвесные лучинемилосердно палили землю, дрожало прозрачное марево нагретого воздуха. Фёдор,управившись по хозяйству, ушёл с тележкою в лес – собирать хворост. А когда,возвращаясь, остановился утереть пот, его окликнули из ворот родительскогодома. В комнатах было тихо. Напуганные необъяснимымдевчонки жались по углам и друг к другу. Наталья Тимофеевна, вслед за мужемоплакавшая трёх дочерей, без криков и стенаний приняла на свои плечи новоегоре. Сидела она за столом в тени закрытого ставнями окна и, не мигая, смотрелана свои руки. Антон лежал на родительской кровати. С одного взгляда было видно,что он мёртв - лицо побледнело и вытянулось, а вокруг закрытых глаз толклисьмухи. Фёдор сразу припомнил и непонятную Антоновуслабость и бледность. И даже слова его последние. И чтобы он не делал остатокэтого дня, когда хлопотал об устройстве похорон, какая-то доступная загадкатревожила его сознание. Казалось, не хватает лишь малого штриха, зацепочки,чтоб всё стало на свои места, чтобы можно было объяснить необъяснимое. Белыйналёт, что засох у Антошки на губе, шилом колол сердце, будил память.Ночью то и дело принимался хлестать дождь. Ветерналетал порывами, но, не сумев набрать силы, гас. Однако после полуночинепогода стихла, лишь косматые клочья облаков проносились по небосклону,заставляя плясать полную луну. Фёдор, горевавший с матерью и старшими сёстрамиу гроба, вышел покурить. Ночь разлилась тёплая и влажная. У края землипорой вспыхивали зарницы, но грома не слышно. Кто-то проковылял огородом искрылся под сенью кутеповской бани. И хотя низкие тучи то и дело закрывалилуну, а ветер шумел листвой, заглушая все звуки, Фёдор безошибочно определилполуночника. Вслед за старухой он прошёл в баньку, чиркнулспичкой, поднёс её к морщинистому лицу Кутепихи:- А ведь это ты, ведьма, брательника моегоотравила.Старуха ничуть не испугалась ни его неожиданномупоявлению, ни словам.- И я Феденька, таковская была – последнее ссебя отдавала, - её дребезжащий голос звучал, казалось, на пределе старушачьихсил. – А теперь не хочу, чтобы внучка моя с голоду сдохла.... и ребятёночектвой. Так-то вот.Фёдор, удивляясь своему спокойствию, засветилещё одну спичку, нагнулся, с кучи лома за каменкой поднял железный прут и безразмаха, вполсилы ударил старуху по голове. Та не шумно упала. Выждав немного,Фёдор наклонился, нащупал костлявую руку. Несколько слабых конвульсийшевельнули пальцы, и сиплые вздохи оборвались. Фёдор достал из-за каменкиувесистый обломок чугуна, сунул его Кутепихе запазуху, надорвав кофту. Потомвзвалил тело на плечо и вышел, пригнув голову. От озера пахнуло болотной сыростью, Не доходя доводы, он скинул сапоги, поболтав в воздухе ногами. Прочмокал илистым берегом. Взарослях куги открылся чистый плёс. Зайдя в воду по грудь, Фёдор спустил сплеча труп и погрузил его в тёмную воду. Юбка вздулась пузырём и тут же опала,с лёгким шипением утянулась на дно.Фёдор постоял растерянно, посмотрел на своируки, зачем-то понюхал их и начал отмывать. Забывшись, зачерпнул и хлебнул солоноватуюводу. Его стошнило.Отплёвываясь и кашляя, он брёл к берегу, а потомдолго искал в темноте сапоги, и совсем расстроился, когда обнаружил, что подмоктабак.
29 января в 07:50
Анатолий

Свадьба Люди умные и энергичные борются до конца, алюди пустые и никуда не годные подчиняются без малейшей борьбы всем мелкимслучайностям своего бессмысленного существования.(Д. Писарев) Человек живёт своей памятью. Если было что впрошлом приятного, счастливого, удачного да забылось, так считай, что и не былоничего. И жизнь начинается с того момента, который первым запомнился. Для Егорки Агаркова осознанный бег времениначался в январе 1924 года, хотя не было тогда мальчишке и пяти лет. Всю жизньхорошо помнил он свадьбу старшей сестры, Федосьи, а дату никак не перепутаешь -в те дни страна скорбела по Ленину. Быть может, отдельные эпизоды привнесены издругих временных отрезков, но рассказ о том дне, излагаемый в течение долгойжизни неоднократно, имел свою стройность и завершённость. Просторный дом с вечера плохо протапливался, а кутру напрочь выстужался. По этой причине обитатели его спали кучно, насколькопозволяли лежанки. Егорка, как самый маленький, ложился с матерью народительской кровати. Нюрка порой, замёрзнув среди ночи, перебегала к ним, что,конечно же, мальчишке не нравилось. Когда во сне их ноги соприкасались, Егоркамашинально отдёргивал свою и, в конце концов, свернувшись калачиком в углукровати, просыпался. Рассвело. Мать хлопотала по дому. Егорка услышал, какпросыпается Нюрка, чмокает губами, вздыхает, но бранится с ней не стал. Дрожаот холода, поднялся, осторожно ступая босыми ногами по студёным половикам, подошёлк двери и выглянул на кухню. Один её угол был косо освещён солнцем. Там налавке стояло цинковое корыто с горой набитое сладкими пирожками, шанежками,ватрушками, накрытое простынёй – на свадьбу. А ещё в сенях теснятся чугунки ичашки с холодцом. Там слышны возня и голос матери. На лавке у печи,развалившись пьяным мужиком, закинув ноги на тёплую стенку, спал пушистый кот.Печная пасть  набита берёзовымиполеньями, от пучка лучин занимался огонь, хорошо отражаясь в окне напротив.Наспех одевшись, сунув босые ноги в чужиеваленки, тихо, стараясь не скрипеть дверью, Егорка вышел в сени. - Я всю ночь не спал, - пожаловался он на Нюрку.- Я тоже ночь не спала, да и как спать: шутка ли– гостей сколько будет, - мать разговаривала с ним, как со взрослым. Ей дела небыло до его ребячьих обид.Егорка вышел из сеней и вздохнул чистый морозныйвоздух. Солнце светило откуда-то сбоку, а прямо над головой клубился туман.Редкие снежинки по широкой спирали падали с высоты. Вертикально в небоподнимались два белых дыма из прокопченных труб соседних изб, на одномшевелилась чёрная подвижная тень другого. Справив нужду, защемив меж пальцев соломинку,Егорка, подражая старшему брату Фёдору, «покурил», выпуская клубы пара. Морозщипнул за нос и щёки, попытался юркнуть за шиворот. Мальчишка бросил, затоптав,«окурок» и засеменил в избу. Был онединственным, хоть и маленьким мужиком в семье. Мать и старшие сестрицыбаловали его, как могли. Зато от Нюрки хватало обид по самоё горло. Послезавтрака она заманила его в дальнюю комнату и, пользуясь свадебной суматохой,запёрла там.
1 февраля в 09:43
Анатолий

Конечно, если бы Егорка принялся стучать икричать, его бы нашли, а Нюрку наказали. Но уж больно не хотелось признаватьсвоё унижение. Он забрался на кровать, готовый, если сестра всё-таки сжалится ивыпустит его, показать полное презрение к происходящему, прислушивался кстукам, брякам, возгласам и смеху – в доме выкупали невесту. Там, конечно же,было веселей и интересней. Дверь хлопнула в последний раз, голоса сталиудаляться и пропали. Егорка уткнулся носом в подушку и заревел. Утопив горе вслезах, он уснул.Между тем, свадебное гульбище натолкнулось нанепреодолимое препятствие – председатель Сельсовета Иван Андреевич Шумаков нетолько отказал в регистрации молодым, но и пригрозил многими неприятностямивеселящимся в дни всенародного траура. Никто не желал прослыть белоэлементом, и темболее попасть в немилость к власти. Свадебный поезд как-то сам собойрассыпался, многие развернулись по домам. Наталья Тимофеевна блюдя обычай,торжественно и чинно встречала оставшихся у порога. Она кланялась им в пояс,рукой до земли, и говорила нараспев:- Добро пожаловать, гости дорогие! Прошу непобрезговать угощением, отведать, что Бог послал. Мужики, бабы проходили, выпивали стоя, крякали,вытирали ладонями губы, закусывали, поздравляли молодых, благодарили хозяйку и…бочком-бочком на улицу. За столом собрались только близкие родственники.У Фёдора Агаркова в тот день были и личныенеприятности. Фенечка, усмотрев со стороны свекрови какое-то пренебрежение, наотрезотказалась быть на свадьбе и сына не пустила. Фёдор томился своим одиночествоми первым заметил отсутствие Егорки.- Гости за столом, а хозяин спит.Егорка проснулся, когда услышал голос старшегобрата и почувствовал его широкую и тёплую ладонь на своём плечике. Он оттолкнулеё и протёр кулаками глаза.- Что надулся? Ну, говори уж, что натворил.- Ещё не натворил, - со вздохом ответил Егорка,- но скоро натворю.- Ну, когда натворишь, тогда и ответ будешьдержать, - сказал Фёдор, - А раньше времени не стоит каяться. Ну, что же тылежишь? Вставай, угощай гостей.А сам вместо того, чтобы поднять Егорку,привалился на кровать и придавил его.Фёдор хоть и держал себя с братом на равных, повозрасту ему в отцы годился - его сын Витька лишь на полгода моложе. Если бы несуровость Фенечки, Егорка дневал и ночевал бы у Фёдора, а племяннику завидоваллютой завистью. Сейчас он был почти счастлив.- Расскажи про войну, - теребил брата.- Я её не видел, - улыбнулся Фёдор. – Я от неёпо лесам бегал.- И что, совсем-совсем ничего не видел, непомнишь?- Один только момент, когда нашу деревнюосвобождали. Со стороны Михайловки пушка бьёт, а белосволочь, казачьё тамразное огородами драпает. Вот это сам видел.Вошла мать. - Что же это вы тут притулились вдвоём? – спросилаона.- Да так, войну вспоминаем, – сказал Фёдор. -Дверь не закрывай, пускай так.- И ты войну вспоминаешь? – хмельно улыбаясь,спросила мать. Рука её опустилась Егорке на голову. – Сиротинушка ты моя,кровинушка.- Ага. И я.- И есть, что вспомнить?- Ага.- А ты помнишь, как мы чуть не угорели однажды?- Не-а. А когда?
3 февраля в 07:39
Анатолий

- Ты ещё вот такусенький был. Проснулась ятогда, чувствую – задыхаюсь. Поднялась и хлобыстнулась на пол. До двери доползла,открыла. Воздух свежий пошёл - как-то мы отдышались. Выползли потом все накрыльцо и остаток ночи там просидели.- Холодно было?- Да, прохладно. Но в дом возвращаться страшно.Так и сидели, дрожа, пока не рассвело. А что ж ты хочешь – бабы, один мужик – итот на руках. Между тем, из горницы в приоткрытую дверь доносилисьвозбуждённые голоса, разговор там шёл накалённый. Мать и Фёдор с тревогойпоглядывали туда, прислушивались.- Ну, пойдём, Егорушка, я тебя шанежкамипокормлю, - позвала за собой Наталья Тимофеевна.Расположившись по одну сторону стола иповернувшись вполоборота, ругались старшие сёстры, Татьяна и Федосья. Их мужьямолчаливой поддержкой сидели рядом, бросали хмурые взгляды друг на друга истоящие перед ними наполненные стаканы.- Да ты хоть соображаешь, что говоришь? –кричала, распаляясь, Татьяна. – Ведь я выходила – какое приданое? Постель однада тряпки кой-какие. Ведь хозяйство-то Егорово. А матери что останется,малышне?- Да что я ненормальная что ли? – кричалаФедосья. – Всегда так бывает – наследство меж детьми делится. Да и кому сейчаспо силам такое хозяйство ворочать? Ваньке, вон? Да больно надо. Он теперь днямиспит, а ночами с Лизкой шушукается.Бывший военнопленный австриец Иоганн Штольцсидел в углу стола, в одиночестве, опёршись о стену могучим плечом. Егокрючковатый нос казался прозрачным под солнечным лучом. ВосемнадцатилетняяЛиза, стройная миловидная девушка, стояла у печной стены, спрятав руки заспиной, от слов сестры широко распахнула томные голубые глаза и ярко зарделась.- А это уже не ваше дело! – ответила она. – Скем я буду – не ваше дело.Белое, искажённое лицо Татьяны повернулось кней:- Тебе, голуба, тоже наследство подавай?- Мне, как всем, - сердитая, Лизаветастановилась ещё красивей.- Чего сиднем сидим, мужики? – Фёдор поднялперед собою стакан.Выпили. Женщины примолкли, косясь на них. Похрустывая долькой лука, рассудительный Егор,Татьянин муж, сказал:- Тут надо сразу определиться: если будем чтоделить – давайте делить, а не ругаться, если нет – то перестаньте кричать: насвадьбе ведь. Как, мать, а? Твоё последнее слово в доме,… и первое тоже.- А ты куда торопишься? – решился вставить словомолодожён Илья, приехавший за Федосьей из неблизкого Бутажа. – Без нас,наверное, решат, что к чему. Без очереди только на мороз пускают.Голос его был злой, чёрные кудри задиристо тряслись.Егорку охватили какое-то отчаяние напополам свесельем: надо же – оказаться в гуще таких событий! Вот если драка разразится,они с Фёдором всем накостыляют, да ещё Ванька-австрияк пособит. Егорка елозилпо лавке, поглядывая на спорящих.- Ну, чего вам? – обиженно поджала губы НатальяТимофеевна, - Косилки-молотилки отцовы? Да забирайте, всё равно ржавеют, аскотину не дам – чем же ребятишек кормить стану? Эх, вы.... дети, дети.Если бы не блуждающий пьяный взгляд и неверныедвижения, мать своим авторитетом смогла бы, наверное, загасить ссору. - Мать, а ты Ивана спросила? – подалась вперёдЛиза. – Он всё делает-делает, а всё, как работник. Так и останется ни с чем.Федосья даже побагровела:- За дуру что ли меня принимаешь? Скажешь, и сВанькой ещё делится?  Всякую ерундуговоришь, голову всем морочишь. Он что, кормить вас будет?- Ладно, подавись своим куском! – Лизаветапроглотила обиду и отвернулась.- Что такое? – вдруг сделавшись совершеннобелой, пробормотала Татьяна.
6 февраля в 07:27
Анатолий

Егор вскочил из-за стола, схватил её за плечи, иначе бы она, наверное, упала со стула.Федосья, презрительно поджав губы, посмотрела на неё и отвернулась.- Что же ты молчишь? – отчаявшись услышать от тёщи вразумительного слова, Егор обратился к Фёдору.Шурин долго и пристально смотрел на него, потом вдруг неожиданно сказал:- Отстань!- Нет уж, - зло говорила пришедшая в себя Татьяна, - как мне, так и всем. Вон Фёдор в одних дырявых портках женился.- Да? Ваньке всё останется? – закричала Федосья. – А случись что с матерью, он детвору из дому выгонит, нам же на шею повесит.Штольц молча сидел, напустив на лицо всю имеющуюся суровость. Лизавета, не скрывая тревоги, вздыхала и поглядывала на него. Егорка смотрел на Ваньку и понимал, что не всегда, наверное, он был таким неразговорчивым, каким он привык его видеть, когда-то, должно быть, он тоже бывал весел и беззаботен, болтал и смеялся на своём австрийском языке.- Плохо ты его знаешь, - выразительно сказала Лизавета.- Э-э-э! – махнул рукой кудрявый Илья. – Немчура он и есть немчура. А то ещё к себе уедет.- Что ты брешешь! – задрожала от ярости Лизавета, и перекосившееся лицо её потеряло привлекательность.  - Ну-ну! – Фёдор вскинул на неё укоризненный взгляд.- А что ты выгораживаешь его, зачем? – Федосья в основном нападала на работника, а теперь коршуном налетела на сестру.- А тебе какое дело? – хрипло проговорила Лизавета.- Замуж что ли собралась?- Может быть.Небо за окном почернело, пошёл снег. Со столов убрали почти нетронутые закуски, поставили самовар. Пили горячий чай, громко крякая и отдуваясь, лениво переругивались.- А ты здесь что сидишь – пора спать, - сказала Егорке мать и выставила из-за стола.- Идём, брат, - подмигнул Фёдор, - Я тебе про войну расскажу.Егорка разделся и лёг. В полутёмной комнате было прохладно и тихо. Перед глазами поплыли кольца, похожие на полупрозрачные срезы лука. Он вдруг почувствовал, что по щекам его текут горячие и едкие слёзы. Чувствовал, как усталость входит в руки и ноги, доходит до кончиков пальцев, потом подступила дремота.Егорка ожидал Фёдора и думал о нём. Он уже осознавал, что есть две породы людей - одни много говорят, кричат, возмущаются и всегда недовольны, а другие молчат и делают по-своему, и всё у них получается. И ещё он думал, как приятно быть братом человека, у которого всё получается.Ночью Егорка несколько раз просыпался от громких голосов за дверью. И засыпал, неведая, что там решают и его судьбу.Договорились всё-таки делиться. Даже дом, крепкий ещё, должен быть разобран. Фёдор получал часть прируба. Старшим дочерям – по амбару.Лизавета в ту ночь была просватана за контуженного австрияка, и они получили свою долю наследства. Большая семья Кузьмы Васильевича Агаркова распалась, рассыпалось и его хозяйство. Фёдор давно собирался переехать на хутор, где с землёй было вольготнее, уговорил и мать. Наталья Тимофеевна сильно постарела за эту ночь, стала слезливее.Расставались родственники хоть и без ругани, но весьма настороженными и без сердечных объятий.Егорке приснился сон. Странный пирог летал по воздуху, и чьи-то большие руки, высовываясь из тумана, отламывали от него куски. Проснулся он с воспоминанием о коварстве сестры и о том, что он пропустил на свадьбе самое интересное. Но интересное в жизни только начиналось.
9 февраля в 07:41
Анатолий

Волки Все живое есть результат борьбы(В. Белинский) Теперь уже не помнят, кто и когда вбил первый колышек на Волчанке. Быть может, это было ещё во времена Столыпинской реформы, когда крестьянская Россия поднялась с насиженных мест, и волна переселенцев покатила за Урал. А название осталось, наверное, с той поры, когда, говорили, голодными белыми зимами стаи волков осаждали хутор, резали скот в хлевах, скалились в окна изб.Леса тогда стояли дремучие, а домов-то было – раз, два и обчёлся. Многие мелкие поселения разорила война и последующий голод - несчастья сбивают людей в кучу. И наоборот, лишь только полегчала жизнь, каждый хочет обзавестись своим углом и куском земли, или, как здесь говорят, - «стремится к богачеству».Всё повторяется, как зима и лето, как обилие и недород, только каждый раз по-иному.По-новому повела крестьянскую политику Советская власть. И хотя земля, как и было объявлено, нарезалась в удел каждому, кто хотел её обрабатывать, больше поощрялся коллективный труд – ТОЗы, коммуны. Для них – льготы в налогах, льготы в кредитах, для них широко распахнуты двери сельской торговой кооперации.И вот уже появилась своя, деревенская интеллигенция, что не сеет и не пашет, но всегда при власти, в достатке и почёте. А те, кому надеяться не на кого, и надо было думать за себя и за своих детей, те при всей своей политической близорукости и видимой трудности единоличной жизни, делали единственно правильное, что им оставалось делать – кормили себя и страну.На хуторах люди большей частью в близких или дальних родственных связях. На Волчанке несколько семей Кутеповых, Малютиных, несколько однодворых фамилий. Сюда Фенечка уманила Фёдора, а он мать. Так и Агарковы появились здесь летом 1924 года.В Табыньше раскатали большой дом, рубленый ещё покойным Кузьмой Васильевичем, а на хуторе поставили из него два. Без помощи людской не обошлось, но основная тяжесть трудов легла на Фёдора и не согнула его, а даже наоборот, как-то расправила. Видного сложения, с трезвым ясным умом, он был тем самым русским мужиком, которым и была крепка Россия испокон веков.Наталья Тимофеевна, оставшись одна с малолетними детьми на руках, тянулась к старшему сыну всей душой, несмотря  на взаимную неприязнь со снохой. С любовью она замечала в Фёдоре, внешне очень похожем на неё, отцовские повадки.С тех пор, как живёт человечество, сын учится у отца, перенимает каждый его шаг и гордится, становясь похожим на него. Волна нежности затопляла материнскую душу каждый раз, когда видела она обоих ребятишек-однолеток, её Егорку и Фёдорова Витюшку, по-детски высунувших языки, занимающихся взрослыми делами в подручных у её старшего сына.Порой, встречая его у порога, она говорила:- Дай я тебя поцелую.Встав на цыпочки, горячими ладонями брала его за лицо, притягивала к себе.- Боже, какой ты большой стал. Я, кажется, никогда не привыкну.Фёдор стоял перед ней, сутулясь от неловкости и своего роста.- И пахнет от тебя, как от него, - она отворачивалась, сверкнув слезами в глазах, - когда на фронт провожала.
12 февраля в 07:27
Анатолий

Мать отходила к окну, ссутулившаяся, смуглая, ссединою в волосах. А когда поворачивалась, глаза были уже сухими, толькосильней обычного горели щёки. Жалела мать себя, жалела и Фёдора. Не складывалась у него жизнь с Фенечкой. Обамолодые, красивые, рослые, на редкость внешне подходившие друг другу, в душеглубоко разнившиеся. Хотя и выставлялась в причину будто бы завистливаясвекровь, но дело было не в ней. В Фенечке, подмечал Фёдор, всё яснеепроявлялись характерные Кутеповские черты – истеричная скандальность,заносчивость,  пренебрежение к тем, ктобеднее. «Ведь я её ненавижу, - совершенно спокойно думалФёдор о своей жене, вспоминая холодный взгляд и брезгливо поджатые губы. –Только теперь поздно оправдываться, раньше надо было думать да материслушаться. Живу с ней из-за сына». В очередной раз уходя к матери от семейнойссоры, думал: «Её бы надо гнать», но чувствовал, что не сможет поднять на женуруку. Он жил, страдая, мучаясь, понукая и сдерживая себя, и думал, что так иживут в семьях. За воротами на голубом снегу под дробящейсяроссыпью звёзд он вздохнул морозного воздуха, который глубоко свежим холодомпрошёл в лёгкие и вызвал кашель. Он шёл и радовался сам себе, радовался, чтовырвался из дому, что в очередной раз сдержался и не ответил криком на крик,радовался, что идёт к матери. Повизгивал смёрзшийся снег под валенками,встречный ветерок выжимал слёзы. Крупная жёлтая звезда, высоко поднявшись назападе, горела не мигая. Никогда, казалось, не видел он такого бездонного иживого неба, во все глаза следившего за ним. Луна никак не могла вырваться из хищной пастиодинокого облака. Она была маленькой и блеклой, а тучка – серой, светящейсяизнутри. Наконец освободившись, она быстро поплыла прочь, всё увеличиваясь. Икогда остановилась, в белом свете её, таинственно изменившим ночной мир,засинели занесённые снегом крыши изб, в бревенчатых стенах заблестели стёклаокон. От дворов тянуло дымом и застойным теплом хлева.Жадно напиваясь табачным дымом, Фёдор постоялперед крыльцом. В темноте сеней наощупь открыл дверь. Комната с побеленнымистенами и потолком, с завешенными окнами, с застоявшейся тишиной и запахомкеросина, показалась ярко освещенной. Переступил порог в припорошенных снегом,гулких от мороза валенках, огляделся. У стола сидела Нюрка, вытянув маленькие босыеступни, и крутила ручку швейной машинки, глядя на блестящее никелированноеколесо. Дощатый вымытый и выскобленный ножом стол был завален яичной скорлупой,на нём лежали – круглый хлеб и коровье масло в тарелке, поблёскивающее каплямивлаги. Мать разливала молока из глиняной кринки в такие же толстые кружки. - Садись с нами, - пригласила она Фёдора, неотрывая глаз от белой струи. - Молочка парного хочешь?Фёдор отказался и старался не смотреть на стол.Ожидая, когда мать и Нюрка кончат ужинать, он сел на табуретку у стены. Смотрелпо углам избы широко поставленными от переносицы глазами, взглядом немолодого,спокойного, твёрдого, уверенного в себе человека. На его голос в дверях горницы показалсязаспанный Егорка. Утром ли, вечером дети просыпаются румяные, свежие и им сразуже хочется играть. Через мгновение Егорка уже сидел у Фёдора на коленях, и тотпутал брата вопросами, сбивал с толку и хохотал довольный, заставляявздрагивать от счастья его маленькое воробьиное сердце. Мать от столапосматривала на них, и, чувствуя, что веселье у старшего сына не очень-товесёлое, и догадываясь о причине, безуспешно искала его взгляда.Хрупая валенками по снегу, кто-то пробежалдвором. Бухнула входная дверь. Вошла Санька, румяная с мороза, белой изморозьюопушён платок вокруг лица. Увидела Фёдора – обрадовалась. Подала мягко холоднуюруку, кольнула серыми в густых ресницах глазами. И брат улыбнулся ей, взял заплечи, потёрся о её щеку своей щетинистой. Такой красивой он не видел сеструещё ни разу. Невеста!
15 февраля в 14:42
Анатолий

Санька размотала платок, скинула шубейку исклонилась к умывальнику.- Ой, мама, с голоду помру!Мать расставила на столе чашки, вынула из печизакопченный чайник, прибавила фитиля в лампе. В избе стало ещё светлей. Всесели к столу, а их огромные тени заплясали на стенах, теряясь в синеватомсумраке углов. Наталья Тимофеевна выбрала из большого чугуна горячую картошку ис улыбкой («поросятам варила») поставила в чашке перед Санькой. Рядом огурцыпрямо из рассола, хрустящие ледком. Фёдору поднесла полный до краёв стакансамогона. Он сразу построжал - святая минута наступила. Отеческим взором окинулзастольников, мысленно сосредоточился.- Обожди пить, - предупредила Санька, очищая откожуры картошку. – На.Крупная картофелина сахарно искрилась вблизигорящей лампы. Он принял её на ладонь, благодарно глянул на сестру:- Ты любишь такую, в мундирах? Я шибко обожаю даещё с молочком.- Налить? – встрепенулась мать и добавила, - Тутземля свежая. Одни глазки садили – и вот какие клубни. Один куст – полведра. Вслед за Санькой и Фёдором все потянулись ккартошке, чистили и макали её в плошку с солью. А он сидел пунцовый от выпитогопервача, как все здоровые люди, и тёмные глаза его на чистом лице засветилисьлюбовью и душевным покоем. Потом пересел к печи, прикурил, и под его рукой начугунной плите начало растекаться молочное пятно дыма. Мать, качая головой и улыбаясь, убирала состола, рассказывала, вспоминая мужа, как любил он её, какие покупал подарки. Всознании детей отец вырисовывался человеком, подарившем матери большое счастье.Что-то грустное, как тень сожаления, промелькнуло в её лице.- Вот это была жизнь! – сказала она с глубокимвздохом. – Боже мой, да неужто ж правда такое было? Самой даже не верится.Фёдор посмотрел на неё с нежностью, граничившейс состраданием. Сколько раз он слышал, как вот так вспоминали о прошлой,дореволюционной жизни. И хотя и тогда порой бывало нелегко, вспоминали о ней,как о великом счастье. Потому что был достаток, и все были вместе. Наталья Тимофеевна рассказывала, как забралиКузьму Васильевича в солдаты, как провожала его у Петровской церкви.Рассказывала просто, почти спокойно. Только по щекам сами собой текли слёзы. Ивидя их, притихла Нюрка, разволновался Егорка, готовый разреветься.- Да не трави ты себя, - остановила её Санька, -видишь – детвора хнычет.- Видимо, так на роду ему было писано, -закончила мать и зашмыгала в платок.Надолго замолчали. Наконец Фёдор поднялся иогляделся, молча прощаясь. Егорка снизу посмотрел на брата, в детских глазахвозникла тревога - неужто уходит? Для него это было большей неприятностью, чемслёзы матери.Наталья Тимофеевна оправилась от переживаний,стянула с плеч платок, уголком гребёнки почесала переносицу. И хотя брови в тотмомент высоко поднимала, морщин на лбу собралось мало - старость ещё не тронулаеё лицо. Провела гребёнкой по волосам, воткнула на затылке, заторопиласьвысказать уходящему Фёдору:- Ой, страх, страх!  Морозы-те кабы не ударили. Санька-то завтраза сеном собралась. Извеков Борис позвал, прикупил где-то в Татарке. Сам-тохромоногий, а мать его – барыня. Ну, да пусть едет, глядишь – нам возокперепадёт. Всё дело.Отойдя в тень, задом опёршись о прижатые к печируки, Санька смотрела куда-то вдаль, и во взгляде её светились томная девичьямечта и ликование жизнью, такой прекрасной и непредсказуемой. Она ощущала себячеловеком, которому приготовили подарок, и предвкушала удовольствие тогомомента, когда ей его вручат. Фёдор оглянулся от порога. Санька и на неговзглянула счастливыми, влажными и оттого по-особенному сиявшими глазами.
18 февраля в 07:26
Анатолий

Было позднее утро, но солнце ещё не показалось.Только по временам сквозь облака ощущалось тепло его, и тогда снег светлел и,казалось, резче звучал под копытами и полозьями. Недавно выехали с хутора, а у Бориса уже мёрзлиноги. В гражданскую войну был он ранен шрапнелью, когда вёл своих товарищей ватаку. Неверно сросшиеся кости болели, особенно в холода и перед ненастьем.Вдобавок ему нестерпимо хотелось курить, так хотелось, что рот был полон слюны,а он и сплюнуть при девушке стеснялся. Борис шевелил пальцами в тесных пимах,морщился и часто испуганно поглядывал на Саньку, неподвижно сидевшую рядом. Снежная пыль из-под копыт опушила её с ног доголовы, морозный воздух разрумянил. Санька изредка вскидывала на него быстрыйлюбопытный взгляд из-под густых ресниц, таких густых, что серые глаза еёказались чёрными. И это мимолётное внимание непонятной радостью взрывалоБорисово сердце, боли будто бы отступали. Разговор в пути не клеился, ноперестрелка глаз скучать не давала.К полудню были в Татарке. Борис, оставив Санькув санях, ушёл обсуждать с хозяином последние детали купли-продажи. А еёвнимание привлекло старушечье лицо в платочке, прилепившееся к окну. Безлюбопытства, не мигая, смотрели выцветшие глаза.Подошёл Борис, прикурил, сладостно затянулся,спросил, щурясь от дыма:- Не замёрзла?И уже в санях, бросив окурок, он вдругспохватился:- Вот ведь забыл совсем - как память отшибло.Лопату-то я не взял – чем снег со стога сгребать? Может сходить попросить или виламиуправимся? Как думаешь, Александра? Заоколицей дорога, пробитая среди белых холмов, до блеска притёрта полозьями.Видно было, что по ней не один день возили сено и на санях, и волоком. Наопушке леса накатанная дорога делилась – пути вели вправо, влево и вглубь лесак с лета намётанным стогам. Борис, привстав в санях, огляделся и, усмотревчто-то, уверенно направил лошадь вперёд. Остановились на лесной поляне у стога-великана,желтевшего крутыми боками. Вокруг, как не оторвавшиеся от земли дымы, стоялиберёзы. Санька походила вокруг саней, разминая закоченевшие ноги. Борисосвободил лошадь от удил, обошёл стог, приглядываясь. Хоть и не был онсуеверным, место показалось ему дурным. С помощьювил и перекинутой через зарод верёвки Санька вскарабкалась на его макушку.  Пока она скидывала снег, Борис курил и нервноходил вокруг саней, зажав под мышкой черенок вил. А потом обнял себя за плечи ипочесал спину о берёзу, всё поглядывая по сторонам холодно и настороженно. Санька наконец-то смогла вволю насмотреться нанего. Сверху видны были его спина, жилистая шея, старая шапка, «уши» которой онтак и не опустил. Когда прикуривал, пустил струю дыма вверх, и Санька увиделаего смуглую щёку, опушённые брови и заиндевевшие усы. Снегу на зарод намело немало. Санькараскраснелась, распустила платок, волосы у пылающих щёк закурчавились. Потом иварежки ему скинула – жарко! Борис томился бездельем внизу.- Устала? – спросил он.Санька трясла головой – нет. Ей было весело оттого, что они с Борисом вдвоём, что весь посторонний мир остался где-то там, зачертой леса. Лишь по-весеннему яркое солнце во все свои лучи подглядывало заними, и за это высотный ветер строй за строем гнал на него ослепительно белыеоблака.Тень облака скакнула на круп лошади. И словноубоявшись его, она попятилась от стога, напряжённо ставя ноги, вертя головой, шевеляушами, беспокойно всхрапывая. Сосущее чувство страха возникло в груди у Борисаи опустилось вниз, к ногам. Неосознанное, без реальных причин, какпредчувствие. Вдруг лошадь, точно обезумев, пронзительнозаржала, рванулась с места вскачь, волоча сани, путаясь в брошенных вожжах.Борис с криком побежал за ней, широко переваливаясь, припадая на обе ноги, иуспел упасть в сани, вырвать из-под лошадиных ног вожжи.
22 февраля в 08:27
Анатолий

Бесшумными серыми тенями из-за берёз выскочиливолки.Пронзительное лошадиное ржание, крик Борисоввырвали Саньку из душевных грёз. И в следующее мгновение она увидела волков.- Дядя Боря-а!  Еёистошный детский крик будто хлыстом стеганул Извекова в спину. Он ничего неответил. Встречный ветер рвал ему горло, перехватывая дыхание. Сквозь пеленуслёз он видел радужный, расколотый на отдельные эпизоды мир. И лишь с необычнойясностью чувствовал время в двух измерениях - страшную быстроту устремившихсяза ним волков и медленность тяжёлого скока лошади. А потерей в этой разницебыла его жизнь, на которую осталось совсем уже мало времени.Волки рассыпались в поле, пытаясь окружитьлошадь и седока в санях. Близко- близко оскаленные пасти. Невесть откудавзявшийся пот заливает Борису глаза, щипит прокушенные губы. От крови, давящейна уши, глохли все звуки. Сердце ухало в груди, отдаваясь тяжёлыми толчками ввисках. И не хватало воздуха. Летят мгновения. Страх смертельной тяжестьюпридавил душу. Вот-вот развязка. И всё это длится, длится,… нет конца.Наконец сознание проясняется: волки вязнут вснежной целине – с боков им лошадь не обойти, а накатанная дорога во всю ширьзанята санями, с которых тускло поблёскивают вилы в Борисовых руках. Нет, врешь, не возьмёшь! Мы ещё поборемся. Теперьлишь бы скакун не подвёл.Волки вернулись. Их матёрый вожак сидит совсемрядом со стогом, косится настороженно.- Собачка, собачка, - говорит Санька, - идидомой.Он тихонько рычит в ответ, и чёрная губаприподнимается над синеватыми клыками.И другие поодаль сидят или лежат на снегу,положив морды на лапы. На каждое движение Саньки вздрагивают, вскакивают,скалят пасти, в беспокойстве перебегают с места на место. Девушка смотрела наних, а глаза её сами бухли влагой, туманились. Слёзы пролились через край. Сидяна стогу, Санька плакала от холода и страха. Руки заледенели, лишь дыханиегорячее.Худющий волк прыгнул на стог, загнав её сердце всамые пятки, но скатился вниз и заскулил, роняя слюну.  Санька пригрозила ему вилами, и он метнулся всторону, поджав хвост. Девушку знобит уже так, что стучат зубы.Зарыться бы сейчас с головой в сено и дышать себе на руки, но боится даже намиг оторвать взгляд от волков и всё вертит головой – чтобы видеть всех. День начал угасать, скоро сумерки и ночь. Санькекажется, что где-то фыркает лошадь, звучат приглушённо голоса. Но волки необнаруживают беспокойства, готовые и ночь ждать, и ещё бог весть сколько –может той минуты, когда Санька насмерть закоченеет и сама свалится со стога. Подняв вверх острую морду, вожак внезапно завыл.И вой его, низкий, протяжно-тоскливый повторил зимний лес. Волчий плач внезапнооборвался, как и возник. Вожак заскулил жалобно, со слезой. Повизгивая,беспокойно завертелись волки, а потом разом сорвавшись с места, исчезли в лесу.Теперь и Санька услышала звуки, потревожившиестаю – лай собак, людские голоса, лошадиное фырканье и снежный скрип подмножеством ног, лап, копыт, полозьев. Она скатилась со стога, когда увиделамужиков. Ноги её не держали, но чьи-то сильные руки подхватили её, встряхнули,затормошили.- Жива? Не поморозилась?Мелькали незнакомые, участливые лица. Наконецблизко-близко одно, родное, на век любимое.- Саша. Это я, Саша, я.
25 февраля в 07:37
Анатолий

Борис обнял девушку и поцеловал. Целовалвздрагивающие под его губами веки, помороженные щёки, холодные губы. Целовалокоченевшие пальцы, дышал на них паром, мял её ладони в своих руках. - Саша, любимая, прости….Ночевать остались в Татарке. Гостеприимная хозяйка убрала с плиты чугунок,делала всё быстро:- Сейчас печь подтопим.Открыла заслонку. За ней уже сушились сложенныедрова. Подложила бересту, чиркнула спичкой. В просторной кухне запахлоберёзовым дымком. Непросохшие поленья, занимаясь огнём, сипели, назакоптившихся торцах закипали дегтярные капли.Борису хотелось пить, но он боялся зачерпнутьводы – как бы не увидели, что трясутся, просто ходуном ходят его руки, то ли отозноба, то ли от пережитого страха, то ли ещё от чего. Санька, наконец,согревшись, сидела притихшая, почти торжественная, ни на кого не поднимаявзгляда, будто боясь оттолкнуть воспоминания вкуса его губ и запаха усов. Вошёл со двора хозяин, неторопливо сталразуваться.- А лошаденку-то запалили.В присутствии хозяина Извеков осмелел. Напилсяводы, а прикуривая у печи, сбоку внимательно посмотрел на Саньку, будто впервыевидел. В платьишке она казалось крепкой и сильной, какими бывают крестьянскиедевушки, рано начавшие заниматься физическим трудом. Все они с годамистановятся здоровыми, толстыми и весёлыми. Но в Саньке проглядывались какие-то,скорее дворянские черты – благородство линий в посадке головы, в плавныхдвижениях, когда она поправляла разбившуюся косу, в быстром и разумном взглядесерых очей. Это удивляло и влекло Бориса. Потом они все вместе ужинали, пили «длясугреву», за знакомство и за здоровье, и Санька никак не могла осилить своегостакана. Хозяин оказался слаб на выпивку - опорожнив сгостями бутылочку, стал донимать жену просьбами и упрёками. И та где-то запечкой зачерпнула ковш неперебродившей браги. Борис пил, держа посуду обеимируками, и морщился от отвращения. Отвечеряли.Хозяйка взбила подушки на широкой кровати:- Спать вместе ляжитя? Промолчалиоба – и Санька, и Борис.Она разделась и юркнула под стёганное одеяло,когда Борис с хозяином вышли до ветру.Он вернулся, присел на стул у окна, не зная начто решиться. Хозяева вскоре угомонились, дом затих, мерный стук ходиков настене перекликался с ударами сердца. Взошла луна за окном, и темнота сталапроглядней. Заметив движение на кровати, Борис шёпотомспросил:- Не спишь, Саша?- Саша, Саша, - ворчливо ответила она. – Имя мнене нравится. Меня вообще-то Ольгой хотели назвать. А поп упёрся. Хорошо хоть неНиколаем.- Глупая, - его голос рассыпался мелким тёплымсмешком.- Тебе лечиться надо, - строго сказала она. –Такой молодой, а еле ходишь.- Было хуже, но поднялся.- Ты, говорят, геройски воевал.- Нас много таких было. А иначе б не победили.- У меня брат в партизанах был, - и она началарассказывать про Фёдора складно, видно было, что не в первый раз, и всё врала.- Расскажи о себе.Борис тряхнул кисетом:- Можно?- Кури.Он затянулся и начал рассказывать.
28 февраля в 07:13
Анатолий

- Я только университет закончил, начал вгимназии историю преподавать, а тут революция, гражданская война. У нас вСамаре свой дом был. Мама всё бросила, разыскала меня. Я ведь на Урале поранению застрял. Потом голод в Поволжье – страшно было возвращаться. Так иприжились. Мама до революции музыке учила, а теперь вот крестьянкой стала. Всёиз-за меня….- Я боюсь твоей матери.- Варвара Фёдоровна строгая, но человек оченьхороший.Извеков рассказывал о своей матери, а Санькавидела её другой, совсем не похожей на портрет сына.Уперев руки в мощные бока, она стояла посредидвора, и поросята, снуя по двору, тёрлись о её толстые широко расставленныеноги. С лицом откормленного младенца она казалась памятником сытости идовольства. Борис совсем не похож на неё – худой, жилистый и болезненный.- Фёдор за тятю мстил, а ты зачем на фронтпошёл?- За свободой, Саня, за равенством и братством.- И что?- Господ-то мы разогнали. Теперь всё в нашихруках - как работать будем, так и жить.Долго разговаривали. Паузы становились всёдлительнее, а речи менее связанными. Усталость клонила ко сну. - Ты спать думаешь? – спросила Санька. – Ложисьрядом, только не приставай. Ладно?Она отвернулась к стене, когда он началраздеваться. Он лёг рядом и не знал, куда девать руки. Сердце рвануло в бешенный скач. Какой тут сон! Отпустило, когда он услышал глубокое Санькинодыхание. Тут его настигла накопившаяся усталость и утопила сознание вбеспокойном сне.Уж так устроена деревня и люди её - в глаза всепоздравляли Саньку и Бориса со счастливым избавлением от смертельной опасности,а за спиной охотно смаковали сплетни, о романтической истории юной девы ибывшего красногвардейца, в которой и сам факт присутствия волков вскореопускался. Как ни жили Извековы обособленно от прочих селян,но и до них дошла новая версия тех памятных событий и вызвала в материнскойдуше чувство ревности и досады, а у Бориса – недоумение и сопричастность кгреху. Все его попытки оправдаться наталкивались на глухую стену непонимания идаже брезгливости в глазах Варвары Фёдоровны. И тогда он, не поговоривши с матерью, рискуяглубоко и незаслуженно обидеть её, решился на отчаянный шаг, мысли о которомлишь чуть затеплились в душе и не докипели до полной решимости. Белый дымподнимался над крышами, на улице было светло от луны. У крыльца, где на снегулежал перекрещённый рамой жёлтый свет окна, он вдруг оробел - что сказать, каксказать? То спешил, радовался своему решению, а тут решимость потерял. Поверх занавески в окне был виден белый потолоккухни. Извеков потоптался на крыльце, на мёрзлых, повизгивающих досках, взялсяза дверь. Она была не заперта. В сенях натоптано снегом, холод такой же, как водворе. Две двери, видимо, на кухню и в чулан. В какую постучать? Одна оббитадерюгой для тепла, на другой голые доски.Постучал в первую, материал глушил звук.Подождал. Нащупал ручку, открыл, шагнул через порог. Пахнуло керосином, печнымтеплом. Кашлянул в горсть для приличия, огляделся. Наталья Тимофеевна у печивскинула на вошедшего встревоженный взгляд.Борис полукивнул, полупоклонился:- Скажите, пожалуйста, Саша дома?- Кака Саша? Санька что ль? Дома, дак чо?Борис подождал, поглядывая на дверь горницы –может, появится. Но нет, они по-прежнему вдвоём.
3 марта в 07:56
Анатолий

- Я, мамаша, о дочери вашей поговорить пришёл, -он улыбнулся, стараясь улыбкой расположить к себе собеседницу. Но женщина смотрела всё так же настороженно.- А чо говорить-то? Девка вроде не хуже других.Не балованная.И вдруг поняла, растерянно потянула ко ртукончик платка:- А ей не-ет…- Где же Саша?- К подружкам убежала.Вот к этому он оказался не готов. Думал, войдёт,поздоровается, спросит Сашу – согласна ли она стать его женой, а там будь, чтобудет. Объяснение с матерью не было запланировано и продуманно. Он растерялся,засмущался, затоптался у порога, готовый ретироваться, и ожидал, что, бытьможет, мудрая женщина подскажет выход из ситуации. Но растерянно молчала иНаталья Тимофеевна, во все глаза смотревшая на гостя, будто видела его впервые,или он ляпнул что-то совсем ей непонятное. - Давно ушла?- Давно-то не шибко давно, а уж порядочно будет.- Ну, ладно.Он вышел поспешно, будто убежал. А НатальяТимофеевна опустилась на лавку и, покачивая головой, долго невидяще смотрелаперед собой, не зная, то ли радоваться чему, то ли плакать, а то ли удивляться.Со дня на день Извековы ждали отёла коровы. Понескольку раз ночами Варвара Фёдоровна будила сына, Борис запахивался в шинель,брал из её рук горящую лампу, ходил в стайку к Бурёнке. В тот вечер хмурый, взволнованный, скороотужинав, вызвался ночевать в хлеву. Тепло оделся, прихватил тулуп подмышку ипод благодарным взглядом матери отправился на дежурство. В стайке густо пахло парным навозом. Коровалежала на подстилке, закинув рогатую морду, вылизывала свой вздувшийся живот.Увидев Бориса, жалобно замычала, и видно было, как утробный звук проходит в еёнапрягшемся горле. За загородкой шарахнулись испуганные овцы, сбились кучей вугол и таращились оттуда бельмами глаз на светящуюся лампу. Только старыйбородатый козёл со своей молоденькой подружкой остались на своих местах, лишьпокосились на вошедшего. Эта парочка была предметом особой гордости ВарварыФёдоровны - на хуторе коз не держали.Борис поставил лампу на заиндевевшее окно,постелил себе соломы и прилёг, завернувшись в тулуп. Подумать было о чём.Ветер шевелил камыш на крыше, невидимые в сеневозились мыши, и под эти звуки стали тяжелеть веки. Внезапно хлопнула дверь, вклубе пара возникла чёрная фигурка. - Саша, ты? Как нашла меня?- Окно светилось, я и догадалась.Она опустилась рядом на колени – шубкаполурастёгнута, волосы растрёпаны, платок в руке.- Зачем ты приходил? Мать теперь меня из домувыгонит.Он взял её за руки, притянул к себе, усадил наколени и начал баюкать, как маленькую. Закрыв глаза, гладил её волосы, лицо,шею. И такая затопляющая радость охватило его, что стало вдруг трудно дышать. Аона смеялась беззвучно и стыдливо. Губы у неё были обветренные, она неумелораскрывала их, подставляя сомкнутые влажные и холодные зубы его поцелуям. А потом в какой-то момент с зажмуренными изовсех сил и вздрагивающими веками лицо её расширилось, заполнило всё, сталовдруг ослепительно, нестерпимо красивым. Сердце его зашлось безумной радостью,а тело воспарило от неземного наслаждения. И долго после они лежали на тулуперядом, её голова на его руке, и всё как будто покачивалось и кружилось вокругних.
7 марта в 08:37
Анатолий

- А я знала, что ты любишь меня, давно знала, -говорила она, горячо дыша ему в скулу и через расстегнутую гимнастёрку нежнотрогая кончиками шершавых пальцев мускулы его шеи. А ему было неловко за свою худобу.- Вспотел даже, - она засмеялась стыдливо иблагодарно. Ладонь её была горячей, - Руки у тебя сильные, а вот не грубый ты сдевушками.- Какие девушки? Ты у меня одна, и никого большене было.На соломе забилась корова, как под ножом,вытягивая вверх рогатую морду, выкатывая блестящий глаз. Борис с Санькойвстрепенулись, засуетились, забыв о своих радостях. И только когда появился на свет маленький мокрыйтелёнок, а корова поднялась и стала шумно вылизывать его парящую шерсть, они вновьблагодарно и сопричастно взглянули в глаза друг другу. Вновь накрывшись еготулупом, они миловались, и сердца их готовы были выпрыгнуть из груди.В это время Наталья Тимофеевна рассказывалаФёдору о странном визите Извекова.- Так-то он мужик не скандальный, уважительный,да только больной весь, самому нянька нужна – какой из него работник.- Луна-то как разыгралась, - сказал Фёдор. Заокном было светло, как днём, только в тени ворот пролегла граница ночи, адальше всё ясно видно, и холодом тянет от стекла. - К морозам.- Она, как я сказала, забегала по дому, ровномышка, ничего не говорит, а потом шмыг за дверь. Я в окошко стучу, а онадвором, простоволосая, платок в руке, другой вот так, вот так машет….Фёдор молчал, отвернувшись, ладонью прижимал щёку,расправляя мускул, сведённый судорогой. На следующий день Фёдор окликнул Извекова.- Погодь-ка, сосед, дело есть. Ты почто девкеголову дуришь? – и на короткий миг беспрепятственно заглянул в его глаза,мысли, душу – всё было в смятении, граничащем с испугом. Сам крепкого сложения, способный много съесть,выпить и без устали работать, Фёдор с брезгливым недоверием относился к людямхилым, болезненным. И когда при нём говорили, он молчал, но в душе согласенбыл, что от таких вот можно ожидать чего угодно плохого, любой пакости. Фёдор взял Извекова за ворот, притянул к себе,другая его рука едва не сомкнулась на худой шее. Момент был критическим -Фёдору ничего не стоило переломить эту цыплячью шею, или придушить Бориса, каккотёнка. Не без труда он сдержался:- Живи, подлюга!Оттолкнул Извекова и без замаха ударил кулаком вскулу. Борис как стоял, успел только схватиться руками за воздух, рухнул наспину, с хрястом ударившись о снежный наст. Его глаза через края были полны обидой, болью, ужасом – за что?А Фёдор отвернулся и пошёл прочь, шёл, и самтого не замечая, отряхивал руку, будто прилипла к ней какая-то гадость.
10 марта в 07:39
Анатолий

Весенний гул Борьба есть условие жизни: жизнь умирает, когда оканчивается борьба.(В. Белинский) У каждой поры года найдётся для мальчишекинтересное занятие. Весной – это походы в лес за грачиными яйцами, берёзовымсоком и, конечно же - жажда открытий и приключений в отзимовавшем лесу. Какую тайну скрывают две ямы, найденные наопушке,  как два впавших глаза на старомлице земли, поросшие грязно-зелёным мхом? На их месте могли стоять избы,построенные по башкирскому обычаю наполовину в земле. Неподалёку врос в косойхолмик наклонный отщеп доски с прорезью. Видимо, стоял здесь когда-то могильныйкрест. Витька Агарков, стройный паренёк, с озорнымприщуром глаз, прыгнул через ямину и чуть не оскользнулся. Ух, страшно! Дядя по родству и сверстник по возрасту, ЕгоркаАгарков ревниво косится на него и продолжает пугать детвору:- Прибежала Санька в избу и говорит: «Кто-тоходит по амбару». Мы тогда шибко напугались. А мамка пришла, пошли всей гурьбойв амбар, а там петля из вожжи на крюку висит, висит и болтается…. Так-то вот.Миновали опушку. Яркое весеннее солнце легкопрорывается меж голых берёз, до боли в глазах отражают ослепительный светостатки слезливых сугробов. Снег в лесу лишь кое-где остался, пахла прельюоттаявшая земля. Над головой раздался дробный стук дятла.Привязалась малая пичужка: щебечет, суетится, сердится. Но куда ей мальчишекиспугать, им даже грачи нипочём – на целую колонию набрели. Крупные чёрныептицы снуют, галдят, поднимают с волглой земли сучья и выкладывают в развилкахгнёзда. - Порра! Порра! - кричат строители. - А вон тот-то во все гнёзда лезет, сам неработает, - усмотрел кого-то Митенька Алпатов.Но пойди, разберись в такой сутолоке на кого онсмотрит. Ваня Бредихин, по прозвищу Больной, ещё троемальчишек и Витя Агарков с ними лезут на берёзы.- Теперь начнётся! – переполнен восторгомМитенька. – Сейчас турнут их грачи, да с самой верхотуры. Видал, какие у нихдолбоносики?С грачами и верно случилось что-то неладное.Воздух взорвался от резкого грая – вся колония дружно взмыла вверх, готовясь катаке. Невесть откуда взявшиеся сороки расселись поудобнее и принялись громкообсуждать предстоящее сражение. Галки заахали по соседству. Дажерасхрабрившийся воробей, бросил своё излюбленное занятие – таскать чужое - селна ветку рябины, отчаянно затараторил:- Чья, чья, чья возьмёт?Мальчишкам как-то удалось добраться до гнёзд,несмотря на то, что грачи, как ястребы, кидались на них, готовы были долбанутьсвоими крепкими клювами и долбанули, наверное, если бы не раздалось сверху:- Пусто… Пусто... И у меня тоже.… Рано ещё – нет кладки.Когда зорители спустились на землю, в колониювернулся привычный деловой настрой.- Прогнали, язви их, - подсмеивался МитенькаАлпатов. – Ты погляди-ка, как дружно поднялись. Были б яйца, непременноскинули, да с самой верхотуры. Вот умора была б.- В другой раз пойдём с рогатками, - пообещалБольной. – Посмотрим тогда – чья возьмёт.Грачи вскоре забылись. Мальчишки долбят ямки настволах, ломают трубчатые стебельки прошлогодних трав, шумно сосут берёзовыйсок. У Егорки заточенная тележная «заноза». Онпроковырял кору у наклонного комля, лёг под него на спину. Высоко-высоко, где-топод самыми белыми облаками, бегущими по бездонной синеве апрельского неба,  качается голая вершина, а из «ранки» в самыйЕгоркин рот капля за каплей сбегает сок, напитанный весенними вкусами иароматами.
13 марта в 08:24

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1