Чтобы связаться с «Леонид Куликовский», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Леонид КуликовскийЛеонид Куликовский
Заходил 12 дней назад
Рубрики:

­ОДНАЖДЫ ЦЫГАНКА ГАДАЛА… (часть 1)


­Повесть-быль

Бей, цыганка, в звонкий бубен,
Фалды юбки теребя.
Всё, что было,
Всё, что будет –
Всё зависит от тебя.
Что в дороге? На пороге?
В дверь стучится, в дом войдёт?
Ты уже гадала многим,
Что со мной произойдёт?
Лариса Рубальская


1

Вышел чуть свет... Дорога дальняя... Дышалось легко и вольно... Луна, набрав полноту и округлость,скрылась за лесок... Звёзды с наступлением утра теряли свою яркость и мерцание, постепенно блекли на фоне сереющего неба, скоро и они потерялись в глубине наступающего рассвета. Начинался день, озабоченный решениями набежавших хлопот, заставляющий рано вставать, отправляться в путь…

Путь, миновав разрезы, поднялся к опушке и вдоль её, по лугу устремился на север. Справа темнела тайга, а слева прогалины покосов и бегущая речушка довершала уже весенний нескучный вид. Был конец апреля, всё готовилось к весне, начинало петь и возрождаться. Многие птицы вернулись из тёплых краёв, подготавливая всё необходимое для продолжения своего потомства, своим чириканьем, посвистом и трелями, призывая верных подруг, ответить на вечный зов продолжения рода. Воздух был наполнен не только звуками птиц, но и различных зверей, у иных начинался неистребимый поклик к спариванию на право дать сильное здоровое потомство. Приближалось тепло и нежность зелени, чтобы распуститься и выбросить в мир красоту, таящуюся в недрах почек деревьев, в бутонах цветов, оживающих под солнцем. Уже успел стаять снег, оставаясь островками в лесах и густых ельниках, куда не всегда заглядывает весеннее солнце, но и он скоро сойдёт… Реки ещё стояли подо льдом, постепенно наполнялись талой водой и ждали тот миг, когда прорвут ледяные путы.

Фёдор спешил домой на прииск Яныр, что за рекой Уркан, до прихода большой воды…

Дома ждали его жена, да две пары серых пытливых глаз дочерей. Сына они потеряли, задавила его дифтерия, скончался на руках у матери, не довезли до населённого пункта... Душа его, покинув эту Землю, своих земных родителей, отправилась искать лучшей доли в чертогах Божьего мира. Медленно, придавленные грузом обвалившегося горя, возвращались они домой...И сейчас, как безмерно сдавливало его душу тоской по недавней кончине сына, не мог, не хотел мириться с этим, но две пары любящих глаз дочерей заставляли вставать и идти в день, решать набегающие волнами необходимости. Чтобы не замыкаться на своём горе, он в дорогу взял собаку, которая требовала к себе внимание и скрадывала одиночество. Теперь бежала впереди, вынюхивая придорожные кусты, хвост её крючковатый то и дело мелькал среди прошлогодней травы. Прииск Яныр закрывался, и оставаться в глуши, далеко от людей большой семье, было нельзя, ожидался ещё один ребёнок. Здесь, где они ещё жили, только одно удерживало – одинокая могила сына, но время и это залечивает, он знал, что надо продержаться всего только несколько лет, да, да именно лет! Какими долгими они будут... А сколько? Неведомо... Там, гляди, родятся ещё дети, и рана обнажённая, кровоточащая горем, постепенно закроется. А шрам? Шрам останется на всю жизнь...

Прииск Крутой жил и работал, и многие бывшие старатели Яныра переселились на это благодатное место. А место действительно было удивительным. Ряд небольших озёр, две речушки сливаясь образовывали водораздел с цветущими лугами, годными к покосам и разнотравье сочное, давало полезный для скота корм... В речушках и озерцах было полно всякой рыбы, которую вылавливали только в пределах необходимых для употребления и проживания. К тому же рядом, всего в двенадцати километрах, расположен большой населённый пункт со всеми необходимыми больницами, школами и социальными службами... Брат Роман уже жил здесь с семьёй, он-то и был той опорой, на которую опирался Фёдор. Пару лет назад брат переселился на новое место с помощью его, теперь помогать пришла очередь Роману. Благо лес заготовили под постройку дома, а пару месяцев, пока будет собираться сруб, перекантуется семьёй в доме брата... Соседи подмогнут, ведь и он помогал миром строить кому-либо дом... Это ничего, что у брата тоже становилась многочисленная семья. «Переживём и это...», — подумалось ему. Опять же вспомнилось, как вместе прошли и конфискацию имущества и ссылку из Белоруссии в товарных вагонах, когда был набит вагон такими, как они до отказа и лишь на остановках выбрасывали мёртвых, и зимование в летних палатках при лютых сорокоградусных морозах, когда язык примерзал к дну полости рта... Да! было и такое... А здесь что? Здесь просто лёгкое приключение, по сравнению с пройденным ранее…

Путь был не близкий, километров пятьдесят до реки Уркан и за ней до Яныра ещё десятка два. Поэтому походку он настроил на дальний поход, чуть подав тело вперёд, а ноги, не поднимая высоко, выбрасывал вперёд, минимально напрягая мышцы, вспоминая свои дальние переходы, когда уходили они с братом ночами, прячась от всевидящих глаз «новой инквизиции» Советов. Дальний путь полон всяких дум и воспоминаний…

Вспомнилось, как взяли его с братом, второй раз, во второй половине тридцатых, обвинив в диверсионной деятельности и повесив окончательный ярлык – враг народа. Это было серьёзное обвинение, грозившее не только длительным сроком, а, как многие в камере поговаривали – «стенкой».Кто-то из «словоохотливых», из тех кого сильно волнует рядом живущий, его благонадёжность к стране Советов, написал на братьев донос, о их, якобы подрывной деятельности и что надо бы, надо проверить... А проверяли просто, приезжал «воронок» ночью, забирали в том, в чём с постели подняли и на «дыбу» - сознавайся в чём виноват, если не знаешь, то мы сами придумаем... И придумывали такое, что отворачивались от многих даже самые родные люди. В камеру притаскивали полуживых, полузадохнувшихся от пыток людей. «Работали» в пыточной профессионально и со знанием дела – признаешься в том, что принадлежишь к племени марсиан, прилетевших завоевать планету Земля. Часто состояние было на грани, чтобы сознаться и взять на себя все грехи мира, только бы прекратили истязать, лишь бы оставили в покое, пусть в камере забыться, уснуть, лишь бы оставили. Не сознались братья или пока не сознались, и благо от этого... Заменили следователя…

Как просто укладывается словами то, что пережили и перенесли братья, всего в нескольких предложениях... Сухо, бегом. Можно томами описывать тот ужас, в который ввергали людей такие же двуногие, разговаривавшие на знакомом языке. Дома, у которых попискивали дети и которые любили своих чад. Откуда брался этот звериный люд, ломающий кости, поджигающий пах и подмышки, зажимающий пальцы рук в дверные проёмы... Звери? Но звери так не относятся к своему виду, роду... Откуда? Ведь кто-то же рожает их, кому-то же они кричали в детстве: «Мама!», кто-то же зовёт их: «Отец, папа!». Нет ответа…

Но не бывает мир без добрых людей, такой человек нашёлся – новый следователь для расследования происков очередных «врагов». Внимательно изучив дело, пришёл к выводу, что обвинение, не имеет под собою никакой основы, нет в их действиях злоумышленных козней, а донос ложный. Выправил документы, «виновникам» же сказал, чтобы уходили из этих мест, как можно дальше и шли только ночами, днями же отсыпались в лесах, подальше от проезжих дорог... Для чего? Знал сей чиновник о том, о чём говорил и советовал.

— Чтобы и духу здесь вашего не было и не пахло вами, поняли? Ныряйте в леса, а по ночам идите и уходите, как можно дальше, — с прищуром, шёпотом сказал он, подписывая документы…

«Вынырнули» они далеко на востоке, в Амурской области,за несколько сотен километров от «ныряния». Устроились в экспедиционную партию по исследованиям возможного залегания всяческих полезных ископаемых. В такие партии набирали не только специалистов, но и людей, прошедших определённые «некомфортные» условия. Подальше от людских глаз – получилось, и началась их скитальческая жизнь, полная лишений, неимоверных физических нагрузок и ожиданий – что будет в будущем, какова их судьба. И неожиданно будущее, вопреки тревожным ожиданиям, принесло их в населённый пункт, где почти одновременно встретили своих будущих жён и матерей будущих детей... Как в сказке, но так совершается промысел божий по своим законам. «Дивны дела твои, Господи!» [1]

2

Солнце поднялось и по-весеннему пригревало... Многое, радовало глаз, и небо высокое, голубое, и оживлённые голоса птиц, с их неумолкаемым пением, и ветерок, не холодный, а какой-то особенный, с юга, приятно обдувал и подталкивал в спину - телогрейку снял, так легче было. Дорогу размяли, расточили проезжающие телеги, так что идти приходилось по обочине, а местами напрямик, сокращая извивы пути. Сами обочины также подтаяли, становились вязкими, грязь налипала на сапоги - свернул напрямик…

Дальше его путь пролегал по мари, болотистой, кочковатой, с подтаявшей водой. Вода стояла бурая от гниения остатков прошлогодних трав. Нога,срываясь с кочки, промокала до колен... Шёл по мари осторожно, прыгал с кочки на кочку, выбирая устойчивые. Спускался в распадки, переходил ручьи и шёл по девственной тайге, через буреломы и валежники упавших деревьев. Дорогу знал и ориентировался на местности хорошо, не боясь заблудиться. Частенько преодолевал этот путь и пешком, и на попутной телеге с конём, сидя на которой часами вёл долгие разговоры с её хозяином о жизни. Многие возницы были хорошо знакомы Фёдору, не раз пути дороги сводили их вот так в вынужденных путешествиях по бытовым нуждам. Когда ещё поговоришь, если у каждого хозяйство и семья «семеро на полатях», да «семеро с ложкой».

Первые километров двадцать он отмахал без остановки и одышки, дело привычное – торопиться надо было, успеть до Уркана, до заимки лесника и остановиться на ночлег. А назавтра, отдохнув, лёгким броском одолеть остальное... Заждались его дома! Детки, поди забросали вопросами свою маму: «А где папа?» и замоталась она на хозяйстве... Самому нетерпелось очутиться среди родных, жены, детей, почувствовать запах родного очага…

Фёдор остановился, присел на пенёк наскоро перекусить и дух перевести.

Всё в лесу жило, звучало, дышало своей жизнью, куда ни кинь взгляд, везде весна входила в ритм и природа под её несокрушимым натиском звучала в каждом своём уголке, то трелями птиц, то беготнёй белок, то карканьем ворон, радостным весенним, то прилётом грачей, а грач - птица весенняя…

Следующий отдых должен быть уже у лесника – так наметил себе. После передышки, пошёл медленнее, размереннее, многим путь пролегал через сопки, местами обходя стланики, потом углубился в лес. Собаку взял на поводок, чтобы не увлёкся тот каким либо зверьком - потом жди его, и хотя собака охотничья в лесу не заблудится, и обязательно найдёт хозяина, но идти без пса не хотелось, опасливо и скучно. Ружьё в лесу всегда было наизготовку, а патрон, набитый крупной картечью, в патроннике – привычка из давних скитаний. День добегал своего конца, солнце медленно, неохотно подходило к горизонту, прячась за сопки, временами выныривая и призывно уводя за собою день - он уходил... Скоро потянулись заросли молодых сосен, потом сосновый лес, недалеко заимка... Уже темнело, когда Фёдор добрался до избы лесника, одинокого дома, ветхого, вросшего в землю. Заимка сразу огласилась лаем хозяйских псов... Они, почуяв чужого, рвались со своих цепей. На лай собак вышел из дома невысокий, седой мужик.

3

На заимке жили таёжные люди, были они в преклонных годах. Хозяин её, Парамоныч, конечно была у него и фамилия и имя, а остался он в памяти у народа, как «Парамоныч». Охотник по призванию, а по совместительству лесник. В лесу ориентировался, как у себя дома, легко и просто читал книгу тайги. Законы проживания в ней знал, что «Отче наш». Любые следы считывал, описывая тех, кто их оставил. Этой премудрости научила его не только жизнь, но и в давние времена, когда он был молод, один старый охотник-эвенк, посвятивший многие часы наставлениям. Научил интересным приёмам, выработанным долгими годами скитаний по лесам,где обитает зверь, как его обойти, где отыскать его подраненного, случись такое.Натаскал ориентироваться в тайге, как обустроиться на ночь во всякую погоду, как быстро и без шума выслеживать зверя, научил подражать крику зверей и птиц…

— Твоя шибко смотри..., твоя не забывай... Тайга сильно хорош, всё говори... Твоя глаза имей, шибко смотри..., — говорил кочевой человек, указывая на следы зверей, на кору деревьев, на знаки, оставленные другими кочевниками, охотниками и оленеводами, у них был свой язык. Использовалась примитивная система знаков, связанных с кочевой жизнью и охотничьим промыслом, с зарубками на деревьях, палочками на следах, с особыми знаками, бытовавшими на охоте и предупреждающими об опасности... Все эти премудрости таёжной жизни преподал Парамонычу старый охотник, ими он охотно делился с людьми…

Был Парамоныч заикастый, в силу этого молчаливый, а когда хотел что-то сказать, он собирал всего себя и прорывал пространство сначала словами «так это вот..., так это вот...», а потом уже почти без запинания следовала залпом фраза. Редко когда выбирался в «цивилизацию», получал денежное вознаграждение за лесничество, закупал продукты, соль сахар, муку и другие нужные в хозяйстве вещи, и опять на месяцы запирался в своём лесном угодье... Под стать ему была у него и жена, старая, с глубокими шрамами морщин по лицу, такая же молчаливая. Привыкла молчать с молчаливым спутником, а за годы, проведённые вместе, по взглядам научились понимать друг друга – без слов. Дети их давно выпорхнули из отчего гнезда, изредка наведываясь и привозя продукты... Так и жили эти странные, но одновременно удивительные таёжные люди.

Охотники, как бы случайно забредали в его хижину, многим нужен был совет и наставление. Терпеливы были даже к его манере говорить, им нужно было его рассуждение и дельная подсказка. Парамоныч невысокий, в меру худой, посмотришь, что гриб сморщенный, а копни его, задень за интерес, за животрепещущие струнки и откроется тебе весь накопленный багаж навыков, польётся из него, как из кладезя мудрости знание о тайге и зверях и всякой всячине, связанные с нею... Даром, что молчаливый и заикастый – умей подойти. «Анциклапедия тайги, да и всё тут...», — поговаривали о нём.

Сюда и спешил Фёдор на ночлег, знал, что крыша над головой будет, будет и скромный лесной ужин, с дельным советом. Увидев его, Парамоныч заговорил:

— Так это вот..., так это вот... Далеко ли путь держишь? — «куда» не спрашивали, не закудыкивали дорогу путникам.

—Да домой спешу, домой... Доброго здоровья, Парамоныч! Слышал что ль?.. Прииск наш закрывают... Буду переезжать на Крутой. Вот и заготавливал там лес на дом…

Парамоныч покачал головой, поскрёб затылок, мол понятно, и пригласил в дом, был вечер – темнело. Собаку привязали у сарая, подальше от хозяйских псов, те рвали и метали, учуяв чужого пса. Фёдор снял котомку, достал кусочек хлеба и дал собаке, больше ничего не было…

— Потерпи до дома, дружочек, завтра будет тебе похлёбка…

В дверях нагнул спину при его росте, вошёл в избу... Здесь тоже едва помещался, голова почти упиралась в прокопчённый дымом потолок... Горела, едва освещая помещение,керосиновая лампа. На стенах, таких же закоптелых, не знавших никогда побелку известью, висели два ружья, косичка лука и чеснока, в старых дырявых чулках, да в углу божничка с ликом Богоматери. Участливо и тоской смотрела она на входивших в избу, словно насквозь прозревавшая судьбу и горькую беготню каждого по жизни... На трёх окошках повисли занавесочки, с едва различимыми мелкими цветочками, такие же древние, как и сама изба. Русская печь, кухонная утварь, стол из досок и две широкие скамьи-полати по стенам. Умели в старину обходиться без излишеств…

— Так это вот... Говорю тебе, — выпаливал Парамоныч Фёдору, — Ты это вот, запоминай, что толмачу тебе... Не надейся на крепкий лёд, в кручинах на быстрых речках он тонок быват... Неотложно собаку бери поводком, на берегу пустишь... Пусть службу служит, бережёт…

После выпитых ста граммов разговор пошёл легче и слушал Парамоныч о горемычной жизни Фёдора, о мытарстве его по полям жизни, о горе недавнем, постигшем семью, а сам вспоминал свою нелёгкую долю, сокрушённо кивал головой мол, понимаю тебя, мил-человек, ой, как разумею... И разумел... Исходил по тайге тысячи километров, драл его медведь, когда обложили берлогу охотники и Парамон с ними, молодой, горячий стал на пути огромного бешенного зверя. Тот выбросился из берлоги, встал во весь, почти трёхметровый рост и сгрёб молодца. Охотник едва голову успел убрать, снял бы с него косолапый «скальп». Зацепил лапой плечо, вывихнул и отбросил в сторону... Во время успели застрелить охотники бешенного, а то не было бы на свете Парамона. С тех пор и пошла проблема свободного говора - стал заикаться. Гнали волки по зимнику, отстреливался и гнедой не подвёл, не перевернул сани, унёс ездока, а дом был недалече…

— Кто знат, что было б? — рассказывал он впоследствии.

Рожал детей и хоронил родную кровинушку... Всё было. Качал головой... Понимал…

Долго лежал Фёдор на широкой скамье, сон не шёл, всё думу думал... О себе, о семье, всём том, что случилось с ним, какими «сюрпризами» одарила его судьбинушка. Почему? Кому и чему перешёл дорогу? Кто знает?.. Разбередил себя разговором с лесником, да и как не разговориться, не вечно же в себе носить ношу тяжкую, давно хотелось излить себя человеку понимающему, умеющему слушать... Так редко встречаются люди, способные услышать, именно услышать... Жене не изольёшь, у неё своё горе. Она у него хорошая, повезло ему с ней…

Где-то далеко ухал филин в тайге, ревели за сопками изюбры. Иногда доносился лай хозяйских собак, повизгивание пса. Лай не предметный злобный, а такой, на луну, протяжный и тоскливый, мол, чтобы все знали о них, так, как положено им в собачьей жизни... А луна полная, яркая просилась светом в избу, частично освещала её квадратным пятном от окна, этот квадрат перемещался по полу, в сторону противоположную бегу светила по небосводу... Храпел, ворочаясь, хозяин на печи, подсвистывала ему в такт хозяюшка, а к Фёдору сон не шёл, что-то тревожило, жило где-то рядом какое-то серое неприятное чувство, он отмахивался от него, загораживал его картиной своих детей, женой, но оно не проходило. По опыту знал, что это вяжущее тревожное чувство является предчувствием чего-то грозно-наступающего, неминуемо грозящего…

Ныло внутри не физической болью, а такой, какой рвало душу после смерти сына, от которой нет лекарств и, которую не прогонишь мыслью, волей и даже молитвой. Он пытался прогнать молитвой, но и она уже жизнью примятая, была лишена той силы, что чувствовалась в молодые, его «доисторические» годы. «Доисторическое» время, как он сам называл, было время детства, молодости в родном поместье, усадьбе, до всей кутерьмы с конфискацией всего, что было нажито и оставлено родителями, до насильственного выбрасывания его и брата в края, где «Макар телят не пас».

От скорого переезда, либо от чего-то, другого надвигающегося, которого не знал Фёдор, сдавливало внутри и сердце замирало... «Главное, чтобы с детьми и женой всё было хорошо, а остальное пережито и пройдено...», — с этой думой он забылся до утра…

Очнулся, когда рассвет властвовал в природе. Сквозь окно пробивался скудный свет и хозяйка, молчаливая, сосредоточенная двигалась по хате, выполняя свои ежедневные обязанности каждого дня... Хозяин похрапывал... Движения её были выверенные, ни одного лишнего взмаха и шага, не поднимающие шум – пусть хозяин «поспит чуток, намается за день», всё соответствовало ею намеченной цели, плану, выработанному годами. Свойства присущие женщинам, имеющим немалое хозяйство, равномерно распределять свои силы, жалеющей ранний подъём своего спутника жизни... «Совсем, как моя Надя...», — подумалось им.

4

Вышел от лесника, когда рассвело, выпив кружку чаю, да ломоть хлеба, оставшийся в котомке, негоже хозяев объедать, ещё не раз, возможно, придётся останавливаться... Знай меру. Уркан перешёл без приключений, в широкой части, где всегда медленное течение - лёдбыл прочным монолитным и выдержал бы и санис конём, да и Парамоныч подсказал, где именно переходить надо. По седловине перевалил через сопки и по распадку вышел к водоразделу между речками Яныр и Игак. Они обе впадали левыми притоками в Уркан. Сам Уркан в этих местах устал от кривунов, петляя своими извилинами по таёжным местам, делая такие загогулины, что если плыть вниз по течению – можно слева или справа видеть эту же реку, текущую как бы в обратном направлении. Вода обладает удивительным свойством поиска, она устремляется к своей цели и движется без остановки. При отсутствии прямого пути, она сворачивает, образуя излучины, огибает камни и горы, двигается непреклонно, пока не достигнет намеченной цели более крупной реки или моря.

Впереди путь пресекла неширокая речка, с течением быстрым в летнюю пору, стремительным, а сейчас была ещё одета льдом... Не хотелось делать крюк к дороге и переправе, хотелось быстрее, заждались дома, авось пронесёт... С собакой на поводке, помня наставление лесника, он подошёл к берегу. До противоположного было рукой подать, сколько раз приходилось в экспедиции переходить и в более тёплое время по льду, правда, тогда он был не один... А здесь, в случае чего надо на собаку надеяться. «Какой лёд? Сможет ли выдержать вес его?» — крепко задумался Фёдор…

Прежде, чем спуститься на него, он проверил спички, хорошо ли упакованы в непроницаемую клеёнку, крепко завязал голенища сапог, чтобы вода, в случае чего не набралась в них и не утяжелила его, снял с себя верхнюю одежду. Это давняя привычка таёжных людей, предусмотреть всё возможное, а вдруг... Вдруг часто случается в тайге... Конечно, предугадать, что случится, не представляется возможным, однако ничегонеделание подобно тупости... Машинально пожалел о том, что не сплёл из лозы дополнительные ступы-площадки, увеличивающие опору на лёд…

— Но что теперь-то жалеть.

Ружьё снял с плеча и взял в руку, как ходят в чаще леса на случай быстрого его применения. Ступил осторожно на лёд, лёд оказался прочным. Медленно, очень медленно двинулся вперёд, почти крадучись... Пока всё было нормально, можно значит не опасаться, что лёд окажется хрупким. Впереди легко шла собака, поминутно оглядываясь на хозяина, чего медлит-то: «Видишь, как просто это делается...», — говорил её нетерпеливый вид и лёгкое повизгивание... Нетерпелось быстрее выбраться на берег, а там и хозяин с поводка отпустит, вот воля рядом – скорее, скорее... Онине прошли и половины пути, как он почувствовал, что лёд под ним поскрипывает, но держит... Ещё немного и…

Лёд проломился под ним и он течением в мгновение оказался затянут под воду... Инстинктивно схватился за то, что было под рукой, не сознавая, схватил намертво, навечно – это было ружьё... Возникли перед ним серые глазки его детей, пытливые, живые и молящие... Картиной мигом пробежало прошлое и остановилось на том, о чём давно забыл, а здесь в красках, движениях остро выхватилось их памяти, предстало то, что когда-то вызвало удивление, усмешку, а по молодости неверие. Последующие годы скитаний напрочь стёрли даже то время, так он думал... Да и не хотелось многое вспоминать, бередить душу, вытаскивать боль, затихающую в жизненном водовороте... Не до того было...


------------------------------------------------------------------------ 

Иллюстрация:Художник Васендин Юрий Дмитриевич



[1] Намёк на Псалом 91: Как велики дела Твои, Господи! дивно глубоки помышления Твои!




Мне нравится:
0
Поделиться

Количество просмотров: 29
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Повесть
Опубликовано: 14.05.2021
Свидетельство о публикации: №1210514119555




00

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1
1