Чтобы связаться с «Maxim», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
MaximMaxim
Заходил 3 дня назад

Зелёная душа. Окончание

­
­13.
Сергей Арсеньев, в отличие от безалаберного Володи, билетами запасся заблаговременно и отбыл к месту службы в купейном вагоне экспресса. Однако комфорт не избавил супругов от изнуряющей жары.
— Серёжа, открой поскорее бутылочку водички, — попросила Тамара.
Накануне отъезда супруги запаслись провиантом и освежающим напитком «Байкал», который Тамара почему-то окрестила «водичкой».
Сергей ножичком сковырнул фирменную пробку, и из бутылочки, подобно сказочному джину, вырвалось облако кремовой пены, которое через мгновение пролилось дурно пахнущим дождиком на салфетку и форменную рубашку. Тамара ахнула, накрыла ладошкой рот и вылетела в коридор. Лейтенант надел чистую рубашку и занялся ликвидацией последствий извержения синтетического пойла, но закончить не успел: внезапно в купе вернулась Тамара.
— Хочу пить! Если немедленно не дашь мне напиться, то я умру от обезвоживания, — простонала она, и из глаз её хлынули слёзы.
«Слёзы — верный признак достаточности влаги в организме, а эти ахи-охи — обычные дамские штучки», — подумал Сергей, а вслух сказал:
— Хорошо, Томочка, я сейчас пойду и постараюсь добыть минералки.
— Пойди, дорогой, постарайся...
Он старался, но безрезультатно. Из крана под привинченной табличкой «Питьевая вода» в подаренный тёщей хрустальный стакан капала мутная на вид и противная на вкус жидкость, предложить которую Тамаре он не решился. В вагоне-ресторане, куда Сергей зашёл в надежде приобрести минеральную воду, буфетчик торговал пивом и всё той же синтетической гадостью. Короче, в купе он вернулся с пустыми руками. Тамара, глянув на него, поняла всё без слов. Лицо её окаменело, и она, словно робот, повернулась к окну, да так и застыла. И как тогда, в Томске, Сергею показалось, что перед ним сидит не женщина, а механический истукан — красивая бездушная кукла. Он попытался с ней заговорить, ободрить, но тщетно. Коснувшись руки, Сергей ощутил мраморный холод кожи и каменную твёрдость мышц.
К счастью, экспресс остановился на станции, и Сергей успел купить три бутылки настоящей минеральной воды. Он налил прохладную пузырящуюся жидкость в хрустальный стакан и протянул Тамаре. Но она продолжала сидеть не шелохнувшись. Сергей пристально посмотрел жене в глаза и ужаснулся. Её зрачки оказались неестественно расширены, а глазные яблоки неподвижны. Он хотел её растормошить, но почему-то поостерегся, смутно догадываясь, что это не женский каприз, не притворство, а нечто гораздо худшее. И это «нечто» в психиатрической практике, кажется, называется ступор. Название-то Сергей вспомнил, но не знал, как помочь, и потому тихо сидел напротив, смотрел в безумные глаза жены и ждал самопроизвольного окончания приступа.
Так они сидели довольно долго, пока Тамара не стала потихоньку оживать. Глаза её заблестели, кожа порозовела, скованность прошла. Она потянулась и сладко, как только что проснувшийся ребёнок, зевнула. Увидела стакан с водой, напилась и, подобно пушкинской Мёртвой царевне, произнесла: «Ах, как долго я спала».
Сергей пребывал в растерянности. Если час назад он не сомневался, что у Тамары душевная болезнь, то сейчас, глядя в спокойные глаза жены, усомнился в прежних диагностических выводах. Он попытался вспомнить ведущие признаки распространённых психических болезней, о которых слышал на лекциях, но, увы: на ум ничего дельного не приходило. Тем временем Тамара, как ни в чём небывало, разложила на столике припасённые в дорогу закуски. Поглощая паштет из гусиной печёнки, плавленые сырки, колбасу и помидоры с кинзой, Сергей забыл о своих диагностических сомнениях...
Прибыв в отряд, Сергей окунулся в ритм повседневных дел. Он провёл два амбулаторных приёма больных, отсидел положенное время на комсомольском собрании автороты и один раз сходил в столовую на снятие пробы. Судя по перечню исполненных служебных обязанностей, напрягаться ему не пришлось. Лафа бы продолжалась и в дальнейшем, но внезапно отряд подняли по тревоге.
Сергея разбудили без пяти пять. Застёгивая пуговицы полевой куртки, он выбежал на освещённую аллейку и остановился, соображая, в какую сторону двигаться дальше. Его глубокомысленные раздумья прервал строевой капитан, выскочивший на аллею с боковой дорожки:
— Чего стоишь, доктор? Бегом за мной в штаб получать личное оружие!
— Товарищ лейтенант, ваш пистолет ещё на складе. Нацепите кобуру и бегите на плац порожним, — посоветовал прапорщик, выдававший оружие. — Да поторопитесь, колонна сей момент уйдёт.
— Где тебя черти носят? — рыкнул капитан Дёмин. — Я же ещё вчера всех предупредил: в пять утра нас неожиданно поднимут по тревоге!
— Я вчера про неё не слышал, товарищ капитан.
— Видите ли, они не слышали... Тогда слушай сюда, лейтенант. Задача — поставить палатку и развернуть в ней амбулаторию. Ясно? И чтоб зелёный чай заварил! Понял?
Чему-чему, а ставить палатку будущего лейтенанта научили на факультете. Он даже знал, что такое «вазик» и куда его следует пришпандоривать. А посему задаче, поставленной начальником, Сергей обрадовался, думая всуе, что с нею справится и непременно отличится.
Фельдшеры санчасти оказались толковыми, и под чутким руководством лейтенанта палатка была поставлена, амбулатория развёрнута, а чай заварен.
Сергей обошёл вокруг палатки, любовно поправляя верёвочные оттяжки и переплёты плексигласовых оконцев. Расправив под ремнём куртку, он поглядел на купол шатра. Поглядел и выругался. «Вазика», которым положено венчать штырь палаточной мачты, на месте не было.
— Все ищут «вазик»! — совершенно рефлекторно заголосил лейтенант. Он орал точно так же и с такой же интонацией, как их курсовой «папа», кричавший на нерадивых слушателей во время полевых учений.
— Чего-чего ищут? — услышал желторотый доктор чей-то вопрос.
— Мои разгильдяи ищут «вазик»! — повторил командирским тоном Арсеньев и, изобразив на лице начальственную строгость, обернулся.
Обернулся и обомлел: в трёх шагах покачивался с пятки на носок рослый полковник, обладатель орлиного носа и до блеска отполированной лысины. В левой руке он держал зелёную фуражку, а в правой веточку сухого кизила, которой сбивал пыль с голенища. Из-за его спины выглядывал начальник медицинской службы, бешено вращающий глазами и жестикулирующий, словно глухонемой. Сергей по телодвижениям капитана понял, что перед ним стоит крупный отрядный начальник. Он вытянулся в струнку, как научили на факультете, и, вскинув руку в воинском приветствии, толково доложил, кто он есть и какой объект представляет.
— Чаем напоишь, лейтенант?
— Прошу вас, товарищ полковник. Чай готов!
Сергей откинул брезентовый полог, пропуская в палатку полковника, и уже собрался проскользнуть следом, но был беспардонно остановлен капитаном, который напомнил лейтенанту его место, а сам проследовал за полковником. От обиды Сергей готов был разрыдаться, словно кисейная барышня.
Капитан, сверкая свекольным носом, выбрался из палатки через десять минут. Следом на свет Божий явился полковник, бережно промокающий носовым платком изрядно вспотевшую лысину. «Чай» ему понравился, и он за проявленное служебное рвение объявил лейтенанту благодарность.
Всю обратную дорогу Сергей сиял, предвкушая, как будет рассказывать супруге о полевых учениях и как бы вскользь упомянет о заслуженном поощрении. Увы, но потешить самолюбие лейтенанту не довелось: дома рыдала Тамара. Пока он купировал потоки слёз, проистекающие из глаз любимого создания, осушал распухшие от солёной влаги веки и носик, целовал посиневшие губы, радужное настроение испарилось. Наконец жена успокоилась и, теребя в руках батистовый платочек, подаренный бабушкой Тоней, рассказала о своём злоключении.
— Шофёр кареты «скорой помощи» приехал за мной около семи и сказал, что у супруги ответственного товарища начинаются роды. В родильном отделении я была уже через пятнадцать минут. Дитя появилось на свет с яркими признаками тяжёлой асфиксии — пуповина обвилась вокруг шеи. Поначалу я не испугалась, эта патология мне была знакома и даже встречалась на практике. Освободиться от пуповины удалось за считанные секунды, но ребёнок не подавал признаков жизни. И тут, Серёженька, — она опять заплакала, — я по-настоящему испугалась. Стали его реанимировать. Поверь, я сделала всё, что было в моих силах, но... — Тамара с трудом справилась с собой и продолжила: — Потом на меня орала и топала ногами заведующая отделением, говорила гадости и стращала аттестационной комиссией. Я не сдержалась и высказала всё. Пусть я плохой врач, пусть, но переносить унижения не собираюсь. Лучше буду домохозяйкой, но работать с этой кикиморой больше не стану...
Разумом Сергей понимал, что Тамара как врач неправа. Следовало бы во всём спокойно разобраться, а не вступать в конфликт с более опытной коллегой. «Может, в самом деле, иметь супругу-домохозяйку лучше, чем жену-врача? — подумал он. — Постоянно дома, никаких дежурств и вызовов, никаких волнений и слёз. Хлопоты же у семейного очага не так уж обременительны, всегда найдётся свободное время для чтения и других женских развлечений. Да и ему будет удобно: пришёл, отобедал в кругу семьи... Не надо брать на работу варёные яйца, жевать их всухомятку, наживая язву желудка. В обозримом будущем у нас будет ребёночек, и его, конечно же, должна воспитывать мать, но никак не ясельная нянька».
Взвесив «за» и «против», он на правах главы семейства распорядился:
— Пиши, Томочка, заявление. Ну их всех к чёрту! Здоровье дороже...
14.
Рустам в белом хирургическом халате восседал на винтовом табурете в лаборатории санчасти, жевал солёные сухарики, прихлёбывал крепко заваренный чай и врал без зазрения совести. Ему внимали лаборантка Валя, всем известная сплетница, и аптекарша Зинаида, полнотелая дама с вечно испуганными глазами.
— Вскрыл я у пациента брюшную полость и провожу по всем правилам ревизию. Добрался до отверстия в сальниковой сумке, глянул, а там... Пять часов вылущивал, мои ассистенты совсем выдохлись... Оказался железистый рак.
— А какой он из себя, этот «лижесизтный» рак? — спросила Валя.
— Рак как рак, только плоскоклеточный.
— Ну, а больной-то что, как? — забеспокоилась аптекарша Зинаида.
— Скончался от метастазов. Их рентгенологи проглядели. Если б не они, то с помощью химиотерапии я бы обязательно справился. А так...
Лаборантка Валя открыла термостат, выгребла оттуда никелированной аптекарской ложечкой сухарики и поставила тарелку перед доктором.
Термостат выполнял двойную функцию. Обычно в нём лаборантка Валя сушила сухарики, которые подавала к чаю или применяла в качестве «завтрака» при зондировании желудка. Реже в него помещались чашки Петри с посевами из прямой кишки. Однако использование термостата по прямому назначению лаборантку Валю ничуть не смущало.
— Что расселась-то, словно клуша, долей доктору чаю, — скомандовала лаборантка Валя. — Да осторожней!
Увы, предупреждение запоздало. Раздался звон бьющегося стекла, и по полу запрыгали осколки какой-то лабораторной посудины.
— Так всегда. Как сядешь не на своё место — что-нибудь да расколешь!
Пышнотелая Зина отличалась неуклюжестью. В аптеке у неё всегда что-нибудь падало, проливалось, разбивалось и даже испарялось. Например, спирт. В лаборатории, куда она приходила попить чаю и послушать последние новости, ей раз и навсегда было отведено место у окна, на винтовом табурете, рядом со столиком, сработанным из металлического уголка. Сегодня это место занимал доктор, и аптекарше Зине пришлось усесться у стола с лабораторной посудой.
Посуда была страстью лаборантки Вали. На широком столе, покрытом стеклом толщиной в палец, помещались всевозможных размеров и форм колбочки, пробирки в штативах и без, пипетки пузатые и не очень, прямые и витые трубочки, стаканчики и спиртовки — большая и малая. Над стеклянными шеренгами, словно монумент, возвышалось колесо насоса Камо. Лаборантка Валя не знала названия этого агрегата, но с успехом использовала его для откачивания желудочного сока. Как ни странно, но весь её стеклянный гарнизон содержался в идеальной чистоте. В вопросах посудной гигиены лаборантка Валя и небезызвестная баба Федора были полнейшими антиподами. Как известно из детской сказочки, вся грязная посуда от старушки Федоры сбежала. У лаборантки Вали такого случиться не могло никогда. Посуду она мыла каждое утро. В это же время нужно было брать на анализы кровь, мочу и желудочный сок. Но дело от этого у лаборантки Вали не страдало. Она умудрялась одновременно заводить в желудок зонд и протирать какую-нибудь пипетку, прокалывать стилетом палец и ополаскивать колбочку, крутить колесо насоса Камо и чистить пушистым ёршиком испачканную мензурку. Не получалось у неё только совмещать мытьё посуды с присутствием на утренней «пятиминутке». Вначале на просьбы, а затем и на грозные приказы начальника медицинской службы майора Шакурова она неизменно отвечала: «Лабораторный анализ требует точности, а точность получается исключительно в чистой посуде».
— Валя, да не расстраивайся, я сейчас сбегаю на склад и принесу такую же колбочку, — жалобно промычала аптекарша Зина.
— Ладно уж, — смилостивилась лаборантка Валя, — налей лучше доктору чаю. Вы, Рустам Ибрагимович, расскажите ещё что-нибудь из вашей обширной медицинской практики.
— М-м-м... Из травматологии?
— Да, из неё самой...
— Ладно уж. Слушайте. Привезли как-то к нам в клинику мужчину, который попал под трамвай. Шок, значит, кровопотеря несколько литров, бедро всмятку! Один хирург посмотрел и говорит: жизнь пострадавшему может спасти только ампутация. Другой посмотрел, третий — все твердят в один голос. В конце концов, спросили моё мнение. Я не стал мудрствовать лукаво и распорядился подавать наркоз. Весь день сопоставлял отломки, мои ассистенты совсем выдохлись. Семь метров титановой проволоки, два метра шёлка, пять литров крови израсходовал…
— Ну а больной-то что, как? — забеспокоилась аптекарша Зина.
— Скончался. Ассистент перевязал бедренную артерию, а снять лигатуру позабыл. Развилась гангрена...
— Очень тяжёлая у вас, учёных хирургов, работа, Рустам Ибрагимович, — посочувствовала лаборантка Валя, доливая чая и подавая очередную порцию солёных сухариков.
— Конечно, у вас там клиника, а у нас полуклиника, — констатировала аптекарша Зина. — Раньше спокойней было. А как приехал этот Михалёв, всё перевернул вверх тормашками. Раньше отпустишь из аптеки два килограмма мази — и пей спокойно чай, а сейчас растворы разные подавай, шовный материал... Все хирургические инструменты со склада перетаскал: видите ли, панариции и фурункулы по-новому лечит. Как сейчас помню, назначит наш капитан Рахманов бальзам Вишневского или ихтиоловую мазь — всё само собой и проходит. А если какое осложнение, то скоренько отвезут солдатика в госпиталь и делу конец!
— Ох уж мне этот Рахманов! — сокрушённо вздохнула лаборантка Валя. — До самой пенсии не прощу! Он ведь, — перешла она на шёпот, — лабораторию начисто ограбил, самую большую колбу умыкнул. Только её и видели...
Действительно, раньше в лаборатории была двухлитровая колба, Валина гордость. Эта чудо-колба, оснащённая специальным змеевиком и маленькой электрической плиткой, использовалась для производства дистиллированной воды, в которой она заваривала зелёный чай. Лаборантка Валя утверждала, что начальник тыла любил пить чай, приготовленный на этой воде. Этой весной колба таинственным образом исчезла. Лаборантка Валя сразу же подумала на капитана, но он отпёрся. Тогда она написала жалобу в политотдел. Там жалобу не приняли, а над ней стали глумиться, обзывая бранным словом «сутяга». Тогда Валя подала жалобу в партийную комиссию и с нетерпением ждала её представителей.
— А теперь чай совершенно безвкусный, — продолжала сокрушаться лаборантка Валя. — Разве можно получить настоящую дистиллированную воду в чайнике из нержавейки? — И она ткнула пальцем в рифлёный бок металлического пасынка.
— Что твоя колба, — всхлипнула аптекарша Зина. — Он, ирод, чуть под растрату меня не подвёл. Весной попросил у меня ключи от склада, мол, чистый журнал возьму для записей. Я, дурёха, дала. На другой день пошла за мазью, гляжу — а десятилитровой бутыли со спиртом-то нет! Пришла к нему в кабинет, так и так, говорю, а он как цыкнет... Хорошо, что в районной аптеке свояк работает. Выручил. А то бы моментально уволили за растрату, — аптекарша Зина аккуратно промокнула салфеткой слезинки, грозящие смыть с ресниц иранскую тушь.
15.
Максимка встал чуть свет. Ещё с вечера он вознамерился перекрасить два ящика из-под какой-то аппаратуры, выклянченные у прапорщика на складе связи. Ящики были прочные, укреплённые металлическими уголками, но цвет и маркировка выдавали их происхождение. Поэтому доктор загодя припас зелёную нитроэмаль и трафарет — медицинский крест, вписанный в круг.
Ещё на факультете Максимка видел особо устроенные ящики-укладки, в которых перевозились имущество и медикаменты для полевого развертывания медицинского пункта. Ему требовалось минимум четыре ящика, но удалось достать только два. В одном он вознамерился устроить хирургическую, а в другом терапевтическую укладки. Свой замысел доктор изложил майору Шакурову, но тот либо не понял лейтенанта, либо был занят какими-то стратегическими мыслями. На повторное обращение: «Разрешите, товарищ майор?» — он махнул рукой, что Максимка расценил как одобрение и начал действовать.
Михалёв вдохновенно докрашивал второй ящик, размышляя о скорости высыхания краски и технологии изображения красного креста в белом круге при помощи трафарета. Он был так увлечён, что не сразу понял, чего от него хочет фельдшер. А тот звал его к телефону. Разговор со «сто пятым» был кратким: на шестнадцатой заставе больной, нужно разобраться и доставить его в санчасть.
Пока из автопарка выезжал санитарный автомобиль, Михалёв переговорил с замполитом заставы и доложил обстановку Шакурову.
— Товарищ майор, а если у бойца окажется острый живот, куда его прикажете эвакуировать? В госпиталь?
— У нас теперь свой дипломированный хирург имеется. Нечего зря жечь лимитный бензин. Вези пациента в отряд. Мы теперь сами с усами!
Поездка заняла меньше часа. Больного встречал Шакуров, облачённый в хирургический халат и докторскую шапочку.
— Ну? — спросил он Михалёва.
— Аппендицит, товарищ майор!
— На операционный стол, — последовала команда начальника.
Персонал санчасти старался в поте лица. Валя брала у больного кровь, Рахманов измерял артериальное давление, Шакуров осматривал живот, Коринина измеряла температуру, Михалёв заполнял бланк истории болезни, Зина выдавала фельдшеру промедол, атропин и спирт. Все были при деле, и только Рустам Гумеров безмолвно наблюдал за происходящим, давая понять коллегам, что его слово последнее.
— Товарищ майор, — обратился Михалёв, — какой диагноз записать?
— Пишите острый гнойный аппендицит. Показана хирургическая операция под местной анестезией, — сказал своё веское слово хирург Рустам и ему никто не возразил.
— Большой хирург — большой разрез, — изрёк Рустам и наискось вспорол брюшную стенку. Из раны вывалилась кишка с поперечными перетяжками. Очки у Максимки полезли на лоб, но возвращать их на место, не было времени: из раны фонтанчиком брызнула кровь, и он принялся перевязывать сосуды.
— Нашёл! — воскликнул Рустам и взмахнул скальпелем.
— Минуточку, — остановил его порыв Максимка, — я не всё перевязал... А вот теперь можно. Отсекайте!
В ту же минуту зажим с червеобразным отростком полетел в лоток...
Из операционной Рустам вышел героем. Его поздравил Шакуров, а следом Рахманов, Коринина, Валя и Зина. Фельдшеры подходили строевым шагом...
В чайнике-пасынке из нержавейки кипела вода. В термостате румянились сухарики. На донышках фаянсовых пиал танцевали лучи полуденного солнца. В сахарнице «под хрусталь» дремали брусочки пастилы. В пузатенькой колбочке, на дне которой издохла мандариновая корочка, ждал своей очереди неестественно золотистый медицинский спирт.
— Рустам Ибрагимович, как прошла операция? — спросила Зина. — Я так за вас волновалась, так волновалась!
— Расскажите, ведь в нашей санчасти ещё никто и никогда не оперировал, — попросила лаборантка Валя.
— В клинике я подобную операцию делал за двадцать две минуты, а тут провозился сорок. Помощник ничего толком не умеет, даже сосуды перевязывать! Всё делал сам... Будь моя власть, я ему крючки держать не доверил! — хвастался Рустам, наслаждаясь чайком со спиртиком и солёными сухариками…
Максимка, никем не оценённый и ничем не напоенный, дорисовывал на своих ящиках красные медицинские кресты. Затем, придя домой, воткнул в сеть паяльник и углубился в путаницу проводов «цветомузыки», которую собирал уже месяц. В восемь часов пришёл в гости Андрей Звонарёв, ветеринарный врач и радиолюбитель. Они засели за обсуждение конструкции цветового экрана, после окрашивали электрические лампочки цапонлаком. Удовлетворённые результатом, они напились чаю и расстались до следующей встречи.
16.
Учебный нарушитель, проинструктированный «до слёз», в восемь часов подошёл к конеферме, находящейся вблизи пограничной зоны.
— Товарищ, где можно водички испить? — обратился он к сидящему на корточках парню и озабоченно осматривающему конское копыто.
Парень поднялся, повернулся к просителю и заключил его в объятия.
— Борат, чёртушка, рад тебя видеть! Что ты тут делаешь?
— Ай, дорогой, я тут по делу. Коня лечу. Совсем больной конь. Но ты молодец! Очень вовремя приехал, иначе бы мы разминулись. Я к директору совхоза собирался. Слушай, Володя, поехали ко мне в гости, а? Шашлык кушать будем, горный чай пить будем, музыку слушать будем!
— Не могу, Борат. Я на службе...
— На какой службе, дорогой? Служба подождёт. Не обижай друга, Володя. Едем!
— Я — учебный нарушитель, меня будут искать...
— Ты нарушитель — я добровольный помощник пограничников. Забираю тебя для выяснения личности с последующей передачей коменданту участка, — расхохотался ветеринарный доктор. — Если бы ты знал, как мне повезло!
— Почему?
— Разве ты не знаешь? За задержание нарушителя пограничного режима полагается награда. За тебя я получу знак «Отличник пограничных войск» или именные часы.
— Ну, если так, поехали...
Время в гостях пролетело незаметно. Про своё боевое задание Володя вспомнил только в сумерках и заволновался. Однако Борат успокоил, пообещав поутру доставить его «куда следует».
Слово своё он сдержал и в восемь часов утра привёз «нарушителя» в комендатуру. Перед комендантом участка был разыгран натуральный спектакль. Борат, сгущая краски и на ходу придумывая всяческие подробности, рассказал, как увидел у конефермы подозрительного субъекта, как следил и задержал. Володя помалкивал, искренне желая, чтобы его приятель непременно получил награду.
17.
В районе шла хлопкоуборочная кампания. На помощь колхозникам на поля вышли школьники и пограничники. В разгар страды на окраине хлопкового поля, где урожай собирали дети, прогремел взрыв и вспыхнул пожар.
Оперативный дежурный, передавший распоряжение начальника отряда, то ли сам не знал, что случилось, то ли просто не захотел говорить правду. Медикам он сообщил о пожаре в соседнем совхозе и просил сделать всё возможное, чтобы оказать помощь пострадавшим.
Место трагедии охранял наряд милиции, и доктора с медицинской сумкой на плече дальше кромки выжженного поля не пропустили. Он поинтересовался у блюстителя порядка, где находятся пострадавшие.
— Живых увезли в больницу, а остальные тут, — показал милицейский капитан на тела, накрытые брезентом. — Мальчишка, которого только что увезли на «скорой», говорил, что несколько детей убежали в кишлак. Ты, доктор, поезжай туда, может, кому-нибудь ещё требуется медицинская помощь…
У въезда в кишлак «санитарку» остановили ребятишки. Они окружили вышедшего из машины доктора и стали наперебой о чём-то кричать, прыгая и размахивая руками.
— Тихо! Всем тихо! — прервал их Ципля. — Говорите толком.
— Забыли! — крикнул черноголовый мальчишка с голубыми глазами.
Следом за ним закричали и запрыгали остальные. Времени на китайские церемонии не было. Ципля ловко ухватил голубоглазого предводителя за шиворот, вытащил из толпы и слегка встряхнул.
— Кого забыли? Говори толком!
— Его сестру, — голубоглазый указал на сопливого шкета.
— А остальные где?
— Всех увезли, дяденька пограничник, а её забыли!
— Дом показать можешь? — спросил Володя и после утвердительного кивка посадил голубоглазого атамана в кабину.
Нужный дом нашли скоро и, войдя во двор, увидели девочку-подростка. Её платьице из плотной полосатой ткани, разодранное во многих местах и оголявшее худенькие щиколотки, продолжало тлеть. Фельдшеры перевернули пострадавшую на спину и остолбенели: на ребёнка было страшно смотреть...
— Парни, она жива! — почему-то шёпотом сказал Ципля. — Саенко, вколи ей морфин, а ты, Захаров, обезболь кожу и накладывай мазевые повязки, а я займусь вливанием противошоковой жидкости.
Минут через десять фельдшер Саенко сообщил:
— Товарищ лейтенант, у девочки повысилось артериальное давление, а пульс перестал частить и наполняется!
— Кладите её на носилки и — в машину...
«Санитарка» мчится по шоссе. Радиатор рассекает горячий воздух, ноет резина колёс. Под брезентовым тентом автомобильного салона раскачиваются стеклянные флаконы с лекарствами, течёт по прозрачной трубке в вену ребёнка лечебная жидкость, под тоненькой смуглой кожей пульсирует сонная артерия.
— Как давление и пульс, Саенко?
— На прежних значениях, товарищ лейтенант!
— Следи! Измеряй каждую минуту...
— Как она с такими ожогами до дому добралась? — спросил Захаров. — От поля до кишлака, почитай, километра два будет. А она совсем дитя!
— По спидометру полтора, — вклинился водитель.
— Врачами подобные случаи хорошо изучены, — глубокомысленно изрёк Ципля. — У человека в состоянии аффекта, мобилизуются скрытые резервы организма, и он может многое, на что в повседневной обстановке совершенно не способен. Вот, скажем, на войне...
— Товарищ лейтенант, а дивчина-то глаза открыла! Видите, видите?
— Это благоприятный прогностический признак, — констатировал Володя.
— Значит, довезём? Значит, будет жить?..
18.
Южное лето постепенно умирало. Листва на деревьях набухла от излишка алкалоидов, лягушки перестали квакать, а их детки-головастики распрощались с тиной искусственных водоёмов и устремились на простор, сотнями погибая под колёсами автомобилей. Шустрые змеёныши, вылупившиеся из яиц, расползлись по пустыне. Глупые маленькие ёжики, пренебрегая опасностью, отправились на первую охоту за насекомыми. Офицерские жены солили, варили, засахаривали на зиму плоды и травы, а их мужья и рыцари готовились к строевому смотру. Рустам тоже готовился — с помощью своего земляка каптенармуса.
О дате смотра известили заранее, но пока Рустам получал положенное офицеру вещевое довольствие, пока прикидывал, с какой стороны подступиться к «оборудованию» мундира и шинели, прошло недели две. До смотра оставались только суббота и воскресенье. Однако земляк заверил, что всё сделает в лучшем виде и не подвёл. Рустам оглядел своё отражение в метровом зеркале и остался доволен. Всё было идеально: сапоги начищены до блеска и заглажены в мелкую гармошку, бляха парадного ремня сияет, словно золотая, козырёк фуражки и тулья подтянуты, погоны обшиты белым кантом, а звёздочки отполированы.
«Не ишак кишлачный, а настоящий офицер! — подумал Рустам, отдавая честь своему зеркальному двойнику. — Таким и на людях показаться не стыдно!»
Капитан Рахманов, капитанша Коринина и лейтенант Михалёв, затянутые в парадные мундиры, давненько томились в кабинете майора Шакурова. Вскоре явился хозяин, заполнив грузным телом остававшееся пространство. Парадный, хорошо отглаженный китель очень удачно скрывал брюшко сорокалетнего майора, а два ряда медалей красноречиво подчёркивали его заслуги. Он снял фуражку, вытер платком идеально круглую лысину и обвёл взглядом стоящих навытяжку подчинённых. Алые щёки майора с мириадами проступающих сквозь кожу синих волосяных луковиц свидетельствовали, что он уже где-то слегка причастился и настроение у него приподнятое. Чуть погодя в дверном проёме возник лейтенант Гумеров, блистая опереточным мундиром.
— Мать твою! Где взял-то? — вопросил начальник довольного доктора.
— Сам старался, товарищ майор! — прищёлкнул каблуками Гумеров.
— Не напрягайся, лейтенант! Вольно! Иди, переоденься в халат: будешь сегодня дежурным по санчасти. Понял?
— А строевой смотр, товарищ майор?
— Мы на тебя, клоун ты наш, уже насмотрелись!
Капитан Коринина противно хихикнула, а капитан Рахманов стал шумно сморкаться. Лейтенант Михалёв, покинувший кабинет следом за посрамлённым хирургом, объяснил ему на ходу, что в пограничных войсках гусарская форма не в почёте. «У нас даже демобилизованные в рантики-кантики и сапожки-гармошки не рядятся. Запомни, зелёная душа требует особого уважения к военной форме!»
19.
Циплю неожиданно вызвали к начальнику политотдела отряда. Филатов, рано начавший седеть полковник, читал за рабочим столом и правил красным карандашом какой-то документ.
Происходил он из семьи учителя, преподававшего естественные науки в российской глубинке. Филатову, провинциальному пареньку, призванному в войска по партийному набору, пришлось много поработать над собою, прежде чем стать помощником по комсомолу, затем получить должность инструктора политотдела. После окончания академии он рассчитывал на генеральскую должность, но, по капризу судьбы, снова оказался в пограничном отряде. Филатов не пал духом и продолжал считать делом своей жизни службу непосредственно на границе. А ещё он был убеждён, что зелёная фуражка — это не просто элемент формы одежды, отличающий пограничников от других родов войск, а душа часового Отечества, символ его чести, доблести и готовности до последнего вздоха защищать рубежи Родины. Эту фуражку он носил круглый год, не меняя её зимой на положенную полковничью каракулевую папаху.
— Рассказывайте, товарищ лейтенант, — Филатов поднял глаза на Циплю.
— В санчасти без происшествий, товарищ полковник!
— Так ли? На вас тут, понимаете ли, жалуются, а вы докладываете — без происшествий. Разве это по-комсомольски?
Ципля густо покраснел и опустил голову. В эту минуту он разительно напоминал студента, «заплывшего» на экзамене. А Филатов продолжал:
— Чего краснеете-то, как красна девица? Отвечайте честно: провалами памяти не страдаете?
— Никак нет, товарищ полковник!
— А кто, позвольте вас спросить, доставил пострадавшего ребёнка в больницу и отказался назвать свою фамилию? В дядю Стёпу до сих пор играете? Почему я должен главному врачу больницы сообщать имя неизвестного героя?
— Извините. Так вышло, товарищ полковник...
— Впредь, товарищ лейтенант, помните: границу охраняет весь народ, и всё, что мы делаем для населения приграничной полосы, имеет политическую окраску. Ваши профессиональные действия выше всяких похвал и, как сказал главный врач районной больницы, от них напрямую зависел успех дальнейшего лечения ребёнка. Короче, представление начальником отряда уже подписано и заслуженную награду вам скоро вручат...
Знак «Отличник пограничных войск» I степени Ципле вручили в канун 60-летия Великой Октябрьской революции, на торжественном собрании в летнем клубе.
Доклад он слушал невнимательно — мешали комары. Володя нещадно колотил себя по щекам и шее, стряхивал раздавленных насекомых, вытирал платком окровавленные пальцы и пытался унять зуд, смачивая слюной места укусов. А ещё надоедали бабочки, кружащиеся в световом конусе электрической лампочки, висящей над его головой. С их крыльев сыпалась какая-то белая труха, въедающаяся в ткань мундира, отчего Володя к концу доклада стал похож на мукомола. Начальник штаба уже читал праздничный приказ, офицеры по очереди поднимались на сцену и получали награды, оркестр в их честь исполнял туш, а он продолжал самозабвенно давить кровососов и стряхивать их с кителя.
— Тебя! — толкнул его в бок сосед.
В президиуме Володя увидел начальника политотдела, стушевался и, поднимаясь на сцену, споткнулся о верхнюю ступеньку. Он покраснел, вяло пожал руку начальника отряда, прикрепившего на его китель знак, неуклюже повернулся кругом, просипел «Служу Советскому Союзу!» и совершенно расстроенный спустился на бетонную дорожку.
Возвращаться на место и слушать праздничный концерт доморощенной и совхозной самодеятельности Володе не хотелось: ему хуже горькой редьки надоели все насекомые вместе взятые.
— Доктор, — остановил его капитан с пушками в петлицах и красной повязкой на рукаве, — тебя срочно вызывают в санчасть: боец поранил ногу, кровища хлещет, как из барана…
На крыльце санчасти следов крови Володя не обнаружил, но рана подошвенной поверхности у бойца оказалась серьёзной и действительно сильно кровоточила. Володя извлёк из неё большой осколок стекла, поставил резиновый выпускник, наложил асептическую повязку и попросил фельдшера ввести внутримышечно противостолбнячную сыворотку и антибиотик.
Потом он тщательно вымыл руки и занялся лечением собственной искусанной физиономии, но закончить процедуру не успел, ибо увидел в зеркале сияющего Бората. На лацкане пиджака приятеля блестел рубиновыми гранями знак «Отличник пограничных войск».
20.
По прошествии семи дней Арсеньев окончательно убедился, что вкусные и питательные блюда, приготовленные исключительно на натуральном коровьем масле, — химера. Изо дня в день он наблюдал одну и ту же картину: Тамара с растрёпанными волосами, в замурзанном халатике валяется на солдатской койке и читает какой-то толстый журнал. Сергей не раз пытался пристыдить её, намекая на затрапезный вид, но она демонстративно отворачивалась к стене и, деланно всхлипывая, говорила, что муж её разлюбил, видит в ней только кухарку и прачку и не понимает её художественной натуры.
— Вот соберусь с мыслями, обзаведусь пишущей машинкой и сочиню толстенный роман, тогда послушаю, что ты скажешь!
— Всенепременно, напишешь. Но для творческого процесса нужно много аминокислот, разнообразных витаминов, прогулки на воздухе, физический труд и полноценный сон. Ты же кушаешь только алычу и черешню, давишь матрас, а по ночам вздыхаешь. При пагубном режиме ни романа, ни малюсенького рассказика тебе сочинить не удастся...
— Отстань! Иди, пользуй солдатские мозоли, коновал, — зарыдала Тамара и швырнула в него журнал «Нева», который, шурша страницами, шлёпнулся под стол.
В воскресенье Сергей занялся домашним хозяйством. Он выстирал бельё, сварил щи и накормил Тамару. Но пример не стал заразительным: в понедельник он снова обедал варёными яйцами и помидорами...
Тогда он отважился на отчаянный шаг — послал телеграмму в Томск.
21.
Сергей, нацепив лобный рефлектор, сосредоточенно разглядывал через ушную воронку барабанную перепонку больного. В амбулаторию неслышно вошёл Дёмин, оценил докторские манипуляции и спросил:
— Что с ухом?
— Гнойный отит, товарищ капитан.
— Снимай зеркало, я сам займусь. А ты дуй на проходную, там к тебе какая-то родственница приехала.
Антонина Тихоновна, любимая бабушка Тамары, в роскошном кремовом платье, соломенной шляпке с ажурной розовой лентой походила на генеральшу, минимум — на полковницу. Укрывшись пёстрым зонтиком от полуденного солнца, она степенно шествовала по тенистой аллейке. За ней семенил офицер со «змеями» на погонах и, подобно денщику старорежимного времени, волочил два огромных фибровых чемодана килограммов по сорок каждый.
— У Тамары, — говорил на ходу офицер-денщик, заискивающе заглядывая в глаза Антонины Тихоновны, — в больнице случилась крупная неприятность — умер ребёнок. Но она в том совершенно не виновата. Заведующая отнеслась к ней, молодому специалисту, просто по-свински. Оскорбила, довела до истерики... Мы посовещались и решили, что Тамаре лучше какое-то время побыть дома. Однако потрясение не прошло, а переродилось в сплин. Она так страдает, так страдает!
О еде всухомятку, опостылевших куриных яйцах, сваренных вкрутую, сморщенных помидорах, замурзанном бумазейном халатике, растрёпанном журнале «Нева» и будущем романе Сергей промолчал. После чая с пирожными, привезёнными из Сибири, он отправился на службу. В его отсутствие привезли троих пограничников с острым кишечным синдромом, весьма похожим на дизентерию. Пришлось заниматься пациентами допоздна.
Зная хватку Антонины Тихоновны, Сергей подозревал, что за время его отсутствия обязательно произойдут какие-то кардинальные перемены. Не знал только одного — к лучшему ли? Был бы Сергей курильщиком, то, прежде чем пойти домой, непременно выкурил бы десяток сигарет. Был бы поклонником Бахуса, обязательно выхлебал бы пару кружек пива с «прицепом». Но вредные привычки отсутствовали, и он возвращался со службы с чистым биохимическим фоном.
Чудеса начались у входной двери, проём которой закрывало васильковое драпри из явно дорогой ткани. У порога свернулся удавом цветастый плетёный коврик, красноречиво напоминающий о необходимости вытереть подошвы. Сергей снял ботинки, вошёл и огляделся. Неприглядные стены комнаты, с которыми он попрощался несколько часов назад, теперь были оклеены голубыми обоями. Вместо солдатской койки стоял диван, накрытый ворсистой коричневой накидкой. К стене, косясь на Сергея огромным глазом-зеркалом, прислонилась шифоньерка. Неподалёку от неё послушной ручной козочкой замер на тоненьких ножонках широкоэкранный телевизор. Сразу за кухонным проёмом, обрамлённым весёленькими газовыми занавесями, поселился белобокий холодильник. В центре комнаты царил слоноподобный стол, укутанный скатертью с мохнатыми кистями. На его столешнице-спине стояла музейного вида громадная ваза с цветами. Вокруг стола паслись три кресла с высокими спинками. Одно из них занимала Тамара. Великолепие её совершенной причёски подчёркивало новое платье из ткани с национальным рисунком. Слева от неё скучала стопка белой бумаги. Тамара грызла авторучку и задумчиво глядела на идеально выбеленный потолок. Из кухоньки доносились шипение и бульканье, стук ножа по разделочной доске и колокольный звон половника. Сергей взирал на мебельно-электронный зверинец, и ему чудилось, что он вовсе не на границе, а снова в Томске, в родовом гнезде Никитиных.
Разрумянившаяся подле плиты бабушка Тоня выплыла из кухоньки на волнах гастрономических запахов и, премило улыбаясь, пригласила внучат к столу.
— У нас, Серёженька, очень-очень скромный ужин: куриный бульон с гренками, котлеты по-киевски с белым соусом, спаржа, кофе по-турецки...
Через двадцать минут Сергей окончательно расправился с нежнейшей котлетой и, наслаждаясь ароматом турецкого кофе, рассыпался в изысканных благодарностях любимой супруге и несравненной Антонине Тихоновне.
— Как писали великие классики, — отозвалась бабушка Тоня, — в семье, этой ячейке развитого социализма, должны быть налажены достойные её членов бытовые условия, позволяющие им, не отвлекаясь на всякие мелочи, гармонично развиваться и с полной отдачей строить светлое будущее — коммунизм! Пока ты, Серёженька, пропадал в своей санчасти, я решила исключительно все вопросы. Комиссар пограничного отряда оказался премилым, внимательнейшим и политически образованным офицером. Представляешь, он понял меня с полуслова. Томочка с завтрашнего дня выходит на службу в библиотеку. Обедать вы будете вместе в офицерской столовой. Кормят там вполне прилично, я лично в том убедилась. На завтраки и ужины станете готовить себе лёгкие овощные закуски. Переедание в вашем положении крайне вредно, ибо материнство не за горами. Правда, с этим таинством, полагаю, годик-другой следует обождать. Томочка с сегодняшнего дня приступила к написанию кандидатской диссертации. Я подобрала ей политически актуальную тему — «Роль офицерской жены в условиях развитого социализма». Кстати, ваш комиссар тему одобрил и обещал всяческую помощь.
— Антонина Тихоновна, спасибо вам за участие в нашей судьбе! Я так рад, что Томочка будет работать в библиотеке, а самое главное — разрабатывать очень интересную, как мне кажется, тему, имеющую прикладное значение, на стыке сразу нескольких научных дисциплин — гинекологии, психиатрии и социологии...
Томочка, утопая в мягком кресле, сияла. Она с любовью глядела на бабушку, и чуть снисходительно на супруга, словно говоря: «Как вы ничтожны, Арсеньев! Стоило приехать несравненной бабуленьке, так всё волшебнейшим образом переменилось...» Сергей этот взгляд прочёл правильно и, наверное, впервые принял самостоятельное решение. Пусть половинчатое, но своё.
— Дорогая Антонина Тихоновна, милая Томочка, извините, но меня ждут в санчасти несколько тяжёлых больных. Я ведь отпросился только на ужин... — и он, церемонно раскланявшись с дамами, шагнул в чернильный мрак южной ночи.

22.
Воскресное дежурство лейтенанта Михалёва началось со срочного выезда на границу. На одной из застав при тушении совхозного сена три пограничника получили ожоги и отравление угарным газом.
Медицинская ситуация оказалась сложной. У двух бойцов был бред и выраженное возбуждение, покраснение кожи и тяжёлый конъюнктивит. Третий, самый лёгкий, только надсадно кашлял да нянчил обожжённую кисть. Бойцам с повышенной температурой доктор устроил влажное обёртывание, ввёл струйно в вену противосудорожное средство, затем капельно раствор глюкозы с новокаином и витаминами. Дождавшись противосудорожного действия лекарств, он разместил пострадавших в «санитарке» и выехал в окружной госпиталь. В дороге у одного из бойцов начал развиваться отёк лёгких. Пришлось вводить морфин, делать кровопускание и постоянно давать кислород. Парни, которые чувствовали себя более сносно, помогали доктору, как могли. То ли отравление оказалось не таким уж тяжёлым, то ли лечение было начато своевременно, только состояние пациента улучшилось, и Максимка довёз его до госпиталя вполне благополучно.
Шаров пожурил юного коллегу, сказав, что в такой ситуации надлежало доставить пострадавших в участковую больницу и вызвать туда госпитальных специалистов, но в итоге похвалил: «Молодец. Всё сделал по науке!»
Воскресенье. Полночь. Врачебные назначения давным-давно выполнены, и пациенты переданы на попечение Морфея. Дежурный врач лейтенант Михалёв ещё раз прошёлся по палатам, чутко вслушиваясь в дыхание спящих пациентов, и вернулся в ординаторскую. Из старенького дипломата, служащего Максимке верой и правдой со студенческих лет, он извлёк толстую тетрадь-дневник в добротном коленкоровом переплёте сапфирового цвета и удобно устроился в кресле. Идею завести дневник он заимствовал у своего деда Александра Ивановича Михалёва, который скрупулёзно вёл записи с первого курса университета. В дневнике деда скопились записи клинических наблюдений, бытовые подробности и литературные сочинения. На склоне жизни — Александру Ивановичу исполнилось восемьдесят лет — он принялся за мемуары. Максимке сочинять мемуары не приспело, он вознамерился написать повесть или рассказ об учёбе на факультете и сегодня решил освежить кое-какие воспоминания. Итак, устроившись в кресле, Максимка раскрыл дневник на страницах, посвящённых тем памятным дням.
«2 июня. Сдавал экзамен по военно-медицинской подготовке, к которому совершенно не готовился: лень замучила. Вытянул билет. Первый вопрос — организационно-штатная структура механизированной дивизии стран НАТО, второй — медицинское обеспечение мотострелкового батальона в наступлении. Приятель подсунул мне какую-то заумную схему и лукаво подмигнул. Её заглавие игнорировал, но весьма скрупулёзно скопировал, один к одному, все квадратики и треугольники, вписал в них названия и ровненько, по линейке, соединил между собой. Наступление мотострелкового батальона обеспечил самым наилучшим образом — посредством медико-санитарного батальона. Расчёты показали, что на одного бойца приходится по одному медицинскому работнику. Скажем, получил боец ранение или отравление каким-нибудь газом, а медик тут как тут, и никаких санитарных потерь! Довольный собою, я сдал исписанные листы экзаменатору и пошёл гулять по берегу Камы. Не сомневаясь в отличном балле, я был потрясён, увидев в экзаменационной ведомости каллиграфически выведенную двойку — итог моей развесёлой студенческой жизни! На следующий день меня вызвал заместитель начальника военной кафедры и строго спросил:
— Надеюсь, студенту Михалёву известны правила, заведённые на военной кафедре? Не сдал экзамен — послужи два года в армии, — напомнил майор с мотострелковыми эмблемами в петлицах. — Однако существует два варианта, позволяющие исправить создавшееся положение. Первый — всё лето скоблить, белить, красить, мыть помещения на кафедре и изготовить пару-тройку стендов. Тогда начальник кафедры учтёт проявленное двоечником служебное рвение и откорректирует оценку, что маловероятно. Второй — просить начальника кафедры ходатайствовать перед ректором института о переводе на военно-медицинский факультет — сибирскую кузницу военных врачей. Завтра заседает кафедральный совет, на котором будет рассматриваться успеваемость студентов. Есть шанс, что ваше прошение о переводе, если такое воспоследует, рассмотрят положительно. Только советую не распускать нюни, полковник этого терпеть не может...
Потрясённый предложением майора, я, словно сомнамбула, забрёл в парк у оперного театра, уселся на лавочку и закрыл лицо ладонями. Сколько времени просидел — не помню, только из оцепенения вывела меня какая-то сердобольная старушка.
— На экзамене срезался, касатик? Ну-ну, бывает. Потрудишься летом над конспектами и учебниками, а по осени получишь переэкзаменовку или возьмёшь академический отпуск — перейдёшь, как в наше время говаривали, в ранг вечного студента, — съехидничала бабуся, видимо, глубоко разбирающаяся в тонкостях студенческих неудач.
Вечный студент — потрясающая перспектива! Всё, прощай, первоклассная клиника, мечта о торакальной хирургии, диссертации, фундаментальной научной работе. Выход один: пойти на Камский мост, прыгнуть вниз головой и утопиться. Нет, лучше броситься под колёса проходящего поезда... Стоп. А как же Лизавета? Нет, это не вариант. Пусть она два года подождёт, а я за это время закончу бурсу, получу должность в каком-нибудь заштатном полковом лазарете, подготовлюсь, поступлю в академию, а потом достигну медицинских высот!
25 августа. Нас, четверых студентов-неудачников, провожают в далёкий Томск. Поезд почему-то опаздывает уже на несколько часов. Родители волнуются. Они постоянно надоедают диспетчеру, спрашивают, требуют, но толкового ответа не получают. Конечно же, больше других страдает мой сын. Его уже давно пора кормить и сменить пелёнки, но Лизавета ни в какую не хочет пойти в «комнату матери и ребёнка» — боится не успеть попрощаться со мной...
Наконец прибывает долгожданный «Москва — Владивосток». Начинается посадочная суета. Чей-то папа ищет потерянный чемодан, заплаканная мама другого студента суёт своему чаду кулёчек с бабушкиными пирожками, ротозей П. никак не может найти пакет, набитый бутылками с минеральной водой, купленной вскладчину... Посадка окончена. Проводник закрыл тамбурные двери. Простучали колёса на стрелках, скрылся за поворотом циферблат двухметровых часов на фронтоне железнодорожного вокзала Пермь II...
29 августа. От станции до дубовых дверей факультета нас провожает почтенного вида бородатый дед, обутый в валенки с резиновыми галошами. Он поклянчил у ротозея П. мелочь, и тот дал. Дед сноровисто заскочил в магазин и вернулся с бутылкой дешёвого портвейна. Отпив изрядный глоток, он повеселел и, видя, что мы никуда не спешим, принялся излагать историю города и заведения, в котором нам предстоит обучаться долгих два года:
— До революции там, — он махнул в сторону факультетского здания, — помещалась обитель. Монашки проживали на полном пансионе. Уже перед самой войной устроили казармы артиллерийского или какого ещё училища. Ну а как фашист-то напал, да пошли в Томск эшелоны с ранеными — устроили туточки госпиталь, а при нём кладбище. Другой, мужской монастырь, стоял на том берегу Томи. Старательные монахи прорыли под рекой подземный ход и навещали денно и нощно монахинь для совершения совместных молений. Мы тот подземный ход долго разыскивали, особенно перед самой войной, да так и не нашли. А ещё до революции на берегу Томи, на семи ветрах, стоял трактир купца первой гильдии Калашникова, падкого на золото и самоцветы. Завлечёт он старателя, накормит, напоит, в номера отведёт, оберёт, да и зарежет. Зарежет, а труп-то в подвал скинет. А туда воды из реки напустит, рыбы — и того... В революцию, значится, трактир по кирпичику растащили, а из подвала скелетов вынули видимо-невидимо! Такие-то дела, сынки. Будьте любезны, подайте ещё на бутылочку...
2 сентября. Наш учебный взвод получал обмундирование, а сие достойно внимания. В ожидании этого таинства будущие слушатели отдыхали. Кто просто валялся в койке, листая затёртый детектив, кто писал первое послание любимой, а обжора Н. поглощал копчёное сало, заедая его корейской капустой.
— Товарищи слушатели, на выход! — командует бравый старшина. На нём идеально подогнанная полевая форма, свежий подворотничок, сапоги зеркально-блестящие, пилотка надета с особым шиком. Ему хорошо, он служил фельдшером в учебном полку. Словом, дока и наш будущий отец-командир.
— Веселей, служивые, а то хромовых сапог не достанется! А вам, как тебя, Арсеньев, особое приглашение требуется?
— Товарищ старшина, я уже получил, — лопочет Арсеньев, прижимая к груди амуницию, укутанную в плащ-палатку.
— Ну и прохиндей! — давясь капустными листьями, восхищается Н.
— Прекратить разговорчики! — командует старшина.
Каптёрка в подвальном этаже. В ней всё насквозь пропиталось запахами обмундирования, шинельного сукна, портянок, кирзы, ваксы и нафталина вкупе с карболкой. Худосочный прапорщик, небрежно швыряющий на прилавок амуницию, по-моему, пахнет аналогично. Как только ему не противно... Я кое-как заворачиваю в плащ-палатку обмундирование, пытаюсь поднять свёрток, но роняю, собираю вещички и по ступенькам, истёртым ногами моих предшественников, выбираюсь из подвала.
— Эй, военный, сапоги забыл! — кричит мне прапорщик и метко посылает их в распахнутую дверь.
В спальном помещении в неумелых пальцах слушателей зажаты швейные иглы, на их кончиках вспыхивают искорки сибирского солнца, заглядывающего в трёхметровые окна, трещат рвущиеся нитки, прыгают по полу медные пуговицы и эмблемы. Все трудятся до седьмого пота, пришивая погоны и петлицы, а обжора Н., забравшись с ногами в койку, доедает листья корейской капусты.
— Товарищи слушатели, — снова явился бравый старшина, — построение через тридцать минут. Поторапливайтесь, а то получите по наряду вне очереди!
Слава Богу, с подворотничком справился. Надел бриджи и затянул их ремнём где-то на уровне подмышек. Курточка тоже явно великовата: из рукавов пальцев не видно!
— Зимой руки зябнуть не станут! — подначивает Володька Ципля.
— И тебе зимой не будет холодно, — парирую я. — Ты в бриджи можешь запросто две перовые подушки засунуть — даже старшина не заметит!
Потом нас ведут на плац и строят повзводно. Перед строем дефилирует непомерно толстый мужик в военной форме, но без знаков различия.
— Я старший ефрейтор в отставке, — заявляет он, затормозив напротив нашего взвода. — Кто не станет уважать ефрейтора Капуру, тому на факультете жизнь покажется не слаще квашеной капусты!
Он подходит к правофланговому, пристально рассматривает его гульфик и удовлетворённо чмокает губами: «Гарный хлопец. Этаких девчата шибко любят...»
2 января. К новогоднему празднику готовился основательно. Чистил и отглаживал мундир, даже притачал новенькие погоны. Танцевать — моя страсть, но пока наряжался, всех студенток педагогического института уже ангажировали. За колонной усмотрел изящную девушку невысокого росточка с кротким взглядом, принаряженную в чёрную плисовую юбочку с белой кофточкой, и пригласил её на танец. Протанцевали раз, другой, третий — чувствую, девушке нравится, а мне тем более. Всё расчудесно, только как-то не по правилам. Другие пары руками за талии или шеи держатся, а эта положила в начале первого танца руки на погоны и не отпускает. Держится, словно за поручни в трамвае...
Кончился вечер. Слушатели шестого курса пошли провожать своих подруг, а нам, пятикурсникам, в целях профилактики переутомления курсовой «папа» скомандовал отбой. Пришёл я в спальное помещение, рассупонился и забрался в койку. Поутру ищу свой китель — нет его в комнате, и всё тут. Выхожу в коридор, а он, лично-собственный, висит в простенке и дневальный его охраняет. Рядом курсовой «папа» стоит и, ехидно улыбаясь, потирает руки.
— Ваш китель, товарищ слушатель?
— Мой, — сознался я.
— А что, мил-человек, с погонами-то случилось? Почему они ниже петлиц болтаются?
Вокруг стоят слушатели нашего взвода и давятся от смеха.
— Нитки, наверное, полопались, товарищ майор! — говорю я и пожимаю плечами.
— Полопались?.. Вы в курсе, с кем вчера на балу хоровод водили?
— С Катей, студенткой пединститута, товарищ майор.
— Где же вы, товарищ слушатель, её подцепили?
— За колонной...
— Так вот знайте: никакая она не Катя и вовсе не студентка. Дамочку эту самую звать-величать Дашка Безденежная по прозвищу Селёдка. Ночная бабочка она, путана... Скольких сынков загубила... — курсовой смахнул волосатой пятернёй набежавшую слезу. — Тебе повезло... А чтобы моя информация в твоей дурной голове закрепилась, собирайся-ка в краткосрочную командировку...
Отсидел я на гауптвахте трое суток и стал на курсе знаменитым. Увидит, скажем, меня в коридоре курсовой, премило улыбнётся и ласково так спросит:
— Что это у тебя, слушатель Михалёв, под носом черно?
— Усами решил обзавестись, товарищ майор!
— Шагом марш бриться! После зайдёшь — одеколоном опрыскаю...»
Максимка спрятал дневник, вышел на крыльцо санчасти, закурил и провёл указательным пальцем по идеально гладкой верхней губе...
Светает. Скоро он пойдёт снимать пробу в солдатской и позавтракает в офицерской столовой. В девять — врачебная конференция. Придётся отчитаться за воскресное дежурство, особенно за бойцов, которые отравились угарным газом. Врежет же ему майор Шакуров! Ну и пусть, парня-то спасли. Звонил в госпиталь — сказали, мол, твой пострадавший идёт направку. К тому же ночью оперировал. Конечно, глоточный абсцесс ― штука опасная, но я справился. Сейчас у больного температура в норме, горло не болит и рот открывается! Всё, время вышло, пора отправляться на кухню...
23.
Незаметно пролетел год. Мириады песчинок с бархана на бархан перенёс трудяга-ветер, дважды расцветали и увядали маки, подросли на сочных весенних травах коньки-стригунки, нагуляли тяжёлые курдюки молоденькие барашки. Даже снегопад прошёл в мае, когда пустыня, подобно восточной красавице, была уже наряжена в великолепнейшее платье из зелёной листвы и благоухала белыми и розовыми цветами.
Много воды утекло за год... По-разному сложились судьбы однокашников: Михалёва перевели в окружной госпиталь, Арсеньев оставил военное поприще, а Циплю назначили начальником медицинской службы пограничного отряда.
24.
Проводы доктора Михалёва готовили всей санчастью. Лаборантка Валя и аптекарша Зина пекли плюшки-ватрушки, капитан Рахманов отправился в колхоз к родственнику за фруктами, Рустаму поручили приобрести памятный подарок, а Корининой — сервировать стол. Майор же Шакуров лично направился в Ашхабад за шампанским. В рентгеновском кабинете накрыли стол. Хотя он железный, но заметно прогнулся под изобилием фруктов, плова, плюшек и напитков. Каждый сказал Максимке тёплые слова напутствия, а Шакуров, по поручению коллектива, вручил модную чеканку «Красавица Востока».
Поздним вечером Михалёвых проводили на железнодорожную станцию...
Поезд «Ашхабад-Душанбе» прибыл утром, но, несмотря на ранний час, в городе ощущалась невыносимая духота и только возле фонтана на привокзальной площади разливалась живительная прохлада.
Троллейбус, в который сели Михалёвы, тащился с черепашьей скоростью, и Максимке казалось, что они приедут в госпиталь только к вечеру. Он удивлённо глядел на фасады зданий и витрины магазинов, обрамлённые зеленью деревьев, небесно-голубую гладь озера и белоснежные горы, упирающиеся в поднебесье. За время службы в захолустье он отвык от городской суеты и даже её побаивался. Наконец троллейбус свернул с оживлённой магистрали, и пред взором Максимки явились привычные картины: арыки, глиняные заборы, домики, укрытые зеленью. Остановка оказалась невдалеке от тёмно-зелёных ворот с красными звёздами на створках. Взглянув на табличку с номером войсковой части, он уверенно открыл двери проходной и очутился в раю, в котором ему предстояло прослужить долгие годы...
Задолго до приезда Михалёва госпитальные врачи начали готовиться к экспедиции. Им надлежало испытать новую методику ускоренной акклиматизации пограничников к необычным условиям службы на Памире. Максимку включили в состав группы в качестве «мальчика за всё». Придя домой, он объявил Лизавете:
— Меня направляют в высокогорную экспедицию. Нужно срочно запастись торбасами, триконями, ледорубом, мотком репшнура с карабинами, шлямбурами и кошками. Не помешало б обзавестись ингалятором и адаптогеном, — доконал он Лизавету мудрёными названиями, которые и ему были в диковинку.
Они составили подробный список и решили, что в воскресенье отправятся по магазинам и закупят необходимое снаряжение. Этот список Максимка показал Юрке — знатоку функциональной диагностики и гор Памира. Откровенное ржание коллеги продолжалось несколько минут.
— Максимка, трикони и ингалятор не пригодятся, а адаптогеном называют медицинский спирт! Прочти монографию Ван Лира и не мудрствуй лукаво...
Максимка так и поступил. Когда пришло время отправляться в экспедицию, он, теоретически подкованный, мог обходиться без кошки и триконей. Расставаясь, Максимка пообещал скрупулёзно записывать свои наблюдения и по возвращении ознакомить Лизавету с высокогорными приключениями, если таковые случатся. Но ничего заслуживающего внимания в записках Максимки не оказалось.
«1 июля. Наша экспедиция прибыла в город Ош поздним вечером. Наскоро поужинав, врачи приступили к распаковке научного багажа. Мне поручили достать из ящиков диагностические аппараты. Девчонки-лаборантки, расположившиеся по соседству, с возгласами радости извлекали из пакетов с древесными опилками целенькие конические пробирки, пипетки и всякие колбочки и охали над разбитой посудой. Далеко за полночь, после устранения мелких технических неувязок, мы рапортовали руководителю экспедиции о готовности к исследованиям.
2 июля. Мне препоручили медикаментозную подготовку добровольцев, которых поднимут в горы на головокружительную высоту. Даю им пилюли, делаю инъекции витаминов. Видимо, на большее я не способен...
9 июля. Получили на складе тулупы, шапки-ушанки, валенки и стёганые брюки... Завтра поднимаемся в горы. Прощай, Ош!
10 июля. Выехали рано поутру. За перевалом Чигирчик сделали короткую остановку в кишлаке Гульча. Потом наша машина несколько часов вползала по многочисленным серпантинам на Талдык. Во время спуска с перевала у меня появилось головокружение и жуткая тошнота. Каждый поворот за скальный выступ казался последним, и я с ужасом представлял, как падаю в бездонную пропасть. Но всё преходяще... Мы благополучно добрались до посёлка Сары-Таш, где обедали, но без аппетита. После короткого отдыха путешествие возобновилось. Нашим взорам открылась бескрайняя Алайская долина, уже покрытая первым снегом. Затем начался долгий подъём на перевал Кзыларт, издревле считающийся воротами Памира. Мой страх куда-то исчез, рассеялся внутренний туман, унялась противная дрожь, и я с детским любопытством взирал на вишнёво-красные скалы и далёкую вершину горы-семитысячника, как бы парящую над грядой тёмно-синих облаков, дремлющих вокруг её склонов.
После пологого спуска с перевала взору открылось мрачное плоскогорье, обрамлённое скальными кряжами гор. За окошками машины мелькали унылые безжизненные галечники и песчаные гряды — вернейшие признаки высокогорной пустыни Маркасну. Как утверждают знатоки, в песках долины Смерти сокрыты тайны исчезновения бесчисленных караванов и смельчаков-первопроходцев.
Наконец, впереди забрезжила тёмно-синяя кайма Каракуля. Пока мы ехали к Чёрному озеру, солнечный диск закрыли горные вершины. Всё потонуло в чернильно-чёрной мгле, и лишь фары автомобиля выкраивали своими лучами-ножницами конусы окружающего пейзажа. В кромешной тьме мы спустились в долину Мускола и вскоре подъехали к пограничной заставе.
— Коллеги, вы находитесь на высоте четыре тысячи двести метров над уровнем моря, — оповестил нас руководитель экспедиции. — Советую не делать резких движений и дышать размеренно...
Я же дышал как кролик, сердечко трепыхалось, а руки и ноги казались свинцовыми. Юрка, сипя в ухо, напомнил про адаптоген... Почти незамедлительно в темноте кабины заскрипел колпачок армейской фляжки, и в мои губы уткнулась мензурка, от которой исходил сладковатый запах спирта... Через какое-то время сердце вернулось на место, и я попросил у Юрки сигарету.
12 июля. Врачи обследуют добровольцев, а я снова не у дел...
15 июля. Сегодня руководитель нашей экспедиции объявил выходной. Мы посовещались накоротке и решили прогуляться по долине Мускола, но не просто так, а обязательно добыть «золотой корень» — растение, подобное женьшеню. Вблизи тракта его искать бесполезно — проезжающие всё выдрали, как говорится, с корнями. Мы бодренько зашагали в сторону границы, куда местному населению дорога заказана. Идём ходко, несмотря на гипоксию и солидное зимнее облачение (шапки-ушанки и тулупы). Яркое солнце палит нещадно. Если полчасика постоять нагишом, то кожа прогорит до костей. Разряжённый воздух холодный, в нём нечему нагреваться, кислорода-то вполовину от нормы! Идём, стараясь на солнце не глядеть, ибо можно получить ожог сетчатки. Смотрим под ноги, ищем «корень». Издали его не видно потому, что стебля нет, только несколько мясистых листьев лежат на каменистой почве, а меж ними фиолетовый цветок, лепестки которого тоже солидной толщины. Вообще-то тут все растения лишены стебля, зато цветы у них синие или фиолетово-синие вследствие избытка солнечной радиации. Так мы бродим часа два или три, но ничего не находим — мест его произрастания не знаем. Возле самой границы горная речка и по её берегам буйная растительность, но подойти ближе не можем — сопредельная территория. Несолоно хлебавши, возвращаемся на заставу. Её начальник на рассвете выезжал на охоту и вернулся с добычей. Он предлагает нам свежее мясо горного козла. Мы решаем стряпать пельмени и стряпаем. Закладываем их в воду, которая кипит, но почему-то не варит. Ждём, ждём, когда они, как положено, всплывут, но, увы. Достаём как есть. Тесто льнёт к зубам, но мы поглощаем «деликатес» с волчьим аппетитом. В сумерках отправляемся в баню и два часа хлещемся настоящими берёзовыми вениками, привезёнными замполитом с Урала и предоставленным нам, гостям.
18 июля. Вернулись в Ош. Завтра все члены экспедиции летят в Душанбе самолётом, а я, словно прокажённый, еду поездом, сопровождая экспедиционное имущество. За что такая несправедливость?»
25.
Однако оставим Максимку с его амбициями и казённым имуществом в купе поезда, отметив при этом, что его скромную роль в экспедиции оценили и другой поезд уже везёт мешок с секретной почтой, а в нём путёвка, согласно которой лейтенант Михалёв командируется в академию. Пусть он едет на встречу со своим счастьем, а мы расскажем о трагедии, разыгравшейся в захолустном пограничном отряде, в котором несёт службу лейтенант Арсеньев...
Тамара Арсеньева находилась в интересном положении, но кроме лёгкой пигментации на скулах, которую вполне можно было отнести на счёт нежнейшего загара, других признаков будущего материнства читатели библиотеки не замечали.
Всю первую половину беременности Тамара была активна и деятельна. В ней проснулся организаторский талант. Она готовила тематические выставки книг и литературные вечера, устраивала в содружестве с жёнами офицеров концерты художественной самодеятельности, читала колхозницам лекции по акушерству и гигиене детского возраста, а вечерами самозабвенно трудилась над кандидатской диссертацией, актуальной для жён пограничников.
С Сергеем они помирились, но их роли поменялись. Арсеньев в неслужебное время исполнял обязанности домохозяйки: готовил полезные блюда, стирал, мыл полы, ходил по магазинам. По вечерам, в сумерках, он выгуливал супругу, а по воскресеньям сопровождал её на рынок.
Врач женской консультации, регулярно осматривающая Тамару, уверяла Сергея в нормальном протекании беременности, правильном развитии плода и просила супруга не волноваться понапрасну.
Медицинская деятельность Сергея проходила спокойно и однообразно. Он не совершил никаких подвигов на врачебном поприще и занимался исключительно профилактикой. То ли участок границы был спокойным, то ли Антонина Тихоновна так основательно повлияла на командование отряда, что доктора долгое время не загружали службой. Однако лимит был исчерпан, и Арсеньева командировали за молодым пополнением в качестве врача воинского эшелона. Он поручил заботы о Тамаре её подруге, матери очаровательных двойняшек, и отбыл в Харьков.
Литерный поезд, увозивший на границу призывников, двигался строго по железнодорожному графику, без всяких приключений. Но одно всё ж случилось. Глубокой ночью, где-то между Ростовом и Куйбышевом, лейтенанта Арсеньева пробудили ото сна... Взяв медицинскую сумку, он пошёл следом за провожатым. В одном из вагонов Арсеньев обнаружил полураздетую проводницу, перед которой призывник делал замысловатые гипнотические пассы. Зрители гроздьями свисали с полок, вожделенно следя за действом. Арсеньев, плохо усвоивший в своё время лекции выдающегося томского психиатра, глазел вместе со всеми. Примчался начальник эшелона, вкатил сомнамбуле увесистую оплеуху и увёл в командирский вагон. Доктору достался гипнотизёр, которого он всю оставшуюся дорогу содержал в купе-изоляторе, изучая его суггестивные способности...
Вернувшись из командировки, Сергей нашёл Тамару совершенно больной, и он даже не сразу узнал свою прежнюю девочку-куколку. За какие-то две недели её лицо стало одутловатым и покрылось коричневыми пятнами.
— Что с тобой?
— Уже несколько дней меня мучает постоянная одышка и эта противная рвота. А ещё очень сильно болит голова, просто раскалывается, и я почти ничего не вижу. Вокруг сплошной туман и розовые круги перед глазами...
— Где же твоя подруга? Почему она не вызвала «скорую помощь»?
Ответить Тамара не успела: у неё начались судороги, захрипело в груди, и она потеряла сознание. Сергей метался по комнате, хватаясь то за телефонную трубку, то за шприц, безуспешно пытаясь попасть в вену и впрыснуть магнезию.
Наконец приехала «скорая помощь», но у фельдшера противосудорожного лекарства не оказалось. Еле живую Тамару привезли в участковую больницу, но в приёмном покое нужные медикаменты тоже отсутствовали. Дежурный врач послал машину за провизором и реаниматологом, однако Тамара их не дождалась...
Судебно-медицинскую экспертизу запланировали проводить в больничном морге. Сергей решил пойти туда и на месте разобраться в причинах смерти жены, так как винил в летальном исходе, прежде всего, бестолковых врачей районной больницы. Он даже заподозрил преднамеренный характер убийства, поводом к которому явилась месть за гибель ребёнка при родах, которые принимала Тамара. Ночь напролёт Сергей штудировал учебник по акушерству, в частности, главу об эклампсии — тяжёлом токсикозе второй половины беременности, для которого характерна внезапная потеря сознания и судороги, а запоздалое лечение обычно малоэффективно.
Окончательно уверившись в преднамеренном неоказании медицинской помощи, Сергей ранним утром занял позицию на задворках районной больницы, где стояло здание морга. Спустя минут двадцать после прихода патологоанатома Сергей облачился в медицинский халат и подобно сомнамбуле вошёл в здание. Ни слова не говоря, он подошёл к прозекторскому столу, посмотрел на внутренние органы, выложенные на манипуляционный столик, заглянул в полость вскрытого черепа покойной супруги и грохнулся на бетонный пол...
Сознание к Сергею вернулось в реанимации республиканской больницы. Он взирал на мерцающие экраны аппаратов, напряжённые лица реаниматологов и не понимал, где находится. В результате психической травмы он утратил память и полагал себя слушателем медицинского факультета, находящимся в отпуске. Ни сослуживцы по пограничному отряду, ни документы и фотографии, ни родители, приехавшие из далёкого сибирского посёлка, как ни старались, не смогли помочь Сергею обрести утраченную память. Изо дня в день он с отрешённым взором лежал в койке, ни на что не реагируя. О чём он думал? Возможно, вспоминал дни счастья, прожитые с Тамарой? А может быть, понял, что он повинен в её смерти, потому что не смог попасть в вену и впрыснуть раствор магнезии? Кто знает... В одну из ночей он распорол себе вены на запястьях, но его спасли и перевели на лечение в психиатрическую больницу.
26.
В санчасти пограничного отряда, которой руководил старший лейтенант Ципля, имелись три достопримечательности: аквариум с рыбками, лимон арий с лимонами и металлическая дверь, за которой находился склад имущества.
Рыбки проживали в аквариуме-бассейне, который лет двадцать назад, как утверждают старожилы, выложил из красного кирпича боец-пограничник родом из Кунгура. Со временем имя умельца забылось, кирпичи покрылись мхом, а на дне аквариума выросли кудрявые водоросли, укрывающие рыбок от ярких солнечных лучей и любопытных взглядов.
Парник, устроенный по всем правилам «лимонных» наук, находился под неусыпным надзором врача-стоматолога. Никто не знал, какой урожай фруктов, покрытых жёлто-охряной кожицей, снимал «мичуринец» за долгое азиатское лето, ибо это составляло коммерческую тайну. Впрочем, хозяин экзотического парника слыл добряком и раздавал плоды своих трудов всем желающим.
Если с рыбками и лимонами всё обстояло просто и ясно, то со складом — наоборот. Что скрывалось за его металлической дверью с кривыми буквами «НЗ», выведенными неумелой рукой зелёной масляной краской, никто толком не знал, даже молоденькая заведующая аптекой. На вопрос нового начальника она, пожав плечиками, сказала, что там хранится неприкосновенный запас медикаментов, перевязочных средств и имущество, предназначенное на военное время. Циплю ответ удовлетворил, и он более про этот склад не вспоминал.
Вообще-то Ципля во врачебных кругах слыл «оригиналом». Например, по его глубочайшему убеждению гнойник любых размеров и локализации допустимо вскрывать нестерильными хирургическими инструментами...
Действительно, у хирургов есть правило, предписывающее обязательное вскрытие гнойника, но не подразумевающее применение «грязного» скальпеля. Однако Ципля как разумел, так и делал. Когда ему кто-либо из коллег напоминал о канонах асептики и антисептики, он с апломбом заявлял: «Ничего страшного — микробом больше, микробом меньше. Там, где есть гной — церемониям не место!» Вероятно, после таких высказываний Листер намеревался восстать из гробницы и устроить трёпку бестолковому медику. Но, к великому сожалению, воспитательный момент не свершался лишь по той простой причине, что прах основоположника асептики покоится на далёких берегах туманного Альбиона.
Ежели сказать откровенно, то Ципля слыл парнем весёлым и добрым, поэтому на медицинские «наезды» коллег реагировал совершенно спокойно, как удав.
В тот год в отряде служил ещё один оригинал — повар санчасти. Каким-то образом он прознал, что за металлической дверью с лаконичной надписью «НЗ» хранятся индивидуальные медицинские аптечки, содержащие наркотики. Как ему удалось совладать с амбарным замком, можно только догадываться. Но факт есть факт: повар стал регулярно забираться в медицинское хранилище, извлекать из аптечек шприцы-тюбики и колоть промедол внутримышечно. Через какое-то время он поделился своим секретом с писарем продовольственной службы, у которого получал накладные на продукты для больных. Писарь, чуть-чуть поколебавшись, согласился составить компанию. Кололись они перед отбоем, а использованные шприцы-тюбики заполняли водой и клали в соответствующие гнезда медицинских аптечек, не забывая восстанавливать целостность пломбы на ящике. Вскоре они утратили чувство меры, и их настигла расплата...
Ранним утром в санчасть примчался изрядно вспотевший дневальный и, превозмогая одышку, доложил Ципле о бойцах, находящихся в бессознательном состоянии. Ципля бегать не любил, но пришлось. С тяжёлой врачебной укладкой он преодолел стометровку, отделяющую санчасть от казармы, в рекордно короткий срок. Прибыв на место происшествия и, глянув на пострадавших, он подумал об отравлении, но после обнаружения на коже рук и ног красных точек, его мнение кардинально изменилось. «Это AIDS, — внутренне содрогаясь, прошептал Ципля. — Это, несомненно, он!» Пред его внутренним взором высветился текст секретной телеграммы, в которой сообщалось о новом заболевании, именуемом за рубежом AIDS, а по-русски СПИД, и приводилось краткое описание характерных признаков.
Пострадавших увезли в реанимацию районной больницы, а Ципля решил позвонить старшему медицинскому начальнику, чтобы доложить о выявлении двух случаев «новейшего заболевания». Но его опередил товарищ из особого отдела, обнаруживший под подушкой одного из отравленных пригоршню пустых шприцев-тюбиков с надписью «Промедол». Он снял трубку телефона засекреченной связи и изложил руководству суть происшествия. Прокуратура завела уголовное дело, а в отряд выехала компетентная комиссия, в состав которой ввели психиатра.
Психиатр принялся за дело профессионально: расспросил, с пристрастием постучал неврологическим молоточком по коленям и повара и писаря, проверил наличие у них хоботкового и кремастерного рефлексов и заодно остроту зрения и слуха. Покончив с рутинными исследованиями, он перешёл к творчеству, сиречь подсчёту «дырок» от инъекций на их коже, но вскоре уразумел тщетность занятия. Красные точки, во множестве покрывавшие бёдра любителей кайфа, почему-то никак не поддавались подсчёту. Доктору начало чудиться, что они переползают с места на место, то сливаются в одно огромное красное пятно, то разбредаются, словно коровы по пастбищу. «Эта чертовщина меня скоро уморит, — подумал психиатр. — Пора принимать радикальные меры!» Он извлёк из кейса бутылочку бриллиантовой зелени и принялся за дело. Каждую точечку, взятую им на учёт, он мазал зелёнкой, воображая, будто накрывает её крышечкой или пришпиливает кнопочкой. Увлёкшись этим процессом, психиатр не заметил, как стал произносить вслух то, о чём думает: «Попалась, крошка. Теперь не сбежишь, теперь ты точно не сбежишь!»
А в это время члены компетентной комиссии отомкнули замок и отворили металлическую дверь. Мрачное чрево склада, основательно затянутое мириадами паутинных нитей, оказалось заполнено ящиками и коробками под самые стропила. На внутренней поверхности двери и кое-где на стенах гнездилась зелёненькая плесень, а сразу за порогом произрастала чахоточная поганка с широкой шляпкой, цвет которой напоминал лицо то ли висельника, то ли утопленника.
Бойцам, выделенным в качестве грузчиков, пришлось изрядно попотеть, низвергая чахоточную поганку и разрубая произведения «паутинных» искусств. Наконец «процесс пошёл». Воины принялись выносить коробки, мешки и ящики, члены комиссии ревизовали их содержимое, сверяясь с секретной ведомостью. Наконец дошла очередь до матерчатых сумок внушительных размеров с красным крестом в белом круге и буквами РККА на клапанах. В их заплесневелых чревах догнивали скатки бинтов, в многочисленных кармашках покоились проржавевшие хирургические инструменты и пожухлые бухты кровеостанавливающих жгутов, а на донышках причудливых пузырьков серели остатки каких-то порошков. Открыв очередную сумку, председатель комиссии извлёк нечто резиновое с лямками и блюдцеобразными иллюминаторами. Воззрившись на Циплю, он грозно вопросил:
— Доктор, а что это?..
— Лошадиный противогаз, — бесстрастно доложил Ципля.
— Мальчишка! В твоём положении надобно стоять смирно и помалкивать, а ты, наглец, вздумал насмехаться над заслуженным офицером! Нет, твоё место не здесь, а в участковой больничке. Не сомневайся, я об этом позабочусь лично!
И он позаботился...

© Завирохин В.А. // Пянджский меридиан. — М.: Издательский дом «Граница», 2003. — С. 3-110. ISBN 5-86436-329-4


Мне нравится:
0
Поделиться

Количество просмотров: 25
Количество комментариев: 0
Метки: Зелёная душа, повесть, приключения, коллеги
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Повесть
Опубликовано: 08.06.2021
Свидетельство о публикации: №1210608120151




00

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1
1