Чтобы связаться с «Maxim», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
MaximMaxim
Заходил 2 дня назад

Наследники демиургов. Главы одиннадцатая - восемнадцатая

Глава одиннадцатая, в которой княжича Даниила обуревают чудные сновидения

Княжич, доведённый до умопомрачения напевами светящихся значков, видением низвергающейся планеты, вкрадчивым голосом учёнейшего кота, жутким обликом муравья и нудным разноцветьем «мёртвых» домов, уселся на замшелый камень и принялся ждать возвращения Ксаверия.
Утреннее солнце, освободившееся из лунного плена, воссияло на небе, даря всему живому тепло. Княжич прислонился к каменной стене и смежил вежды. Чародейство, сотворённое минувшим днём дедом Весёлкой, развеяло серое облачко забвения, окутывавшее мозг отрока, и ожившие воспоминания хлынули неудержимым потоком из дремлющего подсознания. Он, как наяву, увидел Настю в домотканом сарафане и венке из полевых цветов, стоящей на берегу, и услышал печальный её голос: «Ты уплывёшь в чужедальний край, а я останусь одинёшенька, и некому несчастную сиротинушку приголубить…»
Заплаканное личико Насти, сменил строгий лик батюшки: «Княжескую честь береги как зеницу ока, — слышит он строгое отцовское наставление. — Воеводу Фёдора за родного отца почитать изволь, дружину не обделяй, казну попусту не растрачивай. Приплывёшь в Булгар, разыщи в торговой слободе купца Асадука, поклонись и грамоту мою передай. Он конями, припасами да надёжным проводником снабдит. Даю тебе в дорогу камень-лазурит, память о матушке, безвременно усопшей, кой чудом от покражи сохранился. Береги сей самоцвет пуще всего. Не ровён час, оборонит он тебя, дитятко, от сглазу или погибели неминучей!»
Вдругорядь пригрезится ему батюшка в чёрной накидке, застёгнутой у ворота аметистовой запонкой, восседающий на коне в окружении ближних стольников, а пред ним Феодор, выслушивающий княжеский наказ. Батюшка простирает правую длань в сторону восходящего солнца; воевода кланяется в пояс и, придерживая меч, спешит к ладье. «Лебедь» отчаливает, дружинники налегают на вёсла, выгребают на стремнину Клязьмы и поднимают трепетное ветрило. Жёны и девы машут им вслед белыми платочками. Настенька стоит подле князя и, держась за стремя его коня, плачет навзрыд. Сердце Даниила сжимает зелёная тоска, на глаза навёртываются слёзы жалости, однако он, запрокинув голову, не позволяет им катиться по пылающим ланитам.
Чуток погодя, Даниил видит себя на корме плывущего «Лебедя». Над ним реют паруса, раздуваемые попутным ветром, журчит за бортом вода, плещутся в ней рыбы, а в синем небе кружат белокрылые чайки и кричат на своём птичьем языке. Слышатся в их голосах что-то недоброе, пугающее, навевающее чёрную кручину. Затем багровое солнце скрывается за окоёмом. На фиолетовом небе вспыхивают мириады звёзд. Молодой месяц неспешно плывёт по небу в серебряной ладье, озаряя мертвенным светом гладь реки и тихий омут у отлогого берега. Перед его удивлённым взором возникает нагая русалка. Она расчёсывает изумрудные власы золотым гребнем, ласкает тугие перси перстами и ангельским голоском поёт сладострастную песнь. Даниил, зачарованный ею, оставляет дружину у пылающего костра и спешит на зов. Русалка овивает его власами, душит и тащит в бездонную пучину…
Вот он видит себя лежащим навзничь. Солнечные лучи слепят опухшие глаза, раскалённый докрасна ошейник нестерпимо жжёт. Над ним склоняется бородатый чужеземец, срывает с его пояса калиту, достаёт из неё грамоту, читает, щерит пасть в ядовитой ухмылке и лопочет, коверкая слова: «Однако знатная птичка попалась в мои силки. За тебя, русский князь, запрошу шапку серебра, коня и сбрую, а не получу, то посажу на кол, намазанный бараньим жиром! Погляди на нечестивца, обманувшего повелителя...» Даниил кое-как поворачивает голову, видит корчащегося на колу дона Корпускулуса, и кровь стынет в его жилах. Он кричит, срывая голос, и просыпается...
Полуденное солнце нещадно палило. В берёзовой рощице безумолчно трещала сорока-сплетница. Из земляной норы вылез Ксаверий. Он стряхнул с задних лап налипший мусор, расправил усы передними лапами, поглядел на княжича тёмно-зелёными глазищами и глубокомысленно изрёк:
— Я прочёл твои безрадостные мысли и возмущён изуверской казнью иноземного звездочёта, хотя он заслуживал жестокого наказания за прошлые прегрешения, ибо покусился на святыни гипогеев, — заявил кот. — Но у нас в Этолии умерщвляли неугодных благородным способом. Им предлагали осушить серебряный кубок наполненный вином с растворённым в нём соком цветков цикуты.
— К вашему сведению, магистра астрологии из Магриба величали дон Корпускулус, — сказал Даниил. — Он, во время плавания, рассказывал мне о мироздании, утверждая, будто наша планета круглая, наподобие шара, и что не солнце плывёт по небу, а она и прочие планеты вращаются вокруг него. Так-де записано в трактате Аристарха Самосского, список коего ему удалось разыскать в богатейшей библиотеке халифа из Кордова. Также он объяснял мне порядок небесного движения Луны, Венеры, Марса, Юпитера и всех двенадцати созвездий Зодиака, по которым ориентируются мореходы, плывя по океанам, чтобы не заблудиться на их беспредельных просторах и вовремя достичь желаемых материков.
— Твои познания тешат мою учёность, — промяукал Ксаверия. — Но, обладая даром отгадывания чужих мыслей, хочу спросить о камне-самоцвете, мысль о котором ни днём ни ночью не даёт тебе покоя. Покажи мне этот камень, и ты избавишься от грёз, навевающих горестные воспоминания.
Даниил вынул из калиты лазурит, засиявший в ярких лучах солнца. Ксаверий прижал лапы к груди, склонил усатую мордочку и подобострастно промяукал:
— Досточтимый княжич, я догадывался о том, что ты далёкий потомок демиургов, а сейчас убедился в этом окончательно! Но где ты взял любимый лазурит великого мастера Гипоглоссуса?
— Он принадлежал моей матушке княгине Анфии, ныне покойной...
Кот схватился обеими лапами за сердце, закатил тёмно-зелёные глаза и простонал, словно старец на смертном одре:
— Моя повелительница, почему покинула солнечный край и удалилась в мир призраков? Горе мне и моим учёным котятам! — возопил он и, поддев лапой пригоршню пыли принялся посыпать голову...

Глава двенадцатая, в которой повествуется о Камень-озере, поле Чёрных Столбов
и пантеоне знаменитейших учёных Этолии

— Василий, более нет мочи! — взмолился Ксенофонт.
— Только настойчивость и ежедневные упражнения позволят овладеть боевым мастерством, — напомнил сотник прописную истину. — Погляди на Даниила, он после серии схваток продолжает рубить мечом ивовые прутья. А ты скис, словно вчерашнее молоко в крынке!
— Не хочу на мечах биться, желаю стрелять из арбалета.
— Вольному воля. Стреляй, а мне пора на службу собираться. Иду в дозор на Каму, — Василий воткнул деревянный меч промеж булыжников и степенно направился в сторону княжеских хором.
Даниил истово размахивал мечом, пот струился по челу и меж лопаток, красная рубаха побурела. Он возомнил себя отважным витязем, заступником необъятных земель Руси Великой, вступившим в смертельную схватку с ненавистными завоевателями. Листья на ивовой веточке, которые он срубал искуснейшим образом, представлялись ему головами ворогов. Наконец он ссёк их все, в душе радуясь, что воображаемые номады разбиты и приспела пора пировать и петь осанну восхитительной Виктории.
Умиротворённый княжич лёг на землю, раскинув руки, устремил ясные очи в бездонную голубизну небосвода и улыбнулся сонму пригожих мыслей, нахлынувших в буйную головушку...
«Никак, запалился, — подумал Ксенофонт, подбежав к приятелю и склонившись над ним. — Хорошо б ему лицо живой водой окропить, да под рукой нет. Отнесу горемычного до матушки Дорофеи, она немочь прогонит», — решил он, приподнимая княжича за плечи.
— Отстань. Я земную силушку в члены вбираю. Аль не видишь?
— Мне показалось, как будто умаялся ты до соломенной немочи и вознамерился отправиться в тартарары. Мекаю, подхвачу тебя на закорки и скоренько отнесу к нашей знахарке, дабы отпоила мёртвой и живой водой.
— Если тебе силушку деть некуда, отнеси меня на речку, — рассмеялся Даниил. — Страсть как хочется смыть воображаемую вражью кровищу и праведный пот, а после вволю поплавать в чистой воде!
— В реке вода холодная. Пойдём на Камень-озеро, там — благодать!
Друзья миновали ворота города, охраняемые недремлющей стражей, и вступили на торную дорогу, мощённую истёртыми каменными плитами. По правую сторону простиралось взгорье, густо поросшее можжевельником и вереском, по левую сторону в широкой травянистой лощине синела водная гладь реки, а за нею до самого окоёма раскинулась вековечная тайга. На склоне лощины тут и там вздымались остроконечные гранитные глыбы, напоминающие издали когти неведомого чудовища.
Дорога в этот час оказалась пустынной. Отрокам повстречался только одинокий воин, спешащий по какой-то надобности, и повозка, схожая с римской колесницей. Бородатый седок в чёрной накидке, отороченной мехом, погоняющий гнедого коня, показался Даниилу знакомым, но он не придал сему факту никакого значения, ибо, вышагивая подле Ксенофонта, размышлял об озере со странным названием. Ему представился исполинский камень-валун, омываемый зелёной водой, на котором резвятся молоденькие русалочки, заманивающие обольстительной наготой доверчивых юношей и увлекающие в пучину. Потом он вообразил погибельную трясину — вотчину болотного царя и кикиморы, раскинувшуюся вокруг, а за нею непроходимую таёжную чащобу — поместье лешего, по ночам кричащего то филином, то волком. От поганых мыслей Даниилу расхотелось купаться, но княжеская гордость не позволила ему сознаться в суеверном страхе и просить приятеля поворотить вспять.
Тем временем приятели свернули с торной дороги на узенькую тропку и углубились в заросли можжевельника. Ксенофонт мимоходом срывал с кустиков спелые фиолетовые ягодки и отправлял их в рот. Даниил, глядя на приятеля, рискнул попробовать странный плод, но, ощутив на языке нечто терпкое, сморщился и выплюнул. Ксенофонт с сожалением поглядел на княжича, хотел сказать, что они вельми целебные, а он неженка и бестолочь, но деликатно промолчал.
Наконец тропинка вывела приятелей на пригорок, поросший пушистым мшаником, за которым открылся вид на самое обыкновенное озеро. Даниил, поначалу вообразивший чёрт знает что, был глубоко разочарован, ибо ни камня с русалками, ни болота с кикиморой, ни леса с лешим не узрел.
— Ты сказывал про Камень-озеро, а это заурядная лужа!
— Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала, — обиделся Ксенофонт. — Озеро не простое, а термальное, — щегольнул боярский отрок своими познаниями, — зимой незамерзающее, ибо демиурги создали озёрную чашу из завсегда горячих камней! Не веришь? — Даниил что-то невразумительно хмыкнул. — Зимой над озером стелется туман, прибрежная трава покрыта пушистым инеем, на ветвях деревьев щетинятся белоснежные иголки, вдоль уреза серебрится прозрачный лёд. Скользишь по нему нагими ступнями, и икры судорога сводит. Бултыхнёшься в воду, а она тёплая-претёплая, словно парное молоко. Немного погодя разольётся по членам благодать, да такая сладостная, что из воды выходить не хочется!
Даниил с сомнением воспринял восторги приятеля но, погрузившись в солёную и чуть светящуюся воду, ощутил необычайную лёгкость в теле, а глухая боль, гнездившаяся между лопаток, — память о ранении отравленной стрелой — исчезла. Привыкший подолгу плавать в Клязьме, в тёплых водах озера он утратил чувство времени и расстояния, к тому же его влекло нечто неведомое, сокрытое в центре водоёма. Ему оставалось проплыть два-три десятка саженей, но внезапно пробудившееся шестое чувство предвестило опасность, и он моментально повернул вспять, то и дело оглядываясь. Там, куда княжич безотчётно стремился и откуда сознательно пытался отплыть как можно дальше, лихорадочно работая руками и ногами, взбух громадный ультрамариновый пузырь, который вскоре с грохотом лопнул, и горячая волна накрыла княжича с головой. Кое-как выбравшись на берег, Даниил опустился на чёрный песок и троекратно осенился крестным знамением.
— Ксеня, что это было?
— Пар и воды кипящего подземного источника, которые вырываются из недр по восьми раз за сутки. Если б ты не оберёгся и очутился внутри раскалённого пузыря, то моментально сварился, словно рак в казане!
Княжич устремил на боярского отрока убийственный взгляд и молвил:
— Знал-таки и не предупредил! А ещё другом называешься...
— Даня, князь Лютослав батюшке повелеть изволил: «Непременно испытай княжича. Пусть он проявит свои сверхчеловеческие способности, чем засвидетельствует родство с демиургами. В происходящие события не вмешивайся и не помогай сему отроку, ни при каких обстоятельствах...»
— И наказал сварить меня заживо.
— Нет-нет. Это батюшка велел пойти купаться в озере и уверил меня, что с тобой ничего плохого не случится. Княжич-де всенепременно избежит опасности, ибо неосознанно владеет волшебным даром. Ты-де поможешь его способности проявиться в полную силу. После таковых аргументов я... — но завершить оправдание воспрепятствовала девушка, внезапно появившаяся на берегу.
— Зачем припожаловала, Ярослава? — удивился боярский отрок.
— Меня матушка Дорофея прислала, — молвила она, сконфуженно взирая на обнажённых юношей. — Ей сова Ведьмака нашептала, будто бы княжич водой обварился. Матушка дала мне скляницу с чудодейственным бальзамом и велела поспешать на выручку. Подставляй-ка, Даниил, спину, а то мне ноне недосуг — дел всяческих хоть отбавляй!
Стойко перенеся ведовскую экзекуцию, княжич облачился, и, охая, словно старый старик, поплёлся за Ксенофонтом, который как ни в чём не бывало, неспешно восходил на холм, поросший бурым мшаником.
Обида на всех и вся надрывала душу Даниила. Ему казалось, что князь Лютослав, которого он в глаза не видел, желает его неминучей погибели, а за что — только Диавол знает. Набольший боярин Доброслав, глянувшийся ему с первой встречи, измыслил злокозненное испытание, которое чуть-чуть не завершилось путешествием к праотцам, а друг Ксенофонт совершил подлое предательство. В довершение княжичу пришлось вдругорядь выказаться нагишом перед красавицей Ярославой... В конце концов, среди мрачных мыслей, теснившихся в голове, явилась одна светлая: «Как бы то ни было, но приближение опасности я почувствовал. То был не просто страх, а ощущение чего-то враждебного, кое сходствовало с чёрным облаком, намеревавшимся поглотить моё естество с ручками-ножками. Предчувствие не обмануло, и я счастливо избежал погибели. А посему Лютослав оказался трижды прав, заподозрив скрытый дар предвиденья, доставшийся мне в наследство от демиургов. Если б Ксеня заранее предупредил о грозящей опасности, то я бы ни за какие коврижки не отважился заплывать на середину озера, а лишь поплескался возле бережка в тёпленькой водичке и не познал бы о моей необыкновенной способности. Значит, Ксеня меня не предавал, а напротив, будучи уверен в полной безопасности, помог обнаружиться моему таланту!» Сия радостная мысль благотворно повлияла на захолонувшее сердце, и оно оттаяло, подобно замёрзшему побегу под лучами вешнего солнышка.
Даниил догнал приятеля и, положив руку на его плечо, молвил:
— Ксеня, винюсь: я дурно о тебе подумал...
— Даня, я не в обиде и в доказательство того поведу твою милость в гости к моей маменьке полакомиться её вкуснейшей стряпнёй. Представь, я голоден, как волк лютой зимой, да и тебе после купанья в горячей водичке нужно основательно подкрепиться! — рассмеялся боярский отрок.
Приятели миновали гряду холмов, одинаковых словно близнецы, простирающихся вдоль дальнего берега озера, и вышли к овальному полю, лишённому растительности. Его рубеж окаймляли столбы, высеченные из чёрного гранита и расставленные дотошным геометром через одинаковые промежутки. В центре престранной колоннады возвышалась белокаменная пирамида, увенчанная восьмигранным шпилем и блестящим блюдцем, на вид схожим с огромным рыцарским щитом. Даниил припомнил, что похожий, но меньших размеров, венчает главную башню княжеского терема. Вдруг ему захотелось разглядеть блюдцеобразный щит с близкого расстояния, и он потянул Ксенофонта за рукав.
— Нам заходить на поле Чёрных Столбов строжайше запрещено, — не на шутку испугался боярский отрок и свернул на тропку, вьющуюся снаружи диковинного сооружения.
— Почему?
Ксенофонт поднял увесистый булыжник и бросил в сторону пирамиды. Раздался негромкий хлопок, и камень превратился в пылевое облачко. С ближнего столба вспорхнула потревоженная ворона, пересекла погибельное пространство и, как ни в чём не бывало, уселась на кончике шпиля.
— Вельми необычно, — прошептал Ксенофонт. — Прошлой зимой туда заскочил заяц — сам видал — и лопнул, словно мыльный пузырь!
Даниил, не вняв предостережению и, беспрепятственно пройдя между каменных столбов, приблизился к пирамиде, провёл ладонью по шершавой грани, погрозил кулаком чёрной вороне и вернулся на тропинку.
— Зайцу нельзя — мне можно, потому что он зверушка, а я — человек!
— Дурака зрю издалека! — прокаркала ворона и, расправив крылья, полетела восвояси.
Даниил моментально снарядил арбалет и натянул тетиву.
— Не вздумай стрелять! — истошно завопил Ксенофонт. — Иначе она пожалуется Лютославу. Давай-ка унесём отсюда ноги подобру-поздорову!
Приятели бросились бежать во всю прыть и, в два счёта достигнув обочины проезжей дороги, ведущей от города на посад, уселись отдышаться на каменную скамью. Оба ощутили приступ волчьего голода и напрочь позабыли о поле Чёрных Столбов и говорящей вороне.
— Ксеня, ты случайно не ведаешь, кто нам повстречался по пути на озеро? — спросил княжич.
— Знаю. Боярин Мирослав, вечор возвратившийся из-за моря дальнего. Батюшка сказывал, он-де знаменитый алхимик, разыскивающий утерянную формулу эликсира, коим пользовались учёнейшие люди для трансмутации домашних и диких зверушек. К нынешнему времени мутанты почти все повымерли, а сохранившиеся — одичали или основательно поглупели и перестали приносить пользу людям. Но князь Лютослав строго-настрого воспретил охотиться в ближних лесах, ибо в них ещё водятся жалкие остатки отчасти разумных зверей и птиц, вроде той вороны, которую ты намеревался подстрелить...
— Мне Ксаверий рассказывал, — перебил приятеля Даниил, — будто в стародавнее время мирмидоны обладали разумом, но после Вселенского катаклизма основательно поглупели. Я ничуть не сомневаюсь, что лошадь, собака и кошка — животные неглупые. Они приносили и приносят пользу человеку, но, скажи, какой прок может быть от суетливых муравьёв и птиц?
— Ученейшие люди каждую тварь наделили особыми способностями. Мирмидоны заменяли им слуг, совы сторожили жилища, сороки разносили вести во все концы света, коты были сказителями, а собаки служили помощниками в житейских делах. Батюшка сказывал, мол, разыщет боярин Мирослав формулу чудодейственного эликсира, и люди сызнова обретут верных помощников!
— Ксеня, мне кажется, будто я прежде встречал этого алхимика...
— Даня, у тебя стало нарождаться буйное воображение, кое демиургам не присуще.
— Наверное, я обознался...
Лучи полуденного солнца вызолотили осеннюю листву, и ягоды на рябинах сверкали, словно рубиновые капли крови. Неутомимые кузнечики играли на своих скрипицах бесконечную мелодию, трещали хитиновыми крыльями стрекозы, порхали над увядающими цветками иван-чая бабочки-огнёвки, оглушительно стрекотала сорока, оповещая лесных обитателей об опасности. Тут же из подлеска выскочил заяц-русак и стремглав пересёк дорогу в нескольких шагах от приятелей.
— Придётся пойти в обход, иначе удачи нам не будет, — молвил отчасти суеверный Ксенофонт.
Приятели свернули на неприметную тропинку и углубились в лес.
— Ксеня, там, за елями, кто-то прячется.
— Это пантеон. Мне князь Лютослав о нём много рассказывал.
Взору Даниила открылось дивное зрелище: между берёзок и осинок стояли обветшалые мраморные статуи. У одних отсутствовали головы и торсы, у других не было рук, а от третьих сохранились лишь постаменты. Зато уцелевшие изваяния поразили божественной грациозностью. Статные мужи в изящных тогах держали в руках замысловатые инструменты или футляры с каменными свитками папируса. Нагие девы с миловидными ликами, стройные ноги коих обвивали необычные растения с малюсенькими чёрными цветками, прижимали к груди младенцев или маленькие лиры. Подле статуи благообразного старца помещался гранитный кот, стоящий на задних лапах, у другого на плече восседала большая птица с загнутым клювом и приподнятыми крыльями, а третьего, закутанного в хитон из мрамора, позеленевшего от неумолимого времени и непогод, окружала шестёрка муравьёв, таращащих глаза-фасетки.
— Неужели они здесь погребены? — удивился княжич.
— Нет. Ушедших из жизни этолийцев сжигали, а прах помещали в бронзовые сосуды и вмуровывали в основания постаментов.
— Ты меня неверно понял. Я спрашивал о коте и муравьях.
— Даня, ты в своём уме или как? Да будет тебе известно, подле статуй демиургов помещены сотворённые ими разумные организмы! Запомни, этот наимудрейший этолиец Сапиенс создал первого мыслящего кота, а тот, в хитоне, великий Канис Люпус, вывел породу разумных мирмидонов!
— Из какого материала демиурги мастерили своих монстров? Неужели, подобно Прометею, лепили из глины и вдыхали душу в непросохшие тела?
— Не знаю.
— А что сделала эта дева? — княжич указал на статую с младенцем о двух головах. Одна из голов помещалась на обычном месте, а другая голова выглядывала из глубины неестественно расширенного торса.
— Метресса Поппея, создавая модель человека гениальнейшего, в чём-то ошиблась и разрешилась от бремени ужасающим уродцем, наделённым нечеловеческим разумом. Про него мне рассказал князь Лютослав.
— Ксеня, почему на постаментах нет никаких пояснительных надписей и имён почивших в Бозе великих и учёнейших этолийцев?
— Князь Лютослав сказывал, мол, тогда эпитафии не имели никакого значения, ибо демиурги жили по тысяче лет и знали всё друг о друге.
— На этом свете таких долгожителей быть не могло! — воскликнул Даниил, указывая на статую мадонны с двуглавым младенцем. — Взгляни на изваяние этой метрессы-неудачницы, и тебе станет ясно, что она оставила бренный мир совершенно юным созданием!
— Ксеня, ещё в молодости сия тщеславная дева пожелала увековечить собственную персону в граните и завещала после кончины поместить амфору со своим прахом в основание прижизненно сотворённого памятника. Поппея почила в Бозе в девятьсот сорок годков, будучи согбенной старицей. Форум Великих Магистров, учтя её колоссальные заслуги перед демосом, повелел установить в пантеоне ту самую статую, изваянную за пятьсот лет до её биологической смерти.
— Ксеня, а что сотворил вон тот дородный князь, восседающий на троне под сенью великолепной ротонды?
— Даня, это великий и учёнейший этолиец Гиппокрит Евпатридский, обнаруживший в горах Рифея подземные галереи, ставшие основанием для возведения города Гипогеон. Сказывают, в сём городе множество всяческих чудес, которые ревностно охраняет наш князь-батюшка, не позволяя глянуть на них даже одним глазком!
— Озёрами живой и мёртвой воды тоже его открытие?
— Да, — вздохнул Ксенофонт. — Но нам туда дорога заказана...
— Тогда продолжим осмотр пантеона.
— Даня, меня воротит от вида великих демиургов и их произведений. Пойдём поскорее к моей маменьке, ибо она нас не дождётся до ночи.

Глава тринадцатая, из которой становится известно о кознях кота учёнейшего

Кот Ксаверий вальяжно шествовал по едва приметной тропинке, петляющей между корней могучих сосен, и чутко вслушивался в лесную разноголосицу. Пенье пичужек, укрывающихся в листве деревьев, его не интересовало. Он давным-давно миновал тот возраст, в котором глупые коты влезают на деревья в надежде поймать пернатую дичь и полакомиться ею. Кузнечиками он тоже давненько не промышлял, а от грибного привкуса лесных мышей его нестерпимо тошнило. Последние лет десять он обожал лакомиться мясом кротов. Нет, не мускулами и потрохами, а только парной печенью. Дивный вкус этого органа был бесподобен, к тому же он содержал множество целебных соков, архи необходимых для престарелого кошачьего организма.
Наконец чуткий слух Ксаверия уловил долгожданный звук, издаваемый кротовыми лапами при рытье подземного хода. Кот замер, опустился на передние лапы и тихохонько стал приближаться к источнику звука. Впереди зашевелилась трава, земля вспучилась и из неё высунулась слепая мордочка преглупого крота-землеройки. Учёнейший кот ловко сцапал трепещущую добычу, затупившимися когтями разорвал на кротовом брюшке бархатистую шкурку, извлёк печень, сунул в пасть и блаженно сощурил глаза. Поток питательных соков влился в желудок, проник в кровь, омыл головной мозг, доставляя его чувствительным зонам долгожданное блаженство.
Спустя какое-то время Ксаверий пришёл в чувство, умыл испачканную мордочку, расправил взъерошенную шёрстку на грудке и хвосте, потянулся, хрустя подагрическими суставами, и продолжил прерванное путешествие.
Войдя с чёрного хода в свой кабинет, Ксаверий облачился в пурпурную мантию, утвердил между ушей с сивыми кисточками шапочку магистра наук, сунул подмышку толстенный фолиант на греческом языке и спустился в аудиторию. Дружное мяуканье школяров досадно резануло утончённый слух маститого репетитора.
— При моём восшествии на кафедру вы обязаны приветствовать своего педагога членораздельно!
— Ваша учёность, мы всенепременно исправимся! — заверила белая пушистая кошечка, на шкурке которой не было ни одного чёрного пятнышка.
— Сильфида, извольте подойти ко мне и ответить заданный урок, — сказал строго усатый педагог, тайно любуясь линией кошачьей спины и изящного хвоста. — Назовите эту букву, — указал он на греческое «кси», начертанное на грифельной табличке.
— Кис! — пропела Сильфида бархатным голоском.
— А эту, — указал он на «ми».
— Мяу! — задушевно пропела красавица.
Ксаверий, выгнув хребет и нервно подёргивая хвостом, прошипел:
— Не разгуливайте с котом Сарториусом по полуночному лесу, а прилежно штудируйте греческую грамматику, иначе отдам вас чучельнику!
Сильфида закатила зелёные глазки, пискнула и упала в обморок.
— Эй, служитель, уберите эту падаль и накапайте ей валерьянки!
Здоровенный пёс, грохоча по каменному полу когтистыми лапищами, ввалился в аудиторию и, ухвативши кошечку за пушистый хвостик зубастой пастью, уволок мученицу науки.
«Это ей послужит хорошим уроком, — подумал Ксаверий. — Впредь будет думать, прежде чем пренебрегать ухаживаниями кота учёнейшего!»
Пригладив изящным жестом взъерошенные усы и поправив сбившуюся набекрень бархатную шапочку, педагог начал втолковывать незадачливым котятам-школярам преимущества человеческой речи перед примитивными кошачьими модуляциями пяти звуков. Наконец, продиктовав им задание к следующему уроку, он покинул опостылевшую аудиторию, поднялся в кабинет, забрался в кресло и стал размышлять: «Кошку Сильфиду я наказал, но как проучить её обожателя? Подпалить усы или прищемить хвост? Фи, это школярские выходки. Подсыпать в парное молоко медного купороса или мышьяка — пусть помучается! Нет. Очень опасно. Матушка Дорофея вмиг догадается, призовёт князя Лютослава, и тот посредством чудодейственного обруча спасёт ненавистного Сарториуса, а меня отправит в колумбарий... Как быть? Год от года Сарториус всё больше и больше стяжает доверие князя, который всё чаще и чаще внимает его советам. Вот и третьего дня Лютослав призвал на совет не мою персону, а соперника... Добудет Лютослав заветный ключ от генератора мутационного поля и назначит его котом учёнейшим, а меня в каменном образе поставит у подножья статуи отца-демиурга рядом с Сократом. Мяу! Не поставит, ведь ключом — камнем-лазуритом владеет юный княжич Даниил! Как же я мог позабыть об этом ценнейшем факте? Нужно срочно разделаться с Сарториусом. Затем я одолею князя и боярина. Память о них канет в лету, а прах неудачников упокоится в бронзовых сосудах. Их место займёт юный княжич... Я возвеличусь, заведу гарем из трёх молодых кошек, приобрету дюжину услужливых мирмидонов и стану почивать на лаврах славы! Но прежде следует убить ненавистного кота. Как это сотворить половчее? Мяу, придумал! Его разорвёт моя бешеная собака. Решено. Вечером опою Пифагора возбуждающим снадобьем и натравлю на кота... Останки Сарториуса — помещу в колумбарий, а барбоса отправлю на живодёрню!» Сполна удовлетворившись своими кровожадными замыслами, он полакомился сметаной, неторопливо вылакал чашечку топлёного молока и уснул, мурлыча извечную кошачью песню...
Ксаверию приснился Сократ, его учитель, давно ушедший из жизни... Наиучёнейший кот воззрился на него сквозь щёлочки вертикальных зрачков, кои расширяясь, сделались округлыми, а глаза бездонными. Затем учитель сцапал его за загривок и сунул мягкую лапку в ухо. Добравшись до мозга, он принялся распутывать его мысли клубком за клубком, не переставая глядеть в глаза. Он цеплял их когтём, пристально изучал и водворял на прежнее место, пока не выудил ту, коя его интересовала. Брезгливо обнюхав находку, он промяукал: «Я обнаружил у тебя в голове подленькую и злокозненную мысль. Она направлена на физическую ликвидацию собрата по разуму, что незаконно и запрещено учёным. Ещё раз напоминаю об этом и, изымая сию гнусную мысль, передаю оную пауку для того чтобы он сплёл из неё сеть и поймал жирную муху для пропитания своих прожорливых паучков...»
Ксаверий открыл один глаз: пред ним на задних лапах стоял Пифагор и, высунув язык, с которого капала слюна, умильно глядел на хозяина.
— Чего тебе, пёсик?
— К вашей учёности прилетела ворона Азалия. Впустить?
Кот учёнейший расправил складки пурпурной мантии, разгладил усы, принял подобающую позу и утвердительно мяукнул. Тут же сквозь дверной проём вошла ворона, слегка прихрамывающая на левую лапу. Повернув голову на бок и, воззрившись на Ксаверия оком, подёрнутым бельмом, прокаркала:
— Торопись!
— Князь Лютослав призывает?
Азалия утвердительно каркнула и, опираясь на левое крыло, потащилась к выходу. Ксаверий, поднявши хвост трубою, побежал следом за ней. Промчавшись сквозь лесной массив, он юркнул в городские ворота, прошествовал к княжескому терему, отворил дубовую дверь, украшенную орнаментом из медных листочков, и вступил в сводчатую залу. Сквозь стрельчатые проёмы, заставленные оконницами из разноцветных слюдяных пластинок, струился солнечный свет, в конусе которого стоял Сарториус и разглядывал изображение птицы Сирин близоруким глазом сквозь изумруд чистейшей воды величиной с голубиное яйцо.
Коты раскланялись и потёрлись мордочками и, зажмурившись, отошли к стене, на которой красовался огнедышащий дракон.
— Коллега, и вас тоже призвали на княжеский совет? — промурлыкал Ксаверий сладчайшим голосом.
— Увы, ваша учёность, я абсолютно некомпетентен в вопросах и делах давным-давно минувших столетий, — ответил Сарториус, тоже сладчайшим голосом. — Меня князь изволил пригласить для дачи поручения, связанного с поисками некогда утерянного произведения искусств...

Глава четырнадцатая, в которой боярин Мирослав совершает оплошность, приведшую к роковым последствиям

— Достопочтенные братья! Увы, наши потуги не принесли ощутимого результата. Как говорили древние, мысль не сдвинулась с мёртвой точки. Поездка Мирослава тоже оказалась совершенно напрасной. Он добыл пенал Гипоглоссуса, но заключённый в нём документ пострадал от чьей-то руки. Тайнописное послание исчезло вместе с подмоченным краем пергамента. Отныне надеяться не на что.
— Может быть, на малахитовый ларец? — предположил Мирослав.
— Ты в своём уме? — взвился Лютослав. — Ларец чёрт те где! За ним надо посылать надёжного человека. Вы оба нужны тут. Снова зашевелились дикие племена. Мы должны охранять наследие и покой жителей посада!
— Не надо никого посылать. Он здесь! — воскликнул Мирослав, ставя на столешницу ларец. Лютослав и Доброслав осмотрели находку.
— Это он, но изрядно пострадал. Скажи, где ты добыл ларец?
— След беглецов обнаружился на базаре в стольном граде Итиль. В лавке иудея, торговавшего старьём, я увидел русскую ферязь, некогда принадлежавшую Ипполиту. Ошибки быть не могло. Пока я расспрашивал старьёвщика о хозяине платья, в лавку вошёл рыжебородый и принялся рыться в корзинах и сундуках, перебирая и внимательно рассматривая всякий хлам. Обуреваемый недобрым предчувствием, я не спускал с него глаз. Чудак извлекал предмет за предметом, осматривал и клал на прежнее место. Вдруг он приглушённо вскрикнул, выхватил из сундучка нечто блестящее и обратился к иудею на латыни, но тот, не понимая слов чужеземца, только прикладывал руку к сердцу и подобострастно кланялся. В блестящей вещи я безошибочно узнал наш пенал, и длань сама собою легла на рукоять меча, но, сдержав порыв, я выступил в роли толмача. Дон Корпускулус, так величали чудака, при моём посредничестве сторговался со старьёвщиком и приобрёл пенал. Я лихорадочно соображал, что же предпринять, и машинально пошёл за ним. Заметив слежку, дон Корпускулус подозвал меня, расспросил и неожиданно предложил наняться к нему в качестве толмача и слуги. Я согласился, и с той поры стал вожделеть лишь одного, поскорее завладеть пеналом, но, увы, — Мирослав тяжело вздохнул, — звездочёт не расставался с ним ни днём ни ночью. Я же вился возле него, как кот подле кринки со сметаной, которую хозяйка укупорила тестом! — Дремавший Ксаверий открыл зелёный глаз и облизнулся. — Как-то ночью меня разбудили дикие вопли хозяина. Заглянув в его комнатёнку, я обомлел: дон Корпускулус в одном исподнем одеянии отплясывал какой-то восточный танец, размахивая свитком пергамента. Наутро мы взошли на галеру...
— Не томи! — воскликнул Лютослав.
— Занесла меня нелёгкая за три моря в Магриб. Сердце сжалось от тоски: на месте некогда цветущих городов и селений — пустыня! Горы песка, а средь них величественные пирамиды когда-то могущественных фараонов... Тайно наблюдая за хозяином, я понял, что его интересует лексикон иероглифов, и взялся помочь, надеясь, хотя бы на краткое время, завладеть посланием гипогеев. Но, увы. Дон Корпускулус расплатился золотом, а к пергаменту меня не допустил! Оставалось последнее средство, которым я не успел воспользоваться, ибо мой хозяин вновь отправился в путешествие. Случай привёл нас в Гороховец. На сей раз, капризная фортуна оказалась благосклонной: хозяин поручил мне сторожить золотой пенал! Я не стал долее испытывать судьбу и скрылся, прихватив послание и ларец.
— Итак, послание Гипоглоссуса оказалось неполным, — молвил сокрушённо Лютослав, — а тайна ларца нам неведома.
— Отчего же? — Ксаверий снял бархатную шапочку, поскрёб между ушей когтистой лапой и принялся монотонным голосом излагать:
— Передвинь завиток орнамента на вечер. Выложи на лучи маленькие каменья, а в центр помести большой камень-лазурит. Поверни лапы по солнцу, сдвинь пластинку, достань зеркало-концентратор, поставь на полуденный луч, коснись перстом глаза на крышке ларца и гляди в зрачок.
— Что я в нём узрю? — осведомился Лютослав.
— Про то мне неведомо, — промяукал кот учёнейший.
Лютослав принялся манипулировать. За каждым движением его тонких пальцев пристально товарищи.
— Ключа-камня и зеркала-концентратора нет, — сказал Лютослав.
— Я ничего не трогал, — молвил Мирослав дрожащим голосом. — Может быть, их изъял дон Корпускулус? Он собирался отправиться в Булгар. Я найду его и верну наше достояние!
— Увы. Его остов по сию пору восседает на колу! Тебе не следовало похищать только пенал и ларец, а надлежало доставить их сюда вместе со звездочётом. Матушка Дорофея сумела бы в два счёта развязать ему язык посредством вытяжки из мухомора!
— Что же теперь делать?
— С недавних пор у нас гостит княжич, который наверняка посвящён в замысел твоего бывшего хозяина. Они оба отправились к булгарам, но по пути оказались захвачены воинственными номадами. Дона казнили, а юноша бежал и находится под опекой моего сына, — сообщил Доброслав.
— Я вытрясу из него душу! — возопил Мирослав.
— Нет, — возразил Лютослав. — Этим займутся другие. Ты изменишь свой облик, отправишься к отцу княжича Даниила, войдёшь в доверие и вызнаешь всё о содержимом ларца. Твоя задача, Мирослав, найти и во что бы то ни стало вернуть недостающие элементы. В противном случае — тебе не сносить головы!
— Лютослав, дозволь мне покопаться в мыслях нашего гостя? — попросил Доброслав. — Уверен, он многое знает, но по неведомым причинам умышленно скрывает.
— Не забывай, он потомок демиургов не только по происхождению, но и по интеллекту. Ксаверий проверил и убедился воочию, испытав княжича на пюпитре у монумента. Так ли это, кот учёнейший?
Ксаверий закрыл хитрющие глаза и утвердительно мяукнул.

Глава пятнадцатая, в которой рассказывается о злоключениях князя Лютослава

Доброслав захлопнул двери княжеского покоя, чуть не прищемив хвост коту Ксаверию, и не глядя на князя Лютослава, молвил:
— За последнее время ты стал со мною мало откровенен. Умолчал о золотом пенале с тайнописным посланием гипогеев к акванавтам, словом не обмолвился о ларце... Чем я заслужил твою немилость?
— Ты по-прежнему в милости. О пенале и ларце мне поведала матушка Дорофея, пользовавшая прошлым летом раненого сотника. Ты же в то время воевал номадов, поэтому остался в полном неведении. Сотник, пребывая на смертном одре, признался в помощи беглецам и рассказал о чудных вещицах, которыми похвалялся Ипполит. Сотник описал их весьма досконально, не забыв упомянуть о человеческом оке из самоцветов на крышке ларца и торце пенала. Услышав о знаке гипогеев, я немедленно отправил Мирослава на поиски беглецов. Надежд я не питал, ибо после их исчезновения прошло шестнадцать лет...
— Где стольник мог добыть вещи, принадлежавшие демиургам?
— Думаю, их принесла Анфия, которая прятала их в потайном месте.
— Ты в том уверен?
Лютослав разлил мёд по кубкам, предложил освежиться Доброславу, отпил из своего половину и приступил к рассказу.
— В тот ужасный день я находился в атриуме потайного входа на подземный этаж Гипогеона, ожидая тайного сигнала Гипоглоссуса, и, как зачарованный, смотрел на зарево Вселенского катаклизма, пылающее на небосклоне. От столкновения Зелёной кометы с Красной луной содеялся адов взрыв, вспышка которого затмила солнечный свет. Багровые протуберанцы, схожие со щупальцами гигантского осьминога, простёрлись на полнеба. Землю накрыла плотная звуковая волна, от которой задрожал воздух. Птицы, вольно парящие в поднебесье, посыпались наземь, разбиваясь насмерть о камни мостовой. Каждая частичка моего бренного организма завибрировала в унисон космическому рокоту, а реальный мир начал восприниматься размытым, словно сквозь дождевую морось. С востока подул пронзительно холодный ветер, кружа над опустевшим городом тучи коричневой пыли, сорванные с весенних деревьев зелёные листочки и головки цветков. По моему легковесному суждению до низвержения на Землю обломков Красной луны оставались считанные минуты; настала пора герметизировать потайной вход, но сигнала всё не было и не было.
Вдруг средь воя ветра я отчётливо различил призывный голос живого существа и выглянул наружу. Вдоль улицы, лавируя между песчаных вихрей, летела чёрная ворона, за ней нёсся огромный кот тигровой масти, а следом во всю прыть бежала девушка в изодранном фиолетовом плаще. Её босые ноги, пораненные об шероховатые камни мостовой, оставляли кровавые следы. Длинные пряди чёрных волос реяли вокруг её головы и нещадно хлестали по лицу. На миг наши взгляды встретились, и мне показалось, будто её глаза испускают невидимые лучи. Троица, не вняв моему решительному протесту, стремительно ворвалась под арку потайного входа, миновала атриум и скрылась в кубикуле, предназначенной мне для летаргического сна. Тут же прозвучал долгожданный гонг, я повернул рычаг запирающего устройства и ринулся следом за троицей. Сквозь сиреневые клубы летаргического газа я успел рассмотреть девушку, поспешно кутающую ларец обрывки плаща, и ухмыляющуюся морду кота. Спотыкаясь при каждом шаге, я добрался до ложа и лишился чувств...
Пробудили меня истошные кошачьи вопли: «Спасите! Помогите!» Спросонья я не сразу уразумел, что от меня требует говорящее животное. Наконец мозг высвободился из цепких объятий Морфея и я, переваливаясь, словно жирный селезень, поковылял за полосатым котом. Он провёл меня по завитку коридора и указал на распахнутую дверь кубикулы. В ней находился ты и твой товарищ без признаков жизни. Лекарский набор — я ведь доктор — находился при мне. Надев диагностический обруч тебе на голову, я убедился, что мозг излучает слабую энергию, и впрыснул в твоё кровеносное русло эликсир, изготовленный во времена оны по моей уникальной формуле. С твоим товарищем я проделал ту же манипуляцию. Вскоре вы проснулись, но совершенно не ориентировались в пространстве и времени, однако способность самостоятельно передвигаться не утратили. Мы поднялись на поверхность и очутились в неведомом доселе мире. Не знаю, что зрели вы, но я увидел ярко-жёлтое солнце, плывущее по синему небосводу с востока на запад. Тягучий как патока воздух вливался в мои лёгкие, словно тяжёлая вода в узкогорлый сосуд. Оглядевшись, я обнаружил знакомые домицилии Гипогеона, площадь Циркус с монументом в честь великих демиургов и возрадовался: мы — на нашей Земле! Но если мы на родной планете, то куда же подевалось великолепное зелёное небо и ослепительно белое солнце? Почему оно быстро движется по небосклону в обратном направлении? Неужели после катастрофы мир изменился до неузнаваемости? Но ни на один вопрос у меня не возникло вразумительного ответа.
Мои размышления прервал гомон множества голосов. Я перевёл взгляд с незнакомых небес на городскую улицу и от изумления раскрыл рот: вкруг нас бурлила толпа мужей и дев, облачённых в невообразимые наряды. Среди них я заприметил девушку, которая появилась в Гипогеоне до герметизации входа. Наряд её оказался столь странен, что я мысленно поморщился.
Из толпы вышла носатая старушка в рогатом головном уборе и стала что-то говорить, указывая на нас перстом. Мужи и девы преклонили колени, простёрли ко мне руки и стали о чём-то просить. Я приложил руку к сердцу и склонил голову. Толпа снова неистово заревела. Мужи стали подбрасывать вверх колпаки, а девы принялись махать цветными лоскутками. Я ничего не понимал, но опять на всякий случай изобразил на лице подобие улыбки. Наконец они угомонились и разошлись кто куда. Я обратился к выше помянутой девушке, дабы прояснить суть происходившего действа, но на мои вопросы она ответила пожатием худеньких плеч. Зато котяра тигровой масти удовлетворил любопытство. Оказывается, местная знахарка матушка Дорофея убедила поселян, будто мы витязи, коих злой колдун заточил в пещеру и держал закованными в цепи за семью печатями семь веков. К всеобщей радости, колдун испустил дух, чары развеялись, и красны молодцы Лютослав, Доброслав и Мирослав предстали народу живыми и невредимыми. Рослого витязя Лютослава, то есть меня, она призвала в князья, на что демос ответствовал одобрительными возгласами.
Дальнейший диалог с усатым любомудром я приведу дословно, ибо он основательно врезался в мою тренированную память.
«Отныне ты — светлейший князь!» — воскликнул полосатый говорун, метя пушистым хвостом и нахально щеря зубастую пасть. «А кто ты?» — спросил я, уничижительно глядя на замшелого кота-мутанта. «Ксаверий, кот учёнейший», — назвался он, приложивши лапу к сердцу. «А юная дева?» — указал я на красавицу. «Это Анфия — дочь Гипоглоссуса!» — восторженно промяукал кот и склонил пред девой лобастую голову. «Скажи, кот учёнейший, куда подевали моих товарищей?» «Они совсем плохи... Матушка Дорофея взялась поставить их на ноги», — ответил кот. «Разве она — врачевательница?» — удивился я. «Нет. Но её ведовство — нечета твоим поверхностным лекарским способностям», — заявил он, не скрывая апломба.
У меня возникло огромнейшее желание подёргать нахала за хвост, но я вовремя отказался от поступка, уничижающего княжеское достоинство. Представь, я поступил весьма разумно, ибо уста Ксаверия, если у котов имеются таковые, тут же разверзлись и прошипели мне в самое ухо: «Многие недостойные этолийцы тщились покуситься на мой роскошный хвост, но им ни разу не удалось осуществить свои гнуснейшие помыслы. Последним желающим был метр Гидрогениус. Этот паразит рода демиургов замыслил изготовить из Азалии чучело, моим пушистым хвостом украсить свою мантию, а Анфию сделать наложницей. Нам удалось скрыться и вовремя вернуться в град Гипогеон. Перед бегством я успел основательно насолить Гидрогениусу и его акванавтам, оставив на корабле пару прелестных тварей, которые, без сомнения, превратили днище их «Аквилона» в великолепное решето!»
Заподозрив кота учёнейшего в тривиальном подслушивании на корабле акванавтов, я решил польстить его природным способностям и молвил слащавым голосом: «Все без исключения представители кошачьего рода-племени обладают удивительно тонким слухом». Кот надул усатую мордочку и прошипел: «В отличие от полудиких собратьев я читаю чужие мысли».
Это откровение меня ничуть не смутило, ибо я знал, что мутанты обладают незаурядными способностями, но читать чужие мысли не способны. Кот, подобно своим собратьям, лукавил. Однако его заявление о мифических кознях Гидрогениуса представилось мне весьма любопытным, и я спросил: «Вы его неистовый противник?» «Нет. Мы являлись на корабле акванавтов посланниками Форума Великих Магистров», — ответил он, гордо выпячивая полосатую грудь. «Следовательно, у вас имелись верительные грамоты?» Он почесал за ухом и сощурил глаза: «Спасаясь от обожателей водной стихии, Анфия уронила ларец, моментально пошедший ко дну». Кот ещё раз слукавил. Дальнейшие расспросы с применением психологического воздействия ни к чему не привели.
Анфия сбежала со стольником. Спустя шестнадцать лет обнаружился ларец, но кем-то опустошённый. Если мы не добудем ключ-камень и зеркало-концентратор, то никогда не проникнем в кубикулы со спящими демиургами и не запустим генератор мутационного поля.
— За прошедшие годы от них остались никому не нужные кости.
— Подле костей лежат уникальные фолианты — сочинения учёнейших этолийцев и модели их творений, которые нам крайне необходимы. Без этих знаний мы никогда не овладеем управлением мирмидонами и не сможем осуществлять трансмутацию некоторых животных и человеческих особей.
Известно, истина — великая вещь, но редкостная. Лютослав, он же доктор Вульпес, впервые откровенничал с Доброславом, в прошлом носящим имя Лепоридус, но всей правды не сказал, и говорить не собирался ибо, судя по их именам, лис не может быть правдив перед зайцем, а демиург перед декурионом, сиречь ординарным начальником отряда этолийской гвардии.

Глава шестнадцатая, о трагедии в подземном городе Гипогеон и
встрече доктора Вульпеса с Великим Магистром Линкусом

Утром доктор, избавленный от «чар злобного колдуна» и возведённый матушкой Дорофеей в княжеское достоинство, взял ларец с диагностическим обручем, сосуд с эликсиром, составленному по своему рецепту, и отправился встречать учёных этолийцев, которые, как и он, должны вот-вот пробудиться от летаргического сна.
Ночь доктор провёл в малюсенькой горнице подле разукрашенного идола и мужей, изображённых сочными красками на обыкновенной доске. Спать мешала древняя сова, беспрерывно бубнящая на птичьем языке и время от времени хлопающая склеротическими крылами. Ведунья гремела медной посудой, в котле назойливо булькала кипящая вода, в воздухе плавал терпкий запах трав. Лишь под утро доктор Вульпес заснул, но ненадолго. Его пробудили странные, никогда ранее не слышанные звуки. Доктор открыл глаза и узрел здоровенного полосатого кота, разгуливающего по горенке. Лапки животного оказались обуты в сафьяновые башмачки, а на ошейнике болталось непонятное устройство, дзинькающее при каждом шаге. Вульпес поприветствовал кота на чистейшей латыни. Кот что-то невнятно промяукал и вышел из горенки.
— Испей-ка, князь-батюшка, взвару бодрящего, силушку богатырскую телу дающего, — молвила матушка Дорофея, подавая глиняную чашку.
Вульпес осторожно понюхал, опасливо попробовал и, убедившись, что отвар не ядовит, опорожнил чашку тремя глотками. Поблагодарив знахарку, он сослался на желание полюбоваться весенними красотами, подышать свежим воздухом и, долее не задерживаясь, вышел на улицу.
Миновав заросли ярко-зелёного кустарника, произрастающего вдоль крепостной стены, он вышел к резиденции смотрителя пантеона усопших демиургов. Некогда роскошный каменный замок основательно обветшал, стены поросли мхом, а башни, с которых некогда открывался чудесный вид на красно-коричневые утёсы над голубой гладью озера, обрушились. Доктор Вульпес проследовал по улице-улитке, окидывая взглядом чуть уцелевшие домицилии гипогеев, вышел на Циркус, постоял у монумента и направился к потайному входу, ведущему в подземный коридор.
Среди евпатридов Этолии доктор Вульпес, ученик и последователь Каниса Люпуса, занимал самое видное место, ибо принадлежал к высшему сословию демиургов. После кончины учителя он продолжил работу по трансмутации мирмидонов и добился поразительных успехов. Кроме того, у него имелась обширная врачебная практика, поэтому Форум Великих Магистров обязал его пользовать учёных, пробуждающихся от летаргии.
Накануне доктор помог пробудиться двум декурионам, впоследствии наречённым матушкой Дорофеей боярами Доброславом и Мирославом. Помог, но частично. Оба воинских начальника, оказавшиеся в подземном городе неизвестно за какие заслуги, восстановились не полностью, несмотря на вливание эликсира. «Если число частично пробудившихся не превысит двадцати, то я справлюсь, — подумал Вульпес, — но всем, а их полторы сотни, эликсира не хватит. Поэтому многие демиурги не пробудятся никогда. Жаль, ибо в кубикулах дожидаются часа пробуждения виднейшие демиурги. Без их непосредственного участия возродить былое величие Этолии будет невероятно сложно».
Стены подземного коридора покрывал флюоресцирующий состав, и они излучали бледно-зелёный свечение, приятное для глаз. Вначале доктор Вульпес заглянул в кубикулу, в которой пребывал в летаргическом сне, дабы удостовериться в полной сохранности своих лекарских фолиантов. На всякий случай он обшарил все закоулки и под ложем обнаружил плащ, в который куталась Анфия. Кот и ворона следов пребывания не оставили. В кубикуле декурионов он обнаружил ларцы с золотыми слитками и свитки никчёмных пергаментов. «Либо они совершенно посторонние этолийцы, — подумал доктор Вульпес, неспешно вышагивая по первому витку коридора, — либо засланные соглядатаи акванавтов. С ними надо быть всегда начеку...»
Размышления доктора Вульпеса прервали странные звуки, отдалённо напоминающие барабанную дробь. Он насторожился, прижался к стене малого радиуса и двинулся вперёд мелкими шажками. Его взору предстала престранная картина: огромный муравей, очень похожий на мирмидона, колотил передней парой лап по овальному предмету, издающему глухой звук. Вульпес воспроизвёл жест внимания, а затем повиновения. Муравей воззрился на него пустыми фасетками, в которых многократно отразился лик доктора, клацнул жвалами, сорвался с места и унёсся, словно кем-то подстёгнутый скаковой жеребец. «Откуда он тут появился? Без генератора мутационного поля рождение мирмидона невозможно! Может быть, кто-нибудь прятал его в собственной кубикуле?» Доктор Вульпес подошёл к предмету внимания муравья и ахнул: пред ним лежала такая же особь, но издохшая. Точнее говоря, это была не особь, а пустой хитиновый панцирь. Он внимательно осмотрел находку и убедился, что оболочка некогда принадлежала настоящему мирмидону. «Никаких внешних повреждений нет, — констатировал доктор, — но я точно знаю, что внутренности обычного муравья, предварительно растворённые ядовитой слюной, может выпить только богомол или близкое к нему насекомое. Откуда могло появиться насекомое-мутант, превосходящее мирмидона габаритами и интеллектом? Нет. Такое невозможно. Вероятнее всего, его поразила патогенная тля или плесневый грибок. Сейчас в этом разбираться некогда. После выясню».
На втором и третьем витках коридора доктор не обнаружил ни одной открытой кубикулы и забеспокоился, но напрасно: впереди зиял открытый дверной проём. Он вошёл, огляделся и безошибочно определил, что попал в хранилище куколок мирмидонов. Люльки нижнего яруса стеллажей оказались пустыми, а на верхнем ярусе лежали ссохшиеся останки будущих мирмидончиков. Их вид поверг доктора Вульпеса в унынье, и он пробурчал себе под нос: «Все мои труды на благо великой идеи пошли прахом! Если и во втором хранилище такая же удручающая картина, то придётся начинать процесс трансмутации с самого начала».
Идти дальше не было никакого желания, однако доктор превозмог апатию и повернул в следующий коридор. Череда распахнутых кубикул вернула ему бодрость и надежду. Он методично заходил в каждую и в каждой созерцал одну и ту же картину: пустые ложа, а в нишах большие и маленькие ларцы со скарбом, пеналы со свитками пергамента, замысловатые приборы, драгоценную утварь и коллекционное оружие. Всё было покрыто толстым слоем мельчайшей пыли. «Они проснулись на много лет раньше меня, — догадался доктор Вульпес, — и ушли в неизвестность, оставив на произвол судьбы плоды своих трудов. Люди в здравом уме так никогда не поступят. Думаю, они, наподобие двух декурионов, вышли на поверхность полусонными и сделались лёгкой добычей хищников или заразных бактерий или стали предками современного населения».
Наконец доктор Вульпес нашёл того, кого так упорно разыскивал...
Этолиец, облачённый в пурпурную мантию с капюшоном, лежал навзничь в проёме чуть приоткрытой двери. Казалось, он застрял, но почему-то не пытается высвободиться из мраморных тисков. Невероятным усилием доктор задвинул массивную дверь в паз, склонился над телом и приподнял капюшон: белый череп с жутким оскалом и чёрными провалами глазниц — всё, что осталось от великолепной головы человека разумного.
Судорожно вдыхая тягучий воздух, доктор опустился на ближнее ложе. В его голове роился сонм мыслей. Одна нелепее другой. Они порхали как бабочки и жужжали подобно пчелиному рою. Он уловил несколько главных: «Господин в пурпурной мантии — один из Великих Магистров. Летальный исход наступил много лет назад. Причина — безумие! Ибо здравомыслящий человек смог бы без лишних усилий утопить каменную дверь в стенной паз, выйти в галерею и подняться на поверхность».
Доктор рассеянным взглядом обозрел убранство кубикулы и обнаружил в нише винтовую лестницу, а над нею овальный люк, из которого струился дневной свет. Он торопливо взошёл по ступеням, миновал люк и проник внутрь домицилия. Помещение в форме многогранника заливал яркий солнечный свет, струившийся сквозь прозрачные стены. Мириады ослепительно сияющих пылинок, подчиняясь закону гравитации, плыли в неподвижном воздухе по эллиптическим орбитам, образуя замысловатые геометрические фигуры. Завихрения, вызванные резкими движениями доктора, нарушили гармонию, и пылинки устремились вниз, осыпая лежащие на полу человеческие скелеты, задрапированные в пурпурные мантии. Их безглазые с высокими лбами черепа взирали на солнечный свет, а кости рук простирались к прозрачным стенам домицилия. Шесть Великих Магистров, образовавших клан гипогеев и спроектировавших Гипогеон, превратились в прах. Средь них, теперь неузнаваемые, лежали бренные останки великого астронома и математика Гипоглоссуса, предрёкшего Вселенский катаклизм и убедившего Форум спасти от гибели лишь избранных учёных. Остальной демос Этолии навсегда исчез с планеты в водовороте вселенского потопа, а затем и самый знатнейший евпатрид погиб неизвестно от чего.
Такие или подобные мысли посетили доктора Вульпеса, но он прогнал их прочь и всё своё внимание переключил на параболическое зеркало, соединённое посредством суставчатой опоры с чёрным ящиком кубической формы, к которому тянулись цветные шланги от стеклянной ёмкости в человеческий рост. Доктор мог поклясться чем угодно в том, что уже видел подобную конструкцию, но гораздо меньших габаритов.
В далёком прошлом действие теплового излучателя ему объяснял учёнейший изобретатель Линкус: «Невидимая человеческим глазом энергия, накопленная мощным конденсатором, посредством кристалла гелигнита концентрируется и транслируется на большое расстояние зеркалом в виде луча. Поток лучистой энергии способен творить чудеса! — Линкус направил зеркало на сосуд с водой, и она превратилась в пар. Потом он растопил воск и воспламенил клубок шерсти. — Если мне когда-нибудь удастся построить гигантский конденсатор космической энергии и отлить зеркало в стократ большее, чем у этой экспериментальной модели, то термический луч в руках человека станет незаменимым орудием созидания или разрушения!»
Построил или нет изобретатель Линкус тепловой излучатель большой мощности, доктор не знал, ибо сутками напролёт занимался трансмутацией куколок, стараясь вывести разумных муравьёв гигантских размеров. До него доходили слухи об успешных научных открытиях Линкуса, впоследствии ставшего учёнейшим этолийцем, а затем Великим Магистром. Зависти он не испытывал, тоже став известным учёным и почитаемым врачевателем.
Доктор Вульпес провёл ладонью по зеркалу термического излучателя и, проследив взглядом за возможным направлением луча, обнаружил чёрную эрозию на прозрачной стене. «Обезумевшие магистры пытались прожечь в стене проход, но луч с нею не справился! Значит, построенный Линкусов тепловой излучатель, оказался необычной забавной игрушкой, способной вскипятить стакан воды и только!» — воскликнул доктор.
— Луч-то бы справился со стеной домицилия, только высоколобые магистры оказались полнейшими профанами, не удосужившимися или не смогшими зарядить конденсатор моей установки космической энергией до надлежащего уровня, — сказал некто донельзя скрипучим голосом.
Доктор медленно повернулся и ахнул: на него смотрели пытливые тёмно-синие глаза, живущие на морщинистом лице, жутко обезображенном мочальной растительностью, а над ними вибрировали отростки, похожие на пучки соломы.
— Доктор, вы изволите бездумно глазеть на мой уникальный аппарат, а я благополучно контактирую с вашим изобретением! — рассмеялся старичок и потрепал по усикам муравья-монстра, маячащего за его спиной. Фасетки муравья вспыхнули разноцветными огоньками, а хитиновые жвала широко распахнулись и сомкнулись, издав сухой щелчок.
— Господин Линкус? Я не ошибся?
— В прошлой жизни Великий Магистр, а в этой — колдун дедушка Весёлка... Кстати, мне ненавистен чертог смерти с безмозглыми черепами учёнейших болтунов. Настоятельно рекомендую выйти вон и проследовать в мою резиденцию, дабы предаться воспоминаниям...

Глава семнадцатая, о монстрах, деяниях Великого Магистра Линкуса и
о том, как он превратился в колдуна Весёлку

— Тебе посчастливилось сразу выйти к людям, — молвил Линкус, выслушав краткое повествование доктора Вульпеса. — Я же долго бродил по галереям подземного города в надежде повстречать пробудившихся ото сна учёных, но все открытые кубикулы оказались пусты. Отчаяние и муки дикого голода довели меня до умопомрачения. В поисках пищи я перетряхивал ларцы, рылся в чьих-то пожитках... Удостоверившись, что запасов провианта нет, я выбрался на поверхность и побрёл по каменной мостовой, спотыкаясь на каждом шагу. Наконец ноги донесли до монумента великим демиургам. Я воззрился на их каменные лица и разразился гневной тирадой на наречии демоса, коим владею в совершенстве. За площадью Циркус оказался пролом в городской стене, через который удалось выбраться в лес. На моё счастье, поблизости произрастала малина, и я утолил голод спелыми ягодами.
— Скажите, только честно, неужели вы, всем известный учёный, выйдя из подземного города, не обнаружили изменений, сотворившихся в природе?
— Доктор, в то время мне грезилась бездонная холодная купель, в коей я бултыхался, пытаясь ухватиться за край, дабы не захлебнуться. Ноги мои сводила судорога, зубы клацали, как у бешеной собаки, кожа сморщилась, а мозговые извилины распрямились. Бороться за существование не было силы. Жив я или мёртв — уже не имело никакого значения. Не имело, потому что Великий Магистр остался там, здесь же находилось лишь его бренное тело, жаждущее пропитания и отдыха после многотрудной деятельности. Я не мог достичь дна воображаемой купели и решил отдаться на волю случая. И он не замедлил явиться. Я наконец-то проснулся и обнаружил, что лежу среди травы, уцепившись за ствол деревца. С небес на меня взирала оранжевая луна в окружении нездешних созвездий. Они зримо плыли над тёмно-фиолетовой сферой, но в противоположную сторону! Вначале это явление меня поразило, однако я вспомнил о катастрофе и понял причину светопреставления.
— Что же произошло с нашей материнской колыбелью?
— Великие Магистры, в том числе и я, погрузились в летаргическую дрёму намного позже остальных сподвижников. Мы отважились наблюдать за столкновением Зелёной кометы с Красной луной и низвержением оной на Землю из домицилия, ибо надёжность его прозрачных стен гарантировала нашу безопасность... Учёные всё просчитали, всё предусмотрели, всё кроме ужасных последствий! В подземном городе собрался цвет Этолии, кроме тех, кто их обслуживал. Места для простолюдинов в нём не предусматривалось. Их предполагалось заменить муравьями, натасканными на заботе о хозяевах. Тебе это известно лучше, чем мне, ибо твой учитель придумал, а ты создал этих монстров! Да, они помогали, заменяли слуг, помощников, решали за нас бытовые вопросы, претворяли наши простые замыслы в жизнь, обеспечивали все наши насущные потребности. Да, они были незаменимы, но, в отличие от людей, всегда оставались насекомыми — высокоорганизованными тварями! Отдельные особи достигли интеллектуального уровня демиургов, некоторые стали евпатридами и приблизились к управлению Этолией. Минимум двое — члены Форума Великих Магистров — оказались монстрами, прятавшими под покровами пурпурных мантий отвратительные жвала. Тот, чья хитиновая оболочка валяется в галерее, один из них. Второй — лишённый интеллекта, подобно сторожевому псу, торчит у дверей моей подземной резиденции...
— Линкус, вы напрасно клевещете на мирмидонов. Наш контроль над их поведенческими функциями осуществлялся очень строго, поэтому они не имели возможности причинить нам ни малейшего вреда. Сотни разумнейших мирмидонов ухаживали за элитой, тысячи заменяли труд простых этолийцев, создавая всевозможнейшие блага для цивилизации. Поэтому народ не ведал никаких проблем, вкушая плоды их трудов и безудержно веселясь. Да, мы создали разумных насекомых, ставших нашими слугами. Да, некоторые из них сами превратились в творцов, почти демиургов, но никого из них даже близко не подпускали к служению в государственных структурах. А посему, мэтр Линкус, вы преднамеренно извращаете очевидные факты...
— Ничуть. Я лишь сделал предположение о том, что среди правителей Этолии могли обретаться мирмидоны, замаскированные под членов Форума, коих акванавты тайком направили на сохранение в подземный город. Теперь представь, что неведомое космическое излучение, обрушившееся на планету в день Всемирного потопа, изменило поведение твоих разумных букашек, — усмехнулся Линкус. — Пока ты долгое время находился в летаргическом сне, хвалёный контроль над мирмидонами утратил силу. Они вернулись к своему первобытному состоянию, враждебному к тем, кто потревожил их жилища. Воспользовавшись беспомощностью охраны, они проникли в усыпальницу и уничтожили поголовно всех учёных в купе с Великими Магистрами.
— Это исключено, ибо действовал запрет на пребывание мирмидонов в подземном городе. Всех без исключения взрослых особей уничтожили, даже если они принадлежали гипогеям. Следовательно, мирмидонов некто спрятал в подсобном помещении, а потом воспользовался ими для достижения своих сугубо корыстных целей.
— Я полагаю, их спрятал один из Великих Магистров, чья хитиновая оболочка валяется неподалёку отсюда...
— Ерунда. Черепа, принадлежавшие магистрам, находятся на обычном месте. Если бы убийца воспользовался жвалами, то перекусил шею, отделив тем самым голову от туловища. Однако этого не наблюдается...
— Тогда они применили муравьиный яд!
— У муравья, прародителя мирмидона, нет ядовитых желёз, а нервный ганглий устойчив к неблагоприятным воздействиям внешней среды. Моему учителю удалось изменить их генетический код при помощи искусственного излучения, которое вырабатывал особый генератор мутационного поля. Если и существует в природе поле противоположной полярности, то от его воздействия мирмидоны утратят только интеллектуальный потенциал, но не естественную сущность высокоорганизованных насекомых. Например, они забудут о своих хозяевах, примутся строить муравейники и жить в них, как жили их первобытные предки.
— Почему же вот это чучело не строит муравейник? — Линкус указал на громадного муравья, стоящего в дверях с поникшими усиками и чуть светящимися фасетками.
— Где вы его отыскали?
— Он торчал в хранилище муравьиных куколок. Увидел меня и с тех пор бегает следом как собачка.
— Ничего удивительного. Этот организм запрограммирован ухаживать за потомством, — пояснил Вульпес и, переведя взор на собеседника, молвил: — Линкус, вы начали рассказывать о Всемирном потопе, но отклонились от повествования. Оставьте же мирмидонов в покое и поделитесь своими бесценными воспоминаниями.
Очи Линкуса полыхнули огнём, мочальная борода зашевелилась, будто клубок червей-паразитов, а сомкнутые челюсти издали протяжный скрежет. Невероятным усилием он подавил порыв нахлынувшей злобы и, как ни в чём не бывало, принялся за продолжение рассказа об ужасной катастрофе.
— Итак, доктор Вульпес, космическая баталия Зелёной кометы с Красной луной была недолгой: поверженная селена сорвалась с орбиты и, увлекаемая притяжением, понеслась к нашей Земле. Ужасающий удар сотряс всю планету. Солнце прервало своеобычное движение по небесной сфере, ненадолго замерло над горизонтом, а потом стало стремительно катиться к зениту. Земля содрогалась в конвульсиях, подобно издыхающему зверю, издавая глухой рокот. Наш домицилий шатался, как ель под безжалостными порывами осеннего ветра. Мы распластались на полу, упираясь руками в прозрачные стены, и с ужасом взирали на нечто надвигающееся от горизонта, издали походящее высунутый язык гигантского стегозавра, перепачканный фиолетовыми чернилами. Он вибрировал и приближался всё ближе и ближе. Наконец я уразумел, что это не язык, а гигантская волна. На её гребне средь пены явственно проступали контуры кораблей с обрывками парусов и остовы полуразрушенных зданий. Вскоре волна накрыла город. Свет померк. О купол домицилия что-то глухо ударялось, а о стены неистово и беспрестанно скребло. От этого ужасно пронзительного звука сводило челюсти, и я заткнул уши. Однако облегчения не воспоследовало. Я стал явственно ощущать когти кровожадного существа, впивающиеся в мой мозг, сердце, остальную плоть. Пытка длилась бесконечно и довела меня до полного изнеможения.
Наверное, я надолго лишился чувств, ибо пришёл в себя уже в полнейшей тишине. Вокруг царил иллюзорный полдень. За прозрачными стенами в зелёной воде проплывали невиданные рыбы устрашающей наружности. Их фосфоресцирующие тела густо покрывали иглы, шипы, гребни. Из раскрытых пастей торчали острые, словно бритвы, саблевидные зубы. По каменной мостовой, ставшей океанским дном, пресмыкался гигантский краб-убийца, нёсший пред собою мощные клешни. Чудовище повернуло глазищи, горящие оранжевым огнём, и направилось в мою сторону. Подобравшись к стене, за коей я скрывался, оно раздвинуло ужасающие жвала и несколько раз щёлкнуло могучими клешнями, пытаясь сокрушить преграду. Я же упал на колени, задрожал, будто осиновый лист, и покрылся холодным потом. После нескольких попыток морской гад убедился в неприступности убежища, протиснулся в проход между домицилиями и скрылся из поля зрения. Я стянул с головы бархатный пилеолус и уткнулся в него влажным лицом. Успокоившись, я вновь принялся наблюдать за жизнью океанских обитателей. На сей раз пред моим взором предстал гигантский спрут, намеревавшийся сокрушить соседний домицилий. Обхвативши его щупальцами, он прилагал невероятные усилия, от чего беспрестанно менял цвет и опорожнял чернильный мешок. Будь пред сим гадом лачуга вроде этой, — Линкус указал на деревянные стены своего убогого жилища, — от неё бы остались только щепы. Представьте, доктор Вульпес, в тот момент меня совершенно не волновала возможность разрушения чужого домицилия и гибель гипогеев. Происходящее там перестало для меня существовать. Мой взгляд обратился к другому объекту, ибо в мою сторону плыла то ли большая рыба, то ли неведомое морское животное. Чем ближе оно подплывало, тем тревожнее становилось на душе. Сердечную сорочку, словно кожицу яблока, прогрызал белый прожорливый червь. Желчь затвердела в печёночных ходах. Урина устремилась в голову. Нервные импульсы замерли на полпути к расслабленным конечностям. Я превратился в мраморную статую, лишённую чувств и движения. Но вот существо приблизилось к прозрачной стене. Им оказалась нагая дева — совершенство форм и грации. Синие предлинные власы развевались как парус, перси испускали серебристое сияние, гибкий стан исполнял причудливый танец. Дева коснулась ладонями стены на уровне моей груди и прижалась к ней корпусом. Я еле-еле поднял окаменевшие очи и встретился с её взглядом. Доктор, то были глаза неземного существа! В них легко читалась пылкая страсть и призыв к чему-то неведомому. В следующее мгновение дева стала погружаться в стену. Ещё миг, и её длани оказались у меня на плечах. Я очнулся от ступора, бросился к моему тепловому излучателю и рванул пусковой рычаг. Раскалённая воздушная волна отбросила меня к стене. Дева испарилась. Я же, ослеплённый и контуженный, дополз до люка, спустился в кубикулу, задраил крышку и рухнул на чьё-то ложе. Летаргический газ уже клубился на уровне головы, и я моментально заснул.
Горящий взор Великого Магистра Линкуса потух, словно догоревшая стеариновая свеча, воинственно торчащая борода стала вновь мочальной, плечи опустились, голова поникла. Пред доктором сидел глубоко несчастный человек, потерявший рассудок и ставший погубителем евпатридов. «Смогу ли я исцелить этого сумасшедшего? — спросил себя Вульпес. — Удастся ли получить от него сведения о способе управления тепловым излучателем? Не принесёт ли он вред моим замыслам?»
Размышляя, доктор Вульпес рассеянно взирал на скудное убранство избушки, освещаемой голубоватым пламенем газового рожка. Его не удивляло отсутствие привычной мебели, а поражало отсутствие очага и кухонной посуды. «Как он умудряется готовить пищу? — подумал доктор. — Возможно, он опустился до уровня первобытного варвара, поглощая мясо и прочие дары природы в сыром виде? Или просит милостыню у сердобольных поселян? Не может того быть. Если он сумел соорудить жилище в необжитой пещере подземного города и провести в него природный газ, то нашёл какой-то неординарный способ пропитания».
Увы, но умозаключение доктора оказалось ошибочным. Мирмидон-нянька, маячивший подле двери, встрепенулся, резво подбежал к Линкусу, несколько раз клацнул жвалами, отрыгнул ярко-жёлтый шарик величиной с крупное яблоко и протянул подопечному. Старик принял подаяние как должное, неторопливо съел и стал сосредоточенно слизывать с пальцев налипший нектар, хитро поглядывая на Вульпеса.
Доктору стало не по себе. Он понял, что старик догадался или даже прочёл его потаённые мысли о сумасшествии великого учёного.
— В избушку привёл меня мой многоногий опекун. Полагаю, её соорудили гипогеи, которые проснулись прежде меня. Они поступили очень рационально, избрав для своего жилища подземный грот, образовавшийся во время сотрясения земной тверди. Здесь весьма постоянная температура, из недр поступает горючий газ, рядом два подземных озера. Одно с мёртвой, а другое с живой водой, дающей здоровье моей телесной оболочке. Есть только одно неудобство, — огорчённо молвил Линкус. — В сей грот можно попасть не только через потайную дверцу, которой я пользуюсь, но и по подземному ходу, берущему начало за городской стеной. К счастью, здешние поселяне суеверны и опасаются опускаться под землю, за исключением местной знахарки матушки Дорофеи. Она берёт из озёр воду и пользует ею болящих. Я её не опасаюсь, но зато страшусь дикарей, которые регулярно свершают набеги на Камень Дальний. Хорошо бы засыпать этот ход. Сделай доброе дело, и я тебя отблагодарю!
«В здравом уме он вряд ли даст добровольное согласие на вливание моего эликсира, — сделал вывод доктор. — Остаётся одно: предварительно опоить его сон-травой, а потом сделать впрыскивание».
— Я ничуть не верю в целебные свойства вашего хвалёного эликсира, — захихикал старичок. — Мне исключительно помогают отвары матушки Дорофеи, кои я регулярно употребляю с наступлением холодов. А посему настоятельно советую опорожнить ваши склянки от никчёмной жидкости и использовать их для наиболее действенных целебных средств.
— Спасибо. Я воспользуюсь вашей рекомендацией, если поясните, о каких холодах идёт речь.
— Святая простота! В результате катастрофы земной шар перевернулся и полюса поменялись местами, поэтому хвалёный город Гипогеон оказался в северном полушарии. Надеюсь, вы отчётливо понимаете, что это значит? — доктор кивнул. — Как только температура атмосферного воздуха становится отрицательной, а вода делается твёрдой как камень, я переселяюсь в хоромы матушки Дорофеи и пользуюсь её простейшими услугами.
— А ваш расторопный опекун?
— Увы. Он надолго впадает в спячку! — рассмеялся старичок. — Разве вы не замечали аналогичной странности у ваших наиумнейших мутантов?
— В достославные времена мы находились в южном полушарии и смутно представляли жидкую воду в кристаллическом состоянии, хотя один из учёнейших демиургов применял её для гибернации головного мозга людей, страдающих некой неизлечимой болезнью. Насколько мне известно, он добился поразительных результатов. У меня было намерение изучить влияние кристаллической воды на нервные ганглии мирмидонов, но Вселенский катаклизм помешал опытам.
— Не отчаивайтесь, доктор Вульпес. Совсем скоро вы познаете, что есть снежная метель, сугробы снега и лютый холод, пробирающий до костей! Человек, не защищённый должным образом, переохлаждается и замерзает, превращаясь в ледышку, ибо на две трети состоит из воды. К сожалению, мне довелось повидать таких несчастных. Засим, доктор, я вынужден с вами проститься. Отправляйтесь восвояси и принимайтесь за княжеское ремесло, а мысли о моём лечении навсегда выкиньте из своей головы. Уверяю, доктор Вульпес, вам всенепременно сгодится колдун Весёлка, но не бывший учёный этолиец Линкус!

Глава восемнадцатая, в которой рассказывается о приключениях княжича Даниила
и красавицы Ярославы в объятиях кромешной тьмы

Огромная сизая туча, с полудня висевшая над просторами бескрайней тайги, выплакалась и, став невесомой, отцепилась от вершин вековечных сосен. Возрадовавшись свободе, она превратилась в малюсенькое белёсое облачко и уплыла восвояси. Небосвод очистился от хмари, и над урочищем Камень Дальний воссияло осеннее солнце.
С той поры, как начался дождь, Даниил примостился у раскрытого окна и принялся мастерить кораблик из соснового чурбачка. Серенький дневной свет и монотонный шум дождя навевали на него грустные воспоминания о родительском доме и отце — князе Георгии, ушедшем воевать неведомого ворога на просторах Великой Руси.
Даниил гнал невесёлые мысли и пытался целиком сосредоточиться на любимом занятии, но образ батюшки, облачённого в стальную кольчугу и шелом, преследовал его неотступно. Сердце отрока трепыхалось, словно одинокий листок на ветке дерева, предвещая недоброе. Он опустил на колени резец и выглянул в окно. На ёлке, опустившей к земле мокрые ветви, сидела насквозь промокшая сорока, прятавшая голову под крыло. Стайка снегирей сгрудилась под грибом-чагой, разросшимся вкруг ствола старой берёзы. Красноголовый дятел склёвывал личинок жука-точильщика, выбравшихся из древесных норок, затопленных водой. Пупырчатая лягушка ловила длинным языком мошек, вьющихся под широким листком ревеня. Рыженькая собачка полоскалась в огромной прозрачной луже подле крылечка. Над огромными цветками мальвы кружились мохнатые шмели, напрочь игнорируя дождь, птиц, лягушек и собачонку.
На крыльцо вышел толстенный кот тигровой масти, зевнул, почесал лапой за ухом и промяукал:
— Дождю конец. Завтра настанет ясный день. Пойду на посад, на своих малолетних котят погляжу, как бы чего не натворили...
— Лапти обуй, а то лапы промочишь! Завтра тебя ревматизм разобьёт, а я после дождя буду квёлая. Кто, кроме меня, весточку матушке Дорофее принесёт? — прострекотала сорока, высунув клюв из-под крыла.
Даниил, чтобы не слышать кошачье мяуканье и сорочий стрёкот, заткнул уши, уткнулся лбом в прохладный подоконник и вскоре задремал.
Пред мысленным взором предстало бескрайнее поле, буйно поросшее разнотравьем и кустарником, а по обе стороны — рати. Батюшка выезжает из строя навстречу сопернику и вступает в схватку. Сверкают мечи, звенит булатная сталь. Ржут ретивые скакуны. Ворог наносит князю обманный удар в широкую грудь, и тот падает с коня навзничь. Недруг стаскивает с него шлем, украшенный драгоценными каменьями и куньим мехом, вырывает из ослабевшей руки меч, срывает с груди княжескую цепь. Солнце клонится к закату. Бранное поле усеяно телами побитых руссов. В небе парят коршуны и стремглав падают на бездыханные тела. Возле батюшки стоит конь, низко опустивший голову, вдыхает запахи хозяина и пытается взять его за руку тёплыми бархатными губами. Невдалеке сидит чёрный ворон и с ненавистью поглядывает кроваво-красным глазом на вороного коня. Улучив момент, он прыгает на грудь бездыханного князя, подступает к его лицу, намереваясь выклюнуть приоткрытый глаз. Даниил пробуждается от дрёмы и жутким голосом кричит: «Не смей! Пошёл прочь, проклятый стервятник!»
— Что с тобою, дитятко? — спросила знахарка, заглянувши в горенку.
— Мне привиделся сон жуткий-прежуткий. Будто батюшка убитый лежит на бранном поле всеми покинутый, а чёрный ворон вознамерился ему глаза выклевать... Страшно мне, матушка Дорофея. Предчувствие гложет недоброе. Вдруг этот сон вещий...
— Не кручинься. Сон — обман. Верь, всё по-доброму образуется. Выпей отвара корня валерианы и выспись, а завтра поутру ступай в тайгу. Там после дождя грибов нарастёт видимо-невидимо. Побродишь с приятелем средь ёлок да берёзок и развеешь грусть-печаль. Возвратитесь, я вас знатной грибницей попотчую, жаркое излажу и пирожков с грибами напеку.
— Ксенофонта ноне нет в городе. Князь Лютослав послал его вместе с сотником Василием за Каму по какой-то срочной надобности.
— Не кручинься. Скоро вернётся боярский отрок. Я завтра отправлю с тобой по грибы Ярославу; она в тайге каждую тропку знает. Аль не рад?
Лицо Даниила зарделось как маков цвет, и он потупил пламенеющий взор. Ведунья потрепала отрока по русым кудрям, прошептала заговор против злых духов и удалилась восвояси...
Утро выдалось погожее. Ласковый ветерок перебирал светло-охряные листья на берёзах, раскачивал сочные ярко-красные гроздья спелой рябины, забирался за ворот и в рукава опашня на размашистых плечах Даниила. Ярослава в летнике и красных сапожках шагала впереди, легко ступая по лесной тропке, усыпанной порыжевшими хвойными иголками.
Грибники миновали частый ельник и очутились на широкой поляне, надвое поделённой глубокой лощиной. Впереди стеной стоял сосновый бор, в котором по заявлению Ярославы за ночь народилось несметное количество маслят, волнушек и белых грибов.
Даниил, шедший по пятам за очаровательной проводницей, замешкался на кромке лощины, срывая с куста переспелые ягоды смородины, и не заприметил, куда подевалась Ярослава. Ему почудилось, будто девушка уже достигла дна лога и спряталась в густых зарослях осоки, дабы оконфузить молодца, не знакомого со здешним лесом. Он бросился догонять беглянку, пробежал по пологому склону десяток саженей и остановился точно вкопанный: впереди вместо тропинки зияла широченная ямина со свежими краями, по которым медленно струился белый песок и мелкие разноцветные гальки. Даниил, встав на колени, приблизился к краю провала, намереваясь заглянуть в его разверзнутую пасть, и — провалился в тартарары.
Разноцветные круги перед глазами поблёкли, колокольный звон в голове ослабел, а члены обрели прежнюю подвижность. Даниил провёл ладонями по лицу и ощутил солёный вкус крови. Он разверз очи и огляделся. Вокруг царил полумрак, разбавленный неярким светом, струящимся сквозь овальное отверстие в своде. Ярослава сидела на плоском камне и втирала в ободранное колено пахучую мазь. Поправив подол летника, она мельком глянула на кровоточащие ладони Даниила и принялась покрывать их той же мазью. Он почуял сонм иголок, проникающих в плоть, и невольно ойкнул. Девушка, низко склоняясь над ладонями, стала что-то быстро нашёптывать, отчего боль прошла, и царапины на коже затянулись, как будто их никогда не было. Он сдержанно поблагодарил ведунью, поднялся с колен, тоскливо поглядел на недосягаемый край провала и молвил упавшим голосом:
— Нам из этой гипогеи не выбраться...
— Здесь есть подземный проход, — уверенно сказала Ярослава. — Чувствуешь сквозняк? Пойдём ему навстречу — куда-нибудь да выйдем!
Взявшись за руки, они пошли на ощупь, пока не упёрлись в каменную стену, скользкую и мокрую.
— Сквозняк подол колышет. Лаз внизу, — прошептала Ярослава.
Пробравшись на четвереньках по осклизлому ходу, они очутились в кромешной тьме подземной галереи. Стену, вдоль которой они двинулись вперёд, покрывал колючий иней, под ногами хрустел лёд, где-то звенела капель, у дальней стены пещеры надсадно дышало неведомое существо. Даниилу казалось, что он явственно различает бормотание какой-то птицы и слышит шелест множества перепончатых крыльев летучих мышей. Он хотел по привычке сотворить крестное знамение, но убоялся высвободить руку из руки девушки. Ярослава ощутила страх Даниила и крепче сжала его пальцы.
Осторожно ступая по скользкой ледяной корке, они обогнули длинный каменный выступ, пробрались сквозь узкий лаз в стене, сделали пять шагов, и остановились, заворожено глядя на одинокую звёздочку, блистающую средь непроглядной тьмы. Ярослава устремилась к вожделенному источнику света, таща за собою юношу, и упёрлась в заиндевелую преграду.
— Дальше прохода нет. Звезда нас обманула...
Не обращая внимания на сетования Ярославы, юноша сделал несколько шагов вдоль стены, обнаружил на уровне лица отверстие, обрамлённое ледяным воротником, и просунул сквозь него голову. Постепенно глаза привыкли к яркому свечению, и он внимательно обозрел галерею, имеющую форму параллелепипеда, выложенного чёрными и белыми плитами. В центре мозаичного пола помещался равносторонний треугольник, сложенный из красных каменьев. На пересечении его гипотенуз зиждилась овальная медная чаша, со дна которой взвивался столб красно-жёлто-фиолетового пламени. В двенадцати нишах стояли высокие фигуры в блестящих рыцарских доспехах, вооружённые двуручными мечами и круглыми щитами. Стены чудесной галереи украшали штандарты с вычурными гербами и всевозможное оружие. В ближних и дальних углах помещались могучие кирасиры, восседающие на огромных конях, тоже закованных в стальные доспехи. Даниил внимательно осмотрел кирасира, замершего вместе с конём в ближнем углу, и догадался, что все они — пустотелые металлические болваны. Разглядывая на сапоге кирасира кованую шпору, осыпанную каменьями, Даниил не заприметил, откуда появился некто в широком долгополом плаще и островерхом колпаке. Он наискосок пересёк галерею, приблизился к одному из рыцарей, вложил какой-то маленький предмет в углубление посредине щита и повернул его дважды справа налево. Стена вместе с порожними доспехами рыцаря переместилась в левую сторону, и он, подобравши полы чёрного плаща, исчез в раскрывшемся проходе. Мгновение спустя стена бесшумно заняла прежнее место.
Заворожённый некими таинственными действиями незнакомца, Даниил позабыл об их бедственном положении и не удосужился позвать на помощь, но когда вспомнил, то не пожалел о непреднамеренно совершённом деянии, ибо всеми фибрами души ощутил, что некто, шныряющий по подземной галерее, это нежить, чрезвычайно опасная во всех отношениях.
«Бродить в кромешной тьме, отыскивая выход, — полнейшее безумие, — подумал Даниил. — Лучше сразиться с призраком, чем заживо истлеть в каменном мешке. Если расширить дыру и выбраться в галерею, то Ярослава посредством ведовства уж как-нибудь совладает с этим призраком!»

Продолжение. Главы девятнадцатая - двадцать четвёртая.
https://www.beesona.ru/go/1/search.rsl.ru/ru/recor...


Мне нравится:
0
Поделиться

Количество просмотров: 21
Количество комментариев: 0
Метки: Фантастика, демиурги
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Повесть
Опубликовано: 22.11.2020
Свидетельство о публикации: №1201122114842




00

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1
1