Чтобы связаться с «Роман Шиян», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

под снос

Девятиэтажка,
официально признанная аварийной, подлежала сносу. Всех её жильцов уведомили в
письменном виде о необходимости покинуть строение в течение месяца. Они должны
были переехать в дом по новому адресу. Почти все извещённые вечерами стали вести
себя неспокойно и противоречиво: спорили,
кричали, суетливо тасовали вещи, инстинктивно начиняли чемоданы, авоськи, кули,
забивали мусоропровод излишествами и ненужностями. Какая-то детская
необъяснимая тревога, как перед большим праздником, охватила людей. Они неосознанно
опасались покидать своё разваливающееся и уже опасное жильё, при этом всеми
силами старались поскорее переехать в новую квартиру, по нескольку раз приезжали
снова в старый дом, чтобы забрать что-то, не забыть случайно что-то неприметное,
но дорогое и памятное. Редко кому удавалось окончательно переехать в течение
нескольких дней в новострой. Лишь один жилец сумел остаться в старом доме навсегда.

*

В тот
день, когда почтальон разнёс всем жильцам уведомления, Прохоров вернулся с работы
поздно, измотанный и голодный. Вызвал лифт. Пока Прохоров поднимался до девятого
этажа, в нём нарастало странное чувство сомнения, будто он попал в чужой дом. Оказавшись
на лестничной площадке, Прохоров, несмотря на усталость, отметил патологическое
возбуждение соседей, а под дверью своей квартиры обнаружил какую-то бумажку. Он
поднял с потрескавшегося пола не запылённое извещение, развернул и вдумчиво прочел
его. Дойдя взглядом до точки в последнем предложении делового письма, Прохоров аккуратно
сложил из документа самолётик и пустил в лестничный проём. Русское оригами,
выдав пару виражей, рухнуло штопором по-самурайски. «Зря старался», - заключил
Прохоров и открыл свою однокомнатную квартиру. Поужинав, он машинально помыл
посуду, вынес мусор, прихватив на ходу безотказный и уже бесполезный будильник,
поскольку с этой минуты Прохоров решил бросить работу, хотя начальник об этом
ещё не догадался. Вернувшись с пустым ведром, он умылся, почистил зубы и лёг
спать.

Следующим
днём, ближе к обеду, окно отчаянно рвало лучами июльского солнца прямо на отсыпающегося
за многие годы Прохорова. Ему очень кстати снилось, что он – король пустыни
Сахары, восседающий на самом высоком бархане. Прохоров вглядывался сквозь
плавящиеся потоки раскалённого воздуха в простирающуюся безоблачную даль
пустыни, щурился на палящее раскалённое добела солнце, смотрел на бескрайние
волны безвольного песка, но кроме себя и пустой бутылки из-под кефира ничего не
обнаружил. Кефир находился в тарахтящем холодильнике, а холодильник – в реальности.
От дребезга немолодого, но неунывающе работающего механизма Прохоров проснулся
с желанием что-то делать, с ощущение свободы и неукротимой жаждой – ведро воды б
выхлебал. Поразмыслив немного, он сделал вывод, что увиденный сон – без пяти
минут реальность за исключением некоторых малозначительных деталей. «Жара! Пойду,
подышу свежим воздухом». Выпив бутылку холодного кефира, которого не было во
сне, Прохоров схватил за ногу деревянный стул с подранной обивкой, и подобно
олимпийцу, несущему горящий факел, пошёл медленно, но уверенно, вверх по
ступеням на раскалённую крышу. Чувство свободы со времени пробуждения не
покидало его и бодрило.

На
вершине девятиэтажки порывами дул пыльный суховей, палило солнце, отовсюду доносились немного
приглушенные звуки города, а Прохоров сидел на своём стуле и приходил к пониманию,
что его сновидение – теперь точно реальность.

С
того дня, каждое утро происходило ритуальное восхождение на девятиэтажный
пьедестал, сопровождаемый гулкими звуками одиноких шагов в окружении безлюдной
тишины или семенящего топота вдруг нагрянувших соседей или жильцов. Но к
таинству Прохорова съезжающие относились толерантно:

- Ты
куда, Прохор? – спрашивали они.

- На
крышу загорать.

- А
как же переезд?

- У
меня старья много, а путёвого мало – успею.

Прохоров
ставил свой воображаемый трон на вершину бетонного зиккурата, садился и безмятежно
смотрел вокруг – ждал, когда же его снесут вместе с аварийным домом заботливые подрывники.
«Людей осталось немного. Потом недельки две демонтажа и снесут…», - успокаивал он
себя.

Прохоров
усматривал в акте разрушения благородный, удобный и, главное, своевременный для
себя уход из жизни. Самыми близкими людьми приходились ему соседи. К ним
Прохоров относился, как к родне, часто помогал, чем мог, знал их семейный уклад,
характеры, привычки, и, бывало, по сути, чужие люди, делились с Прохоровым за
чашкой чая самым сокровенным и говорили о наболевшем. Ценней доверия этих людей,
и своей значимости для Прохорова ничего не существовало. Но вот ушли соседи,
забрав с собой накопленные годами внутренности квартир. Уходили радостно, суетливо
и шумно, ведь в новом жилье им на головы не будет сыпаться штукатурка или
капать дождь с потолка. Всё будет в порядке с канализацией, светом, отоплением
и состоянием нервной системы домочадцев. И тогда, переселившись в новизну,
соседям на Прохорова станет наплевать. Не надо больше чинить кому-то электропроводку,
прочищать чью-то раковину, менять вдруг перегоревшие лампочки. Не надо отныне и
Прохорова – бескорыстного свояка, на все
руки мастера. Он мог бы переселиться со всеми по указанному адресу, продолжать
ходить на работу, существовать в уютной квартире и однажды умереть в
одиночестве. Такая смерть казалась ему унизительной, как смерть бездомных животных.
Девятиэтажное здание, подлежащее к сносу, - вот кто достойно, широко и со
значимостью проводит его в последний путь. «Грандиозное состоится погребение», -
с удовлетворением думал Прохоров.

До
начала демонтажных работ, вечерами, Прохоров бродил по затхлым, избитым и
размалёванным этажам, пугая постепенно исчезающие колонии тараканов. Он изучал
многомерную душу дома. Захаживал в гости в незапертые квартиры. Прохоров всматривался
в оставленный бардак владельцев брошенных площадей, исследовал взглядом комнаты,
размышляя о чужой жизни. В каждой такой квартире быт людей представлялся ему
неповторимым по форме и смысловому содержанию: застывшие композиции
взаимоотношений, отпечаток мировоззренческих приоритетов, несмываемая палитра характеров
и даже впитавшиеся в стены настроения. После осмотра он закрывал двери, наивно
пытаясь хоть как-то спасти хрупкие истории людей от расхищений и вандализма.
«Музей человеческих судеб», - так про себя переименовал Прохоров после
посещения нескольких квартир, опустевший улей, находящийся в состоянии
полураспада.

Прошёл
отведённый на выезд жильцов месяц – не щадя сил, с явным интересом к своему
делу, заработали демонтажники. Когда они дошли до восьмого этажа, Прохоров собрал
свой невеликий скарб и предусмотрительно переселился жить на крышу. Дом
постепенно превращался в швейцарский сыр, образуя внизу приличную гору строительного
мусора.

*

Было
около полудня. Настало время минировать дом, теперь не содержащий ничего, что
могло бы сработать в качестве шрапнели. Прохоров как всегда сидел на своем
стуле, посреди крыши, и был абсолютно спокоен: выгонять его никто не будет – снизу
не видно, а крышу минировать – дорогое и бестолковое удовольствие. Когда уехала
последняя машина с рабочими, наступила тишина. Дом как будто умер и все готово
к его, то ли кремации, то ли ещё к какой-то форме погребения. Прохоров смотрел
вдаль поверх домов в глубину распластанного синего неба, и странным образом представлял
себя со стороны. Одинокий старик, сидящий на деревянном изношенном стуле,
возвышается над городом-лабиринтом, похожим на выгравированную ветром пустыню. Прохоров,
выдвинул заводную головку ручных часов – время остановилось. «Ни к чему…».

*

-
Папа, папа, смотри! – воскликнула девочка, смотрящая в окно.

-
Что такое?

-
Там человек сидит. Вот! - девочка ткнула пальчиком в стекло для пущей
убедительности.

-
Сидит? – отец подошёл к окну.

-
Ну, да! На стуле. Вон же!

-
Значит, ему так хочется…

10.06.2011



Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 119
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Рассказ
Опубликовано: 17.06.2013




00

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1