Чтобы связаться с «Роман Шиян», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

нелюбовь

18+

Странные
взаимоотношения были между мной и Анжелой. Они походили на абсурдный спектакль,
где зрячий, но немой, на протяжении долгого времени приходит посмотреть в
запотевшее окно, за которым несмолкающая слепая совершает омовение. Ей кажется,
что её слышит весь мир, а он надеется когда-нибудь разбить стекло, чтобы она
его «увидела».

Впрочем, к
чему метафоры? Сюрреалистическая картина, не более, – симбиоз дружбы и
сексуального вожделения. Мне было 14 лет, когда Анжела стала для меня богиней
животной страсти и теперь, исчезнув из поля моего зрения навсегда, превратилась
в красивую мраморную статую, вызывающую при внутреннем созерцании лишь
сожаление и тоску. Кто был я для Анжелы – интересный друг, которому можно
рассказать о многих сокровенных вещах, а в ответ: внимание, совет, добродушное
снисхождение, но никак не осуждение. Но то была только игра… Мне трудно даже
предположить, что притягивало Анжелу ко мне.

Однако все эти
перечисленные метаморфозы и разочарования произошли ни за один месяц или год, а
длились на протяжении, примерно, десяти лет.

Началось всё
внезапно, как вспышка молнии в пасмурный зимний день.

Во время
большой перемены я сидел в беседке на заднем дворе школы. Обстановка
стандартная: завсегдатаи-пацаны курили, харкая на пол, на теннисном столе
играли в карты, матерились, рассказывали похабные анекдоты. Из девчат
присутствовала только Маша, учившаяся на два класса старше меня. Она сидела
поодаль на коляске и непринуждённо плела что-то из бисера. Маша любила общество
«мальчиков», а некоторые из этих мальчиков «любили» и её. Остальные девушки
курили возле уличного туалета, в укромном месте. Отношение к курению в
педагогическом коллективе имело градацию по половому признаку: юношам
разрешалось дымить в определённых местах, а девчонкам строго воспрещалось брать
в рот сигарету... Впрочем, курящих «дам» было мало.

Анжела вошла
на костылях первой после перекура, полностью уверенная в себе, несколько даже
заносчивая. Взобравшись на теннисный стол, включилась в кампанию и принялась
играть в карты. Остальные курильщицы скучковались около стенки беседки и о
чём-то шептались, хихикали. Мой взгляд остановился на той неожиданно
объявившейся для меня в новом видении девушке, играющей в карты. Я медленно,
точно завороженный, принялся рассматривать фигуру Анжелы снизу вверх. Внезапное
наваждение затмило мой разум. Её джинсы, которые, казалось, трещали по швам на
бёдрах; обтягивающая майка изящно подчёркивала груди второго размера с оригинально
выделяющимися сосками. Анжела взглянула на меня, как на предмет интерьера
беседки, и отвернулась. Её лицо сфотографировалось моим сознанием: короткая
стрижка, круглое лицо, идеально пухлые щёчки, умный своенравный взгляд карих
глаз, волевой носик, женственный рот, волнующие губки. С тех пор этот
сексапильный образ бередил моё воображение долгие годы.

Странно,
почему я обратил внимание на Анжелу именно в тот момент? Ведь она поступила в
интернат в четвёртый класс, когда моим родным был второй. Компенсацией
односторонней любви к недосягаемой учительнице явилась животная страсть к Анжеле?
Некий принцип дополнения: одну, любя, обожествлять, другую, испытывая похоть,
грубо трахать? Или её своенравность, строптивость сразила меня?.. Ведь, в
сравнении с другими девушками, Анжела, помимо страстного личика, весьма
выделялась своим поведением, и, казалось, не имела никаких комплексов. В тоже
время, в отличие от некоторых, она имела статус неприкасаемой, чем гордилась.
(Впрочем, в последние школьные годы гордиться своим статусом ей явно надоело). «Недоступность
– хорошая черта», думал я, не догадываясь об истинных причинах. Но я лелеял
мечту, чтооднажды, мне перепадёт
кусочек: в жизни всё возможно.

Иногда Анжела показывала свой норов и вела
себя в кампании как агрессивная истеричка. В такие моменты мне представлялось,
как я хватаю её за волосы и бью лицом о стену. Но чаще Анжела была
жизнерадостна, остроумна и доброжелательна, и в эти минуты мне страстно
хотелось самозабвенно целовать её нижние губы, забыться в них, стать рабом от
её возбуждающих звуков, поощряющих прикосновений. О, снова и снова моя
эгоистическая наивность, граничащая с тупостью, растравляла воображение: в
реальности, даже при согласии Анжелы, я вряд ли смог бы сделать ей нечто
подобное. Есть болезни, от которых жизнь любой девушки становится невыносимой.
У Анжелы именно такое заболевание. Не стану уточнять… Не смотря ни на что, мне
хотелось с ней сблизиться. Но я не решался. Боялся, что она посмеётся надо
мной, если я расскажу ей о своих чувствах, изменится в лице и забудет обо мне,
как о прочитанной скучной книге. Если бы Анжела подала мне знак, что я ей тоже
небезразличен, то моё стойкое вожделение к ней переросло бы в экзальтированную
любовь. А так во мне кипела одна лишь сексуальная страсть.

Тем не менее,
я стал завоёвывать внимание Анжелы своим умом – пытался обольстить её. Рылся в
книжках, находил философские изречения и на вечеринке выдавал их за свои, вёл с
друзьями философские диспуты. Иногда она восхищалась «моей» мудростью. Но всё же
Анжеле были интереснее 250
граммов водки и пьяное остроумие её друзей. Причина
такой избирательной привязанности стала мне ясна позднее. Находясь в стардоме,
разговаривая со мной, Анжела не без гордости призналась:

- Где-то в
шесть лет… Мы тогда ещё с папой жили на Камчатке… Я частенько ходила с ним на
рыбалку. Там и попробовала вино…

А я не пил. Даже
в минуты тоски лютой – ни грамма…. Были мысли стать таким же пьяным и
остроумным, раскованным и наглым, но мне почему-то казалось, что водка «не
исправит» меня, не сделает плейбоем.

Осенью 97-го в
интернате наступил конопляный бум, и мы с Анжелой были одни из первых, кто
попробовал травку. Это нас сблизило в плане досуга и общения. Я стал более
раскованным и философичным, а пристрастие Анжелы к водке ушло на второй план:
её, как и меня, тоже захватили, навеваемые раскуренной папиросой,
метафизические размышления. Анжела заслушивалась моими продолжительными
проповедями о взаимосвязи бесконечности и непостижимости познания бытия, о
нелепости религиозного представления рая и ада, а также о сиянии тополей в
морозную ночь…

Стоит
отметить, что общались мы и на трезвую голову. Правда, в этом случае, говорила
в основном Анжела.

Однажды,
оставшись наедине со мной,она
призналась, что уважает меня, как человека. На мой вопрос «почему?» ответила:

-
Сколько тебя помню, ты ни разу меня не оскорбил, хотя поводы были. Я знаю. Даже
не осудил…

«Трогательно»,
подумал я.

Было
время, когда мы с Анжелой часто оставались вдвоём: беседовали, по-доброму
спорили на разные темы, делились впечатлениями – и только. С каждой такой
встречей я всё больше понимал, что появись сейчас рядом Вася и Гусь, которые
обычно проводили досуг в городской кампании, она тут же примкнула бы к ним. Мы
были слишком разные. Но мне верилось, что пройдёт срок и Анжела остепенится,
захочет домашнего уюта, спокойствия, уверенности в завтрашнем дне. Эти наивные
мысли помогали мне дышать чаще, чувствовать мир острее, быть поэтом... О, Анжела!
О, чудо!.. Впрочем, уже в том возрасте я чувствовал разницу между физиологией,
влюблённостью и любовью.

Имелись,
естественно, и учительницы, воспитатели, медики, банщицы, в сто крат
женственней, сексуальней, проницательней... Но я понимал, что они для меня
недосягаемы, как звёзды; несвободны, подобно автобусам в час пик, и фригидны,
как статуя Венеры в музее. А с Анжелой мы были, в общем, равны: инвалидность,
возраст, опыт.

Анжеле
хотелось праздника, чуда, скандала – всего, чего угодно, только не спокойствия
и порядка. С каждым годом желание крамольной свободы становилось всё сильнее.
Пацанка, стерва, божественная блядь! Я видел, сидя на лавочке за двором, как,
буквально в метре от меня, чужие пьяные руки ласкали её разгорячённое водкой и
палящим солнцем тело. Оно было нежно и податливо, как сочная весенняя трава.
Сквозь влажный от поцелуев топик виднелись явственные очертания её грудей,
провоцируя на добровольное изнасилование. И я чувствовал, что Анжела умеет
любить, пряча самое сокровенное, неземное – своё женское начало – под коростой
грубости, цинизма и вульгарности.

- Ром, скажу
тебе честно… Я – блядь! И, пожалуйста, не оправдывай меня!.. - присутствуя в
кампании алкашей стардома, слушал я её пьяные откровения.

Несмотря на
свою латентную, скрываемую болезнь, Анжела в доме престарелых всегда была в
центре мужского внимания. У неё было много сексуальных партнёров и в стенах
учреждения и «на воле». В основном – маргиналы. Иногда она отдавалась по
прихоти, иногда по любви.

Заканчивая
последний класс, Анжела впервые влюбилась в городского парня – сорвиголова.
Какое-то время Анжела с ним встречалась. Но случилось так, что парня обвинили в
убийстве, и посадили в колонию строгого режима. Анжела отсылала своему
возлюбленному передачки. Роман их длился года два – они поссорились при
переписке. В то время Анжела была уже в доме престарелых. До ссоры она
выпивала, но в меру, а после – стала морально опускаться: частые запои, беспорядочный
секс без презервативов.

- Но почему
без презервативов? – удивился я беззастенчивому признанию Анжелы, когда речь
зашла о сексе.

- Ром, а ты
пробовал нюхать цветы через противогаз? – ответила она вопросом.

Что я мог
ответить? Я и через скафандр не пробовал…

Такие довольно
откровенные разговоры были так же естественны для нас, как выпить воды.

Так прошло два
года с момента моего поступления в стардом. Со мной Анжела практически не
общалась – я для неё стал абсолютно неинтересен. Мои футуристические изыскания
и юродивый взгляд на мир Анжела теперь не воспринимала никаким боком. Но именно
в тот период я впервые с ней, совершенно случайно, поцеловался в губы.

Заурядным вечером
я исследовал свой экран монитора. Неподалёку, сидя с моим уже вторым соседом
дядей Сашей, Анжела выпивала водку, закусывая шпротами. Я переключил своё
внимание на ритуальный процесс и принялся наблюдать, как Анжела ест. О,
насколько это зрелище было эротичным! И я не удержался сделать комплимент:

- Как вкусно
ты кушаешь!

- Правда?! – Анжела
кокетливо улыбнулась, отставила кружку и потянулась ко мне.

Она нежно
обвила рукой мою голову. Её прикосновения были так трепетны, божественны и легки.
Поцелуй, мягкий, влажный, бесконечно долгий и гармоничный, точно гипнотическое
взаимопроникновение… Будто я уже пребывал в её лоне любви... Мне захотелось
взять Анжелу целиком, полностью, без остатка, с поэтическим вдохновением. Но в
этот чудесный момент я ощутил правым ухом своим присутствие третьего лишнего,
который «случайно» поперхнулся, давая понять, что водка «стынет». И подумал,
что в таких условиях ничего не получится, занервничал, и Анжела отстранилась.

- Извини, мало
опыта…, - промямлил я.

- Ничего.
Научишься, – подбодрила она и принялась за водку.

А
в первое время пребывания в стардоме, когда водка не стала ещё для Анжелы
единственным смыслом жизни, яприходил к
ней, когда шёл дождь или на улице было много снега, заранее зная, что наверняка
в такую погоду Анжела будет дома. От предвкушения встречи у меня немного
съезжала крыша и всё: дождь, снег, небо, лужи на асфальте, ветер – вызывало
восторг. Я посещал её, как выставку выразительных картин в стиле ню, чтобы
почувствовать себя живым, чувствующим красоту, чтобы зарядиться энергией –
мысленно заняться со своей подружкой сексом. Анжела о чём-то рассказывала: что
написала пару новых стихов, что ничего гениальнее песен групп «Сектор газа» и
«ДДТ» нет. Кокетливо хвасталась, что стала заниматься бизнесом – вязать и
продавать платки, подстилки… Я говорил о каких-то мелких, ничего не значащих
событиях, произошедших за последнее время, о своих иррациональных мыслях,
навеянных атмосферой стардома… И никогда о самом главном. Мы не слушали друг
друга, не понимая причин, зачем видимся. Друзья? Но, по существу, бывшие…
Визиты из чувства вежливости? Глупость, конечно. Чувство надежды, что Анжела
поймёт меня – вот, что заставляло в действительности приходить к ней. Анжела
тоже приходила ко мне, но по другому поводу – поиграть в компьютер.

Всё чаще и
чаще мне приходилось видеть её пьяной в кампании одного-двух немолодых людей, точный
возраст которых было трудно определить. Признаться честно, меня это радовало: я
надеялся застать её одну (полоумные бабушки - не в счёт) – пьяную и доступную –
признаться ей о наболевшем и выпросить у неё хотя бы поцелуй. Но каждый новый
мой визит был сплошным разочарованием: либо трезва и недоступна, либо пьяна и в
кампании, либо пьяна и недоступна – в отключке.

Примерно так
произошла одна из встреч с Анжелой в период её затяжных запоев.

Анжела
полулежала в кровати и слегка балансировала, будто находилась в лодке,
дрейфующей на волнах. Рядом с кружками в руках держали службу «моряки
недальнего плавания». Вместо кричащих чаек в вышине, над потолком, бодренько
напевало радио «Шансон».

- Прив-е-е-т,
Ромашка! – встретила она меня у порога своим любвеобильным голосом, в котором
исчезли привычные нотки рассудительности, серьёзности, градации
«приятель-друг-любовник».

Анжела
по-детски протянула ко мне руки. Я немного стеснённо подошёл к ней, едва
сдерживая трепетавшую внутри страсть. Истомлённая, розовощёкая, нежная сучка в ярком
халатике на голое тело – Анжела обняла меня и поцеловала в щёку, провела по ней
рукой. Она, как всегда, была без лифчика.

- Да ты
присаживайся! – барским жестом показала на свою кровать.

Из-под
простыней виднелась водонепроницаемая клеёнка. Под кроватью – утка.

Я присел.

- Водку
будешь? – Анжела продолжала проявлять ко мне гостеприимство хозяйки.

- Нет,
спасибо, - вежливо ответил я, как интеллигентный кролик из известного мультика.

- Ой, забыла,
- спохватилась она. – Вот! Принципиальный человек! Мне б твою силу воли!

Далее шли её
хвалебные речи в мою честь, что меня несколько напрягало.

Собутыльники
предлагали по сему случаю чокнуться.

Пропустив
грамм по 50, они закусывали какой-то едой. Я, улучив момент тишины, сказал, что
хотел, собственно, её увидеть (что было правдой), здоровьем поинтересоваться.

- Здоровье у
меня в норме, - заверяла Анжела. – Пока есть!

Отмерив паузу
в пять секунд, я высказался:

- Ну, ладно… Я
пошёл – дела.

- А… Ну, да. У
тебя ж институт: контрольные, лабо-ла-торные, - она искренне рассмеялась и уже
серьёзно добавила, – курсовые!

Я,
улыбнувшись, кивнул и ретировался.

- Удачи! – на
прощание выкрикнула Анжела.

Собственно,
оставаться не было никакого смысла. Главная причина – собутыльники. А когда
ушли или уползли бы эти пьяные создания по своим норам, Анжела превратилась бы
в дрова, как карета в тыкву. И говори, сколько хочешь, тогда: «Алё, Анжела!» -
в ответ лишь «помехи».

Я продолжал
приходить к ней, но всё также безрезультатно. Мне кажется, что моя программа
«минимум» была бы выполнена, если бы не одно «но».

Был 2004 год и
в начале лета поступил в дом престарелых Калмык, однако. Звали его официально
Сергеем, что случалось редко. Коренастый пацан низкого роста, широколобый, с
исконно русским простецким лицом, с носом-картошкой посередине и пухлой нижней
губой, как у негра. Он учился в той же школе-интернате, где и я с Анжелой.
Калмык –рубаха-парень – добродушный,
всегда весёлый, остроумный, азартный отличался своим энтузиазмом и
максимализмом. Все эти положительные незаурядные качества Сергей проявлял не
только в обучении, в школьных мероприятиях, олимпиадах, кружках и спортивных
эстафетах, но и во внеурочных таинствах по распитию спиртных напитков. На Новый
год, когда Калмык учился в третьем классе вместе с Анжелой, он, будучи очень
нетрезвым, гоняясь на коляске по всему двору за дежурившей на улице
воспитательницей Татьяной Константиновной (Каштанкой), первым и последним
бросил в неё кирпич и сказал громко порочное слово в адрес живой «мишени». На
всеобщее счастье бросок оказался неудачным – кирпич не достиг намеченной цели.
Однако после такого инцидента Калмыка исключили из школы.

С той поры
прошло года четыре, или около того, точно не помню.

Я приехал из
дому с осенних каникул, когда учился уже в седьмом классе, и снова увидел
Калмыка. Теперь он был моим одноклассником. Как его снова зачислили, понятия не
имею.

Первый месяц
Серёга вникал в науки, слушался учителей и воспитателей. В кампании отказывался
даже от пива. По иронии судьбы, нашей классной воспитательницей была та самая
Татьяна Константиновна, Каштанка. Но и с ней он довольно быстро наладил
отношения, и был назначен воспитательницей старостой класса. Учился Серёга на
«4» и занимал второе место по успеваемости после меня. Но идиллия продолжалась
недолго. Толпа старшеклассников, обычно собиравшаяся в беседке, увлеклась в ту
пору токсикоманией – нюхали бензин, клей. Калмык попал под влияние Васи, и они
часами просиживали в уличном туалете или каких-то иных трудно доступных местах:
закоулках, чердаках, подвалах, – дыша токсическими парами. Из всей кампании
только Вася и Калмык продолжили заниматься токсикоманией, остальные соскочили.
Естественно, педколлектив заметил странности в поведении юношей. Вскоре обо
всём узнали. Васю и Калмыка вызывали к директору, выставляли на линейке и
отчитывали, а лично Серёге пригрозили отчислением. Но им было всё до лампочки –
они жили уже в другом мире. Однако в начале весны Васю во время нюхания клея
посетил badtrip
– галлюцинация, воплощающая в себе все негативные, усиленные многократно,
образы и чувства, которые может испытать человек. Это всё равно, что пережить
собственную смерть в тяжких муках. И Вася остановился. Калмык продолжал, в
любое свободное время прятался и нюхал. Гусь, чемпион России по скоростной езде
на колясках, увлекающийся боксом, вознамерился спасти парня от повторного
исключения из школы или, того хуже, от переселения на века вечные в дурку. Он
решил отбить вредную привычку у Серёги – хорошенько отметелил его. Через
некоторое время у Калмыка что-то перемкнуло в мозгу, и он сбежал со школы на
коляске. Ехал он целенаправленно домой на своих четырёх колёсах в Красный Сулин
всю ночь. Калмыка, естественно, отчислили во второй и последний раз, но
детдомовскую коляску надо было вернуть. Мать Сергея поехала отвозить
государственное имущество. По дороге в школу её сбила машина на смерть.

И вот уже в
третий раз я, словно дежавю, увидел Калмыка летом 2004 года, когда его приняли
в стардом, не зная, что у Серёги новое хобби – цирроз печени наживать. Сергей с
токсикоманией завязал, а с алкоголизмом развязал. Клин клином вышибает.
Напившись до свинства, он, облеванный, выкатывался в коридор и, ненормативно выражаясь,
пафосно орал, точно на демонстрации, об ущемлении социальных прав и свобод
инвалидов со стороны администрации дома престарелых. Нянечки насильно завозили
Калмыка в палату. Отмерив время двумя опрокинутыми стопками, Серёга ползком
высовывался в коридор и, пуская слюни, изредка давая петуха от перенапряжения
голосовых связок, продолжал свой монолог. Калмыка заносили обратно, бросали на
кровать, и тот отключался. Так продолжалось с полмесяца. Сыпались докладные.
Однако Калмык смог перестроиться: продолжал выпивать, но в меру – манифестов
больше не устраивал. И дело вовсе не в том, что он стал на путь истинный. Нет.
Серёга влюбился в Анжелу. И я отошёл в сторону – куда мне до такого
массовика-затейника! Но вот что было странно. Анжела воспринимала Калмыка, как
брата, хотя он ползал перед ней чуть ли не на коленях. Не знаю, что хуже, когда
любимая девушка говорит тебе: «Ты мне друг» или когда – «Ты мне брат»? Однажды,
он подарил ей букет цветов. Анжела обматерила в ответ Сергея, и съездила пару
раз букетом по обалдевшей роже влюблённого. Тем временем, Анжела, после тостов,
закусив, не упускала случая с кем-нибудь перепихнуться.

Как-то
прогуливаясь с Калмыком вокруг интерната, я спросил его:

-
Ну, как там у тебя с Анжелкой? Всё ещё не дала?

-
Да даже если б дала, я б отказался.

-
Во, как! – нарочито восхитился я героизму и стойкости Серёги.

Он
заметил мою иронию:

-
Ты что думаешь, что я свой хуй на помойке нашёл?!

-
Да, ладно. Предложила б - не отказался бы, - подначивал я.

-
Да иди ты к Аллаху! – вспылил Калмык и, помедлив, добавил:

-
Я сам лично видел, как её ебал какой-то боров за стеной морга! Думаешь, мне
приятно было на это смотреть?!

-
Какой ещё боров?

-
В душе не знаю, первый раз вижу – наверно с улицы подцепила. А, ну её к Аллаху!

-
Однако, - вполголоса удивился я похотливости Анжелы.

Предпочитала
она в основном здоровых: разнорабочих, строителей – в стардоме не прекращался ремонт.
В одного из них, кровельщика, она и влюбилась. Звали его Олегом. Анжела заметно
переменилась: стала спокойнее и целомудреннее – теперь она трахалась только с
ним.

Их
любовь продлилась не долго – всего пару месяцев. Олег, будучи подвыпившим,
сорвался с крыши на смерть. Анжела затосковала, топила своё горе в водке,
говорила мало – в основном только о нём. Горечь потери любимого человека
постепенно притупилась, и всё возвратилось на круги своя. Калмык, утешая Анжелу,
неспешно старался завоевать её любовь. Они по-прежнему вместе выпивали, шутили,
клеймили администрацию за то, что штрафуют за буйное поведение и ограничивают в
свободе передвижения.

-
Они у меня даже коляску отобрали! - возмущалась Анжела. – Чтоб я, значит, за
водкой не ездила. Ага! Щас! У меня костыли есть – встала и пошла. Отобрать уже
не могут, потому что костыли мои личные, – хвасталась она своей собственной
сообразительностью.

Да,
Анжела – девушка целеустремлённая настойчивая решительная. Если решила жрать
водку до отупения – никакие препятствия её не остановят. Не беда, что отобрали
коляску – на костылях пойдёт покупать палёнку. Но, по всей видимости,
изначальной её целью было уничтожить себя как личность. Превратиться в
животное. Не понимать этот мир, если, со слов Анжелы, мир не понимает её.

Месть за свою
инвалидность? Несбыточные надежды и желания? Или заурядный неизлечимый женский
алкоголизм? Что заставило Анжелу опуститься на дно существования? Риторический
вопрос...

Был
вечер, часов восемь. Я сидел, как всегда за компьютером, читая какую-то книгу.
Со стороны комнаты, где проживал Калмык, послышались глухие удары, лязг, шум,
приглушённый крик.

«Нажрались,
- полувопросительно подумал я. – Бывает».

На
следующее утро, ближе к обеду ко мне забежал приятель Женя, сосед по крылу:

-
Пойди посмотри на Калмыка! Ему теперь только сниматься в фильмах ужасов без
грима.

-
Чё, подрался с кем? – лениво спросил я.

-
Его Анжела отъебашила так, что там не лицо, а каша! – с ненормальным
возбуждением пояснил он. – Пошли!

-
А почему именно она? – допытывался я.

-
Он сам так сказал.

-
Да ну на хрен – Анжела? – брали меня сомнения, когда я выходил в коридор. –
Калмык, что, совсем беспомощный, как младенец что ли?..

-
Зайдёшь – увидишь! – заверил Женя.

Я
вошёл в соседнюю комнату, где жил Калмык, и мне вначале показалось, что
субъекта, заслуживающего столь пристального внимания нет. Кровать располагалась
у окна и в ту минуту была накрыта одеялом. Я хотел уже сказать неугомонному
Жене, что сегодня не 1 апреля, но… Из-под одеяла медленно, точно чего-то боясь,
стало вылезать нечто непонятное безобразное синюшно-пепельного цвета, раздутое,
напоминающее по форме нечто среднее между тыквой и воздушным шаром. Это была
голова Калмыка. Впервые в жизни мне пришлось испытать чувство оцепеняющего
страха. На Сергее были одеты чёрные очки, но скрыть сотворённое Анжелой
уродство могла только сплошная маска. Это было не лицо, а раковая опухоль. Я
попросил Калмыка снять на минутку очки – мне хотелось увидеть всё проявление
жестокости, на которую оказалась способна та, что однажды так восхитительно
целовала меня в губы. Калмык что-то прошлёпал губами, напоминавшими кроваво-синие
разбухшие ошмётки, из чего мы с Женькой еле разобрали:

-
Ничего ребята – на мне всё заживает, как на собаке! – за наигранной бодростью,
которую пытался выразить Калмык движениями рук и головы, скрывалась, не
физическая, а моральная боль.

-
Это действительно сделала Анжела?! – напрямую спросил я Сергея.

Он
устало кивнул головой.

Я не мог на
это долго смотреть.

-
Поправляйся, Калмык! – произнёс я окаменевшим голосом, и ушёл к себе.

К
нему приходила психолог. Предлагала написать докладную на Анжелу – он наотрез
отказался.

Сидя
у себя в комнате, мне ничего не лезло в голову. Я снова и снова вспоминал
вчерашний шум, стук, невнятные крики в смежной комнате, где обычно собиралась
кампания во главе с Анжелой. И сопоставлял результат. Калмык не был из числа
трусливых, забитых парней, мамкиных сыночков, дистрофических ботаников. Серёга,
хоть и будет слабее своего врага, но драться не прекратит, пока не сдохнет… Но
почему он не смог дать сдачи?.. В крайнем случае, удержать Анжелу?

Я
вспомнил, как Калмык без тени дурачества, рассказывал:

-
Время к 12 ночи. Возвращался домой. Слышу крики о помощи: недалеко в подворотне
девку пытаются изнасиловать. А я не могу проехать мимо – ну в крови у меня это
что ли!? Заезжаю в подворотню – там два бугая почти уже ебать её начали.
Понятно, что отгребу по полной, но… - Калмык пожал плечами. – И встрял. Я им,
мол, по тормозам, ребята! Отпустите девушку! У той чуть ли не судороги… Они –
никакой реакции на меня, мол, отвяжись. Я достаю «бабочку» и пру на них, тогда
только эти амбалы обратили внимание на меня. Стащили с коляски и отпинали от
души. В общем, перелом рёбер, лицевой кости, почки отбили. Правда, девка успела
смыться.

«А
здесь ситуация поменялась полюсами, – продолжал рассуждать я. – “Женщину
никогда не ударю” – вспомнилась его фраза. Пусть она калечит ему физиономию», саркастичный
пришёл мне на ум вывод.

В
чём причина такой агрессии – у меня была одна гипотеза. «Систематическая
алкогольная интоксикация, траур по возлюбленному, «белочка» - не первопричина.
Скорее всего, конфликт на уровне либидо, - размышлял я. – Возможно, он
попытался ей овладеть насильно».

Спустя
две недели Калмык с абсолютно нормальным лицом сидел со мной у компьютера –
играл.

Я
не удержался и спросил его, пока он делал ход:

-
Калмык, скажи честно, почему Анжела тебя отпиздела?

Он
вздохнул, давая понять, что ему надоело отвечать на этот вопрос:

-
Ну я же говорил… Повздорили мы с ней немного, пьяные ещё. Я её назвал сукой…

-
А сдачи не мог дать? Пощёчину хотя бы?

-
Я же не бью женщин, ни при каких условиях. Это принцип, понимаешь!

-
Ясно, - сказал, лишь бы закрыть тему, а про себя подумал:

«Сто
пудов, домогался ты её. А когда дело зашло далеко, тут и всплыл запрет –
«инцест». «Брата» она в тебе признала не на шутку.На святое посягнул».

Что
касается меня, то Анжелу с тех пор я стал всерьёз побаиваться. Мы с ней
беседовали после. Анжела, заметив мою настороженность, спросила:

-
Ты теперь считаешь меня маньячкой?

-
Немного – да, - смягчив ответ улыбкой, сказал я.

-
Ты понимаешь, - как бы, между прочим, заметила Анжела. – Калмык сам виноват.

-
Что же он сделал, чтобы так его изувечить?

-
Пусть это будет моей маленькой тайной, - с натянутой ухмылкой произнесла Анжела.

С
тех пор мы не общались и не виделись. Во всяком случае, я тщательно избегал
встреч с ней.

Калмык
довольно часто приходил ко мне поиграть на компьютере. Между игрой делился
новостями стардома.

-
Анжела вчера хотела спрыгнуть со второго этажа.

-
А зачем?

-
Ну, шиза у неё. Чуть что не так – прыгать. В этот раз еле успели… За ноги… С
мужиком еле удержали.

-
А где бухали?

-
На переходе, как обычно. Там, как назло, все окна нараспашку – жара.

В
один из летних дней мне сообщили, что Анжела ночью спрыгнула с 3 этажа, где она
проживала. Её, недвижимо лежащую на траве, нашёл примерно в 4 утра сторож,
делавший обход. Вызвали «скорую»: у Анжелы были сломаны шейка бедра и нога.
Сама она, получив сотрясение мозга, осталась живой.

Анжелу
пару месяцев лечили в больнице. Всё это время к ней приезжал Калмык: привозил
фрукты, еду, одежду… Деньги он просил у знакомых и друзей Анжелы: кто
отмахивался, кто занимал, иные дарили… Переломанную ногу хотели ей
ампутировать, но из-за низкого уровня гемоглобина побоялись.

Анжелу
из больницы привезли в дождливый осенний день. Я пришёл навестить её. Второй
корпус, третий этаж, отделение милосердия, комната 92. Было начало первого.
Воняло мочой и медикаментами. Дверь распахнута. Не входя в комнату, из коридора
я крикнул:

-
Можно войти!

-
А это ты, Ром? Заходи, конечно, - ответила Анжела негромким обесцвеченным
голосом.

В
комнате располагалось три койки, расставленные вдоль стен. В перспективе –
единственное окно. Около него – стол-тумбочка.

Анжела
лежала слева от окна. Над её кроватью, сидя на корточках, как верный пёс,
пребывал Калмык. Он приветственно махнул мне рукой, и повернулся к Анжеле,
продолжая рассказывать что-то весёлое. Серёга всегда был балагуром.

Я
вспомнил наш с ним спор, ещё в первый год, когда он поступил в дом престарелых.
Мы с Калмыком играли в компьютер. Серёга настойчиво и беспричинно дурачился,
пытаясь рассмешить. У меня было плохое настроение в тот день, и я завёлся:

-
Ну, что ты всё хуйню плетёшь?! Ты что серьёзным быть не можешь!? Че-му здесь
ра-до-ва-ться?! – произнёс я по слогам, обводя комнату непроизвольно
дёргающейся рукой. – Ведь ты же не смешишь, а тупишь по большому счёту!

-
Пусть туплю, - серьёзно сказал Калмык. – Но если хоть одна моя шутка будет
удачной и человек засмеётся, мне будет приятно. Уже один день будет прожит мной
не зря. Если хочешь, это мой смысл жизни.

Вот
и в ту минуту он живо рассказывал Анжеле что-то смешное. Она из вежливости
устало улыбалась в ответ.

Я
присел на край её кровати.

Анжела сильно
похудела: опали щёки, руки стали тонкими, как ветки засыхающего дерева. Когда Анжела,
нагнувшись, что-то доставала в тумбочке, я заметил, что под халатом, который
был ей на два размера больше, отчётливо выпирали косточки позвоночника. Их
можно было с лёгкостью пересчитать. Обычно так выглядят люди, страдающие
анорексией*. Заключённые концлагерей выглядели так же.

- Спасибо, что давал деньги, -
поблагодарила меня Анжела.

- Да, ничего,
- отмахнулся я, смутившись от пристального и спокойного взгляда её карих глаз,
похожих на две пустыни. Всё остальное на лице Анжелы казалось серым пеплом,
даже губы.

- А нам сейчас
картошку принесут, - нарушил молчание Калмык своим шутливым голосом. – Мы её
будем варить, а потом есть.

- Я думал
наоборот. А что так скудно?! – поинтересовалсяя.

Анжела почти
шёпотом пояснила:

- С моим
желудком гурманом не станешь – тошнит, рвать тянет.

Анжела
закурила: отсутствующий взгляд, молчание, астенические движения – вот и всё,
что осталось от прежней Анжелы.

Я посмотрел по
сторонам – возле стенки стояли костыли.

- Они мне
больше не понадобятся, - сказала Анжела, поймав мой взгляд. – Отходилась.

В этот момент
мужик на костылях вошёл в комнату с пакетом.

Калмык
прокомментировал:

- А вот и наша
картошечка пришла!

- Тебя только
за смертью и посылай, - сказала Анжела «поставщику».

- Так ведь,
пока туда-сюда… - объяснил мужик, оправдываясь.

Я почувствовал,
что становится тесно. Ясно было, что в непрозрачном пакете бонусом шла чекушка.
Пьяный трезвому – не товарищ. И «полёт» Анжелы, вернее его последствия,
связывали мне язык. Утешать – глупо, вообще, говорить было глупо. И я
откланялся:

-
Ладно. Вы тут кушайте. Поправляйся, - обратился к Анжеле. - Приятного вам
аппетита.

-
А ты что, с нами не будешь? - спросила она.

-
Я ж – гурман! – отшутился я.

-
У-у-у! Понятно. Ну, тогда давай. Приходи ещё.

-
Выздоравливай, - напоследок, как можно бодрей, сказал я, хотя сам не верил в то,
что говорил, и это чувствовали все, кто был в палате.

Я,
не торопясь, шёл обратно к себе в комнату, полусознательно спускаясь по
ступенькам на второй этаж, и обдумывал увиденное. Кто теперь для меня Анжела?
Бесполое существо с глазами обречённого ракового больного. Что я испытывал к
ней теперь? Бесполезное и циничное сожаление, что Анжела больше не возбуждает
во мне сексуальные чувства. Удивление её пессимизмом и смирением, так
несвойственные ей до той поры. Я не осуждал Анжелу за её поступок – извращённый
способ обратить на себя внимание. Это ведь не самоубийство в нетрезвом
состоянии, близком к белой горячке. Это – эпатаж, проявление женской истерии.
Если – суицид, то наверняка, с надёжностью в 100%. Жаль, конечно, что она себя
испортила… Жалко, что больше не возбуждает. Теперь Анжела для меня – старый
знакомый, которого из вежливости надо будет навещать. Хорошо, что у неё есть
Калмык, преданный, как собака.

Серёга
был для Анжелы истинным другом. Он ездил на ближайший рынок побираться, чтобы к
ужину купить ей что-нибудь поесть. Анжела поправлялась: медленно, но уверено.
Примерно через полгода она пересела на коляску. Целеустремлённости Анжелы
уничтожить в себе всё человеческое, можно было только позавидовать. Она просила
спивающихся стариков возить её по злачным местам, притонам. О поездках Анжелы
говорили много: осуждающе, брезгливо и опасливо. Калмык всё так же продолжал
побираться не корысти ради… Продолжал заботиться о Анжеле, не смотря ни на что.
Но в один из дней Серёга вдруг исчез. Сбежал он или заставили побираться на
дядю в другом городе – никто толком ничего не знает. Анжела продолжала неистово
выпивать, навёрстывая упущенное. В конце концов, администрация отобрала у неё
коляску и установила контроль, чтоб гости водку не приносили. Я же посещал Анжелу.
На меня косились, но пускали, зная, что трезвенник, проверенный годами.
Приходил я к ней: иногда с шоколадкой, иногда с травкой, проявляя, как мог,
заботу и утешая её. Анжела похорошела: щёки округлились, подрумянились, тело
приятно пополнело. Говорила она в основном о Серёге, с жалостью и обидой.
Собственно, я Калмыка прекрасно понимал. Рано или поздно, так должно было
случиться. Он любил Анжелу, ждал, надеялся, а она беспорядочно отдавалась,
особо не скрывая от Калмыка своих похождений. Серёга просто расставил все точки
над «и». Он не мог так больше ждать… Глупо думать, что его похитили в рабство.
Калмык не из простых: он бы вернулся в стардом любой ценой, если бы захотел. Он
до сих пор в розыске. Серёга понял, что надеяться бесполезно: лучше забыть,
залить память водкой, отупеть от паров бензина или нарваться на кого-нибудь,
чтобы убили, лишь бы стереть из своего прошлого Анжелу. Мне от Анжелы был нужен
всего лишь нежный откровенный секс, а ему – слишком много – взаимная любовь.

Я
видел, как тяжело Анжеле вести монашеское существование. Одно удовольствие –
курить. На мои визиты ей было, по большому счёту, наплевать. Я хотел Анжелу, но
никак не решался ей об этом сказать. На мои намёки она не реагировала.

Спустя
несколько минут после того, как я приходил, Анжела неизменно закуривала
сигарету.

-
У тебя, наверно, с тех пор не было секса? – спросил однажды я после серии
банальных фраз и вопросов.

-
Нет, - ответила она ровным голосом, в тоне которого чувствовалась бессмысленность
всего происходящего.

-
Тяжело? – с сочувствием задал я вопрос.

Она
затянулась и кивнула.

Я
задумался. Что может чувствовать человек, не отказывавший себе ни в чём,
ценящий превыше всего в жизни дружбу близких людей и свою бунтарскую свободу, и
вдруг оказавшийся прикованным к постели, ставший в одночасье одиноким?
Наверное, только прошлое может утешить, а мысли о будущем способны довести
человека до безумия. Смериться и вспоминать, или, сопоставляя прошлое с
будущим, сходить с ума.

- Я, честно, не
представляю, чтобы я делал на твоём месте? – мой голос был наполнен бессилием
от осознания невозможности в чем-либо помочь Анжеле, и восхищением хотя бы её
внешним спокойствием, терпением Анжелы.

- Ты бы не
прыгал с третьего этажа, - ответила она за меня.

Я всегда
завидовал её рациональному мышлению.

Прошло около
двух недель после моего последнего визита. Чувствуя угрызения совести, по
поводу того, что оставил Анжелу без внимания на столь долгий срок, я поспешил
увидеть её возбуждающее лицо. На пути мне встретился кто-то из знакомых проживающих:

- Ты – к Анжеле?

- Да. А что?

- Похоже, она
того… - он покрутил пальцем у виска.

- «Белочка»
что ли накрыла? – усмехнулся я, удивившись находчивости Анжелы достать водку
чуть ли не из-под земли.

- Да нет. Там
что-то серьёзней, - без улыбки сказал проживающий.

- Ладно. Пойду
– посмотрю, - легкомысленно отреагировав на новость, направился я по заранее
предначертанному мной пути.

Снова мои ноги
взбирались по ступенькам на третий этаж второго корпуса. Рвотная смесь застоявшихся
запахов медикаментов, мочи и гниения набирала силу. С виду всё казалось, как
обычно: слева – первая кровать, на которой извечно лежала немая бабушка. Справа
от окна располагалось ложе спившейся женщины лет сорока пяти, Ольги.Ольга в тот момент, сидя на полу, пыталась
взобраться на постель. Сломанная рука и болезнь, схожая с ДЦП, сводили все её
усилия на «нет». Анжела читала какой-то журнал. Она подняла голову и радостно
воскликнула:

- Привет,
Рома! Я тут прочитала в журнале, что нам надо спасаться.

- От кого? –
принял я условия её незатейливого розыгрыша, улыбаясь в ответ.

Боюсь
разочаровать читателя, но передать речь Анжелы даже в общих чертах мне не
удастся. Начало каждой её фразы было абсолютно логичным, но конец превращал всё
прежде сказанное в бред. Глаза Анжелы были расширенны, она активно
жестикулировала.

Через пару
десятков предложений Анжелы, заправленных неподдельным энтузиазмом, улыбка
сползла с моих губ.

- И давно это
с ней? – спросил я сидящую на полу Ольгу, явно чем-то недовольную.

- Да уже пятый
день подряд заладила – бред несёт.

- Может у неё
«белка»?

- Какая
«белка»?! Я уже забыла, когда в последний раз она бухала: полгода, год. Крыша у
неё поехала, - установила «диагноз» Ольга и, разозлившись, закричала на
больную:

- Да замолчи ты,
Анжелка! Заебала уже!

Только после
этого окрика Анжела прекратила свой агитационный монолог со словами:

- Всё. Молчу,
молчу.

«И это
смирение, и безропотность – откуда? Ведь Анжеле палец в рот не клади – заткнёт
любого, за словом в карман не полезет», всё ещё сомневаясь, я убеждалсебя, что человек действительно сошёл с ума,
а не устраивает нелепый спектакль.

- Анжела? –
обратился я.

- Да.

- Анжела, что
с тобой? – мне хотелось войти с ней в контакт.

- А что со
мной? – в недоумении сказала она.

- Ты говоришь
бред.

- Ром, ты
просто не понимаешь – мы все в сетях, - терпеливо начала Анжела.

- В каких ещё
сетях? – стал я раздражаться.

- Из паутины,
что плетут вороны на крышах…, - абсолютно спокойно ответила она и продолжила
нести ахинею.

- Бесполезно,
- констатировала Ольга и снова гаркнула на Анжелу.

- Ей
что-нибудь дают?

- Пока нет.
Придёт на днях психиатр, тогда и назначит…

Я смотрел на Анжелу,
перелистывающую с нездоровым интересом потрёпанный журнал с кроссвордами, и
поражался, насколько легко можно потерять самое дорогое, что есть у человека
–рассудок, причём внезапно и быть может
навсегда. И это хуже смерти, ибо умершие стыда неймут. Тяжело было смотреть на Анжелу
– пример «сломавшегося сознания». Пугала аналогия с ЭВМ, зациклено работающей
по случайно сбившейся программе. «Неужели наш разум не более надёжен и защищён
от сбоев, чем какой-нибудь самый изощрённый механизм?». Казалось, что психоз Анжелы
может каким-то образом передаться и мне:

- Ладно. Я
пошёл, - поспешно сообщил Ольге. - Через несколько дней навещу снова – может,
пройдёт.

- Надеюсь, -
сказала она.

Вернувшись
домой, я никак не мог прийти в себя. Конечно, мне не раз приходилось читать о
душевнобольных, изучать симптомы психических расстройств, знакомиться с
теориями их возникновения. (Я надеялся применить эти знания ещё в школьные годы
в своем творчестве). Но все прочитанные мной клинические описания больных были
для меня абстрактны, как числа в математических расчетах. А ведь в
действительности за каждым таким описанием стояла невыдуманная человеческая
жизнь, пущенная под откос, личность, превратившаяся в хлам из слов, мыслей и
понятий. Изложенные истории болезней были мне интересны, но не более того.

В
тот день я увидел, что стоит за сухо изложенными фразами научных статей.

Естественно,
у Анжелы была предрасположенность: алкоголизм, неоднократные сотрясения мозга,
тяжёлый стресс от смены условий после падения, возможно, детские психические
травмы… Но меня пугала та внезапность, с которой её эго деформировалось.
Почему? Ведь должны были быть какие-то первые признаки болезни.

Прошло
несколько дней после той угнетающей встречи, и я снова пошёл к Анжеле в надежде
застать её прежней: угрюмой, задумчивой и ко всему равнодушной – но с глазами,
наполненными мыслями и со словами скупыми и умными. Мне хотелось верить, что
психоз Анжелы – явление кратковременное, проходящее, как модная в современном
обществе депрессия. «Не может быть, чтоб вот так – бах! – и нет человека.
Только физиология и бред – ничего больше. Её мир – это галлюцинация,
неосознанная бессмысленность. Если так будет до конца жизни, она добилась своей
цели: не понимать мир, который теперь уж точно не понимает её. Если это
временно, постарается поскорее покончить с собой. Невозможно жить с бомбой
замедленного действия в голове – неизвестно, когда рванёт, или снова осечка…».

Я
зашёл в 92-ю комнату со словами:

-
Привет, Анжела, - и сел на край её кровати.

Нас
разделяло расстояние примерно в метр.

-
Привет, - задумчиво ответила Анжела, продолжая смотреть по телевизору программу
«Час суда».

Ольга,
её соседка по комнате, в тот момент где-то пила, иначе она ждала бы ужина –
время подходило.

Принесли
ужин.

Доброжелательная
раздатчица, пока разливала чай, поинтересовалась:

-
Как, Анжелочка, дела?

-
Да, ничего. Инопланетяне, вот, недавно навещали, - взгляд потерянный, смотрящий
куда-то вдаль, голос бесстрастный.

-
Да ты что?!

-
Ага, - кивнула Анжела, пребывая в прострации.

Раздатчица,
искоса посмотрев на меня, быстро ретировалась.

-
Что смотришь? – спросил я, чтобы как-то начать разговор, тем временем
прокручивая в голове: «Может всё-таки спектакль, сумасбродный прикол?..».

-
Смотрю, как людей судят, - сурово ответила Анжела и, повернувшись ко мне, стала
нести бред. По мере выступления, её глаза и голос наполнялись праведным гневом.
Анжела будто читала отповедь миру, стараясь убедить меня, что вокруг царит
всеобщая несправедливость.

Вдруг
в моём сознании пронеслось: «Мы одни».

Её
болезненно страстный взгляд, непрерывное движение губ, её лицо были так близки
ко мне.

«Моя
дьяволица! Как идёт тебе сегодня эта облегающая футболка!»

Похоть
захлестнула меня, и я занялся с Анжелой сексом в собственноручном исполнении
через трико. С юношеских лет я – сам себе проститутка. Грешен. Каюсь. Но об
этой стороне моей жизни – отдельные многотомные издания.

Несмотря
на мои недвусмысленные движения и ошалелые глаза Анжела продолжала толкать
пламенную речь. Чтобы как-то поддержать пыл и задор жрицы, я кивал и
поддакивал, чуть ли не через каждое её слово.

Я
почти готов был уже отдать «салют», когда Анжела внезапно спросила меня, хмуря
брови:

-
Что «да»?

Вопрос
Анжелы был так некстати, сбивающий с толку, с налаженного ритма…

-
Ну… Это…, - потерял я дар речи. – В общем… Да… В смысле - я согласен, - с
трудом, но мне удалось справиться с формулировкой ответа.

-
С чем? – последовал строгий вопрос Анжелы.

-
Со всем, - выдавил я, пуская слюну.

-
Знаешь что, Рома!?

-
А?

-
Иди-ка ты…

-
Куда? – оправившись от оргазма, готовый ко всему спросил я.

-…к
Богу!

-
Это в какую сторону?

-
Ты знаешь, - таинственно, внушая уверенность, уже спокойно молвила Анжела.

Мысленно
я поблагодарил Анжелу за незабываемый «ужин» и пошёл с мокрыми трусами домой.
Бога искать не хотелось.

«А
счастье было так близко – и тут на тебе, вопрос. Вероятно, Анжела что-то
заподозрила». К внутреннему облегчению
примешивался стыд. Меня утешала мысль, что демонстративным рукоблудием психозы
не лечат.

Дней
пять после последнего посещения я не появлялся у Анжелы. Мне было стыдно за
свой поступок, ведь я воспользовался её состоянием. В этом чувствовалась
какая-то подлость.

Кто-то
принёс новость, что Анжела выздоровела. Её перевили на первый этаж, боясь, что
она попытается снова спрыгнуть вниз. Эта новость и радовала меня и внушала
опасение. «Вдруг она вспомнит…». Я решил снова пойти к ней и расставить все
точки над «и». У меня больше не было сил ждать. Неопределённость моих с Анжелой
отношений угнетала меня. «Друг», «знакомый», «приятель», которыми Анжела в
недавнем прошлом определяла мой статус к ней, меня абсолютно не устраивали. «И
вообще, кого ей, в конце концов, надо?! “Бери ношу по себе, чтоб не падать при
ходьбе”. Я не принц, но и она не принцесса». Настроив себя на конструктивный
лад, я, набравшись смелости, зашагал в сторону нового пристанища Анжелы.

Первый
этаж. Комната, где теперь жила моя зазноба.

Я
постучал. Изнутри послышались чьи-то старческие возгласы, мол «Входи – гостем
будешь!».

Я
зашёл. По комнате бродили две старушки, незаметно производя какие-то
манипуляции для усугубления уюта… Они гостеприимно поприветствовали меня, а я
их. Старушки оказались сообразительными и, как бы между делом, вышли
«покурить». Около окна сидела Анжела.

-
Здравствуй, Анжела! – я посмотрел ей в глаза – они были разумны.

-
Привет, - ответила спокойно и даже равнодушно.

Было
трудно начать разговор: примешивалось ощущение, что её здравомыслие – нечто
очень хрупкое.

-
Мне сказали, что ты поправилась…

-
Да, буквально вчера, - сказала Анжела.

«Если
бы – нет, ты бы не остановилась на этой фразе», - облегчённо подумал я и
продолжил:

-
Рад за тебя. Я даже боюсь себе представить, как это страшно – сойти с ума, - я
осёкся. – Извини.

-
Да ничего, - махнула рукой Анжела и потянулась за сигаретой. – Страшно, Ром.
Очень страшно.

-
Ты, наверно, ничего не помнишь? Ну…в том состоянии.

-
Ничего, - спокойно сказала Анжела. – Знаешь, это как сон без сновидений.
Заснул-проснулся – и ничего не помнишь.

-
Как тебе тут с бабушками?

-
Нормально. Вроде спокойные.

Анжела,
докурив сигарету, затушила её в банке из-под кофе.

«Я
ведь не за этим, собственно, пришёл. Надо как-то начать», думал я.

Молчание.

Анжела
беззвучно щёлкала пальцами правой руки. Потом потянулась в сумочку за сигаретой
– закурила. У меня, как бывало обычно, в трико пульсировало «сердце», но вместе
с тем одна мысль не давала мне покоя:

«Неужели
я никогда не признаюсь в своих чувствах к ней?! Ребячество какое-то. Да и для
неё прошло время хватать звёзды… Праздника больше не будет».

-
Знаешь, Анжел, - нарушил я тишину уверенным голосом. – А я ведь тебя любил! Ещё
в школе… В седьмом классе…

Она
удивлённо посмотрела на меня, будто открыла во мне что-то новое, интересное.

-
Нет, - продолжал я. – Скорее эта была влюблённость, которая могла бы перерасти
в любовь, если б ты ответила мне взаимностью… Как тлеющий костёр мог бы
вспыхнуть при малейшем дуновении ветра.

Я
был настроен поэтически.

-
Ты меня немного обескуражил… - Анжела затушила бычок и потянулась за новой
сигаретой. – Такие вещи говоришь… Я ничего такого не замечала…

Анжела
взглянула на меня. В её взгляде я не нашёл никакой фальши или кокетства.

-
Но как же?! Конечно, я старался скрыть свои чувства, боясь насмешки. Но,
по-моему, об этом можно было догадаться.

-
Наверно, ты слишком хорошо скрывал свои чувства. Я воспринимала тебя, как
друга.

-
И только?!

-
Да, - ответ Анжелы прозвучал для меня как приговор к пожизненному заключению в
одиночной камере. – Мы слишком разные. Но, если хочешь, поручись за меня у
директрисы, что я не буду пить и, наверняка, нас поселят вместе. Только секса
между нами не будет…

-
Почему? – недоумённо спросил я.

-
У меня там – никак, - она показала взглядом на низ живота и сложила руки
крест-накрест. – Разве что – минет тебя устроит.

Рациональный
тон Анжелы несколько охладил мой настрой. Впервые в жизни я явственно ощутил
боязнь что-то менять:

«Жить
ради минета с той, которая к тебе безразлична? Ведь не так я хотел. Совсем не
так. Она же меня вскоре возненавидит».

-
Нам нужно будет расписаться, - я надеялся, что напоминание о штампе в паспорте
изменит решение Анжелы.

-
Распишемся – пустая формальность, - по-простецки сказала Анжела.

«”Формальность”,
- повторил я. – Грёбанный компромисс, идиотский спектакль!».

-
Мне надо подумать.

-
Хорошо. Подумай. Времени много.

Несмотря
на то, что настроение у меня несколько упало, я всё ещё хотел Анжелу.

Бабушки
до сих пор «курили».

Подойдя
к её кровати вплотную, я почти шёпотом произнёс:

-
Анжел, помоги мне.

-
В чём?

Я
взглядом показал на вздыбившиеся трико.

-
Чего тебе? - спросила Анжела. В её вопросе было желание, чтобы от неё поскорее
отвязались.

«Неужели только
водка делает тебя страстной и желанной?».

Как
всегда я был непритязателен в этом деле:

-
Ну, подрочи, хотя бы.

-
Как? С минуты на минуту зайдут.

-
Залезь в трусы.

Было
ужасно неудобно и мне и ей. Ещё этот страх, что внезапно войдут. Какой тут
может быть кайф.

-
Тебе хоть приятно? – спросила Анжела, обрабатывая мои гениталии.

-Да,
- соврал я. На самом деле почти всё способствовало тому, чтобы превратить
сексуальную утеху в мазохистский экспромт. Такой позы нет даже в Камасутре.
Изнанка трико натирала мозоль… И вообще, место и время крайне неудачно были
подобранны для широкомасштабных действий.

-
Хватит, Анжел.

Она
вытащила руки и вытерла их о пододеяльник.

Я
запрокинул голову к потолку и с отчаянием простонал:

-
Господи! Ну, почему так?!

И
обратился к Анжеле:

-
Анжел, что тебе сделать, - я искренне хотел, чтобы хоть она испытала
наслаждение. – Может, ланет*?

-
Нет, не надо ничего, Ром. Ты и так для меня сделал очень много.

Я
постоял ещё немного, сдерживая ком в горле.

-
Ладно, Анжел. Извини за всё. Пока.

-
Пока, - на глазах у Анжелы блестели слёзы.

Я
уже повернулся в сторону выхода, когда она, чуть ли не плача, сказала:

-
Рома, как же я перед тобой виновата! – и уткнулась лицом в одеяло.

«По-моему,
всё наоборот», подумал я и ушёл.

На
следующий день мне вновь захотелось увидеть Анжелу, теперь уже не в качестве
объекта вожделения, а как близкого человека, в кампании с которым одиночество и
тоска рассеивались.

-
Привет, Анжел!

-
Привет. Ну, всё Ром, можешь не париться. Уезжаю я в Красный Сулин. Директриса
предложила – я согласилась.

В
Красном Сулине есть интернат для престарелых и инвалидов. По правде же, там
существуют только алкоголики. Администрация не запрещает им бухать до потери сознания в любое время дня и ночи. Приезжающие
туда жить, быстро превращаются в животных, деградируют. Сильно выпивающих
субъектов часто посещают инсульты. Их болезни – параличи различных мастей. Но
субъекты продолжают пить суррогат и вскоре умирают. Таков непродолжительный
цикл проживающих в Красно-Сулинском интернате.

-
Ты считаешь – тебе там будет лучше? – спросил я Анжелу.

-
Да, я так считаю.

По
её тону было ясно, что переубеждение бесполезно.

-
Может, ты и права, - произнёс я.

-
Ну, ты сам подумай, что мне здесь делать. Всю жизнь видеть бабушек и слушать их
бред? И никуда мне больше не деться: моя Родина – кровать. Коляску отобрали. На
костылях ходить я не могу. Всё!

Я
молчал. Она закурила.

-
А у нас с тобой всё равно ничего бы не вышло. Мы слишком разные и нас уже не
переделать. Эта была бы не жизнь, а обоюдное мучение.

Вскоре
мы расстались, как старые знакомые, и больше я Анжелу не видел: она уехала на
следующий день утром.

Анжела
была тысячу раз права. Насильно мил не будешь. И какую Анжелу я любил? Ту, что
была в школе? А может быть, в стардоме до падения с третьего этажа? Или ту, что
сидела в данный момент передо мной? И ко всем этим разным Анжелам нужно ещё
прибавить эпитет «пьяная». Сколько вариаций получается! И самый главный вопрос:
любила ли меня Анжела? Ответ очевиден. Я лишь выдавал желаемое за
действительное.А в последние годы –
просто надеялся, ждал, что в один прекрасный день Анжелу переклинит, и она
влюбится в меня без памяти. Бред. Наверно, от безнадёжности встретить женщину,
которая полюбит меня, я неосознанно пошёл на компромисс, спутав любовь с
похотью, и выбрал в качестве объекта вожделения Анжелу. Это было моим долгим
опьяняющим заблуждением. Хотя в моём положении напрашивается вопрос: «А другого
глобуса у вас нет?».



Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 131
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Быль
Опубликовано: 17.06.2013




00

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1