Чтобы связаться с «Петр Гордеев», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Петр ГордеевПетр Гордеев
Заходил 24 дня назад

Борьба за женщин - 2. Глава 18

Бом опять начал орать на Лума, угрожающе размахивая кулаками. Раздосадованный его упорным нежеланием подчиниться, он нанес страшный боковой удар в голову. Лум снова погрузился в глубокий нокаут. А когда вновь очнулся, то увидел, что ноги теперь его тоже связаны.

Бом нагнулся к Луму, больно взял его своими сильными руками, поднял и положил на себя. Проделал это довольно легко, без всякой помощи товарища. Туловище Лума свесилось за спиной неандертальца. Тот просунул голову между его ног и, положив руки ему на икры, бодро зашагал по горной тропе. Благодаря достаточной длине своего туловища Лум не уперся носом в зад чомо, что его положение могло бы сделать еще неприятнее. Он видел перед собой движущиеся в ходьбе ноги – то чуть отдаляющиеся, то приближающиеся мощные икры несущего его неандертальца. Лум приподнял голову и увидел ноги следующего за ними другого неандертальца. Приподнял голову еще, насколько мог, и увидел его по грудь. Он нес оружие: свое, товарища и трофейное. Смог увидеть Ана по грудь Лум только благодаря тому, что Бом нес его слегка пригнувшись, что позволяло больше поднять спину.

Тропа, по которой Бом нес Лума, вначале шла почти горизонтально, потом – вверх. Через шагов двести она повела поперек склона горы, а затем стала спускаться. Номарий видел, что они вышли в долину, на которой не было ни деревьев, ни кустов. Только росла блекло-зеленая поникшая трава, местами пожелтевшая и побуревшая. Видел, что долину обступают подножия гор, зеленевшие густым ельником. Большие эти горы или небольшие, Лум не мог видеть.

Он ощущал боль в бедрах, лежащих на плечах чомо, на которые приходилась вся тяжесть тела, но почти не обращал на нее внимание.

Послышались детские голоса. Они быстро приближались, и вот уже справа, слева Лум увидел ребячьи ноги, тоже очень белые. Между этими ногами протиснулся совсем маленький мальчишечка, которого наш герой мог видеть всего. Из-под рыжей копны спутанных грязных волос с диким любопытством глядели голубые глазенки.

Вдруг Лум ощутил острую боль – кто-то схватил за волосы и резко, грубо приподнял его голову. Лум увидел подростка-неандертальца. Серые глаза его тоже смотрели с любопытством, но в то же время со злобой, жестокостью и торжествующей насмешкой. Это еще более убедило нашего героя, что ничего хорошего его не ожидает.

Ребетня и взрослые неандертальцы оживленно переговаривались между собой, и речь их казалась Луму грубой и некрасивой. Он увидел, как Ан отдал подросткам оружие и, оставив себе только копье, пошел в обратную сторону.

Долина, по которой несли Лума, оказалась совсем небольшой. Она вскоре перешла в плавно поднимающийся склон. Трава на склоне и перед ним была сильно затоптана, грязная. Местами светлели камни, и чернели плешины земли. Склон быстро кончился. Теперь его несли по какой-то горизонтальной площадке. Перед глазами его была хорошо утоптанная земля с редкими камнями и островками зеленовато-серой примятой травы.

Как ни мешали видеть движущиеся перед глазами ноги, Лум сумел разглядеть через мелькающие узкие просветы между ними каменную стену, черный проем в ней и какие-то светлые фигуры, большие и маленькие.

«Пещерники?! Они в пещере живут?» – подумал Лум, вспомнив рассказы сородичей о том, что есть племена, которые живут в пещерах. Его всегда удивляла возможность жизни в таких странных жилищах.

Светлые фигуры, находившиеся у каменной стены, быстро приблизились. Теперь он видел справа и слева не ребятню, а ноги взрослых людей, ноги женщин. Внутри у него что-то вздрогнуло. Даже в такой момент он ощутил сладостное волнение. Как давно он не видел женские ноги! Как красивы они! Она здесь?! Может, здесь? Лум насколько мог приподнял голову, но выше того, что видел ранее, смог увидеть только набедренные повязки из шкур, животы и висящие женские груди, да и то лишь у самых низкорослых неандерталок. Нет, лиц невозможно увидеть. Может, он узнает ее по красивой фигуре? Но у них чуть ли не у каждой такая фигура – коренастая, плотно сбитая. Она здесь. Он это чувствует и чувствует, что она уже узнала его, вспомнила. Что она думает сейчас, что испытывает?!

Бом донес нашего героя до каменного подножия горы, сбросил на землю справа от входа в пещеру и, переводя дыхание, отступил на несколько шагов назад. Лум сразу оказался в окружении что-то кричащих женщин. В глаза сразу бросились белые женские тела, прикрытые лишь набедренными повязками. Увиденное зрелище, волнующее темпераментную юношескую природу, словно ослепило нашего героя. Ошеломленный, он даже не сразу обратил внимание на то, как разъярены эти «красотки», готовые наброситься на него и растерзать. Когда он перевел взгляд на лица, то впечатление его резко изменилось. Он увидел страшные, перекошенные злобой физиономии. Неандерталки размахивали руками и изрыгали свирепые, угрожающие возгласы. «Да это дикари! Я попал к дикарям!» – мысленно воскликнул Лум. Даже ему, самому дикарю, показались эти люди дикарями. Даже более того, он подумал: «Люди это или звери?!» Неужели среди них и его любимая?! Нет, он ее не видит. Ее нет! Конечно, ее нет среди них: разве она такая страшная, и разве она стала бы так орать на него?!

Вдруг за спинами этих «мегер» раздался повелительный женский голос. Все сразу затихли. Женщины расступились, и перед номарием предстало странное существо, поразившее его еще более, чем разъяренные неандертальские женщины. Лум оторопел. Ничего подобного он еще не видел. Это была немолодая, но еще не старая женщина. Все тело ее, тоже прикрытое только набедренной повязкой, было изукрашено красной охрой. Узор на нем составляли простейшие геометрические фигуры – разные загогулинки, подобия кружочков, квадратиков, треугольников. Они ярко выделялись на белой коже. С шеи свисал не один клык медведя на тесемочке, как у других, а, по меньшей мере, – с десяток. Причем одни находились между грудей, другие немного ниже, третьи вообще болтались у самого пупа. Вокруг головы на уровне лба шла широкая лента из бересты, перехватывавшая густые начинающие седеть русые волосы. Эта лента являла собой часть оченьнеобычногоголовногоубора: снеесвисали своеобразные подвески –широкие зубы, на нитях из жил. Лум верно догадался, что зубы эти, как и клыки, тоже были медвежьи.

Эта удивительно наряженная женщина вперила в пленного номария пристальный властный взгляд. Затем она стала совершать над ним какие-то странные плавные движения руками. При этом, исступленно выпучив глаза, что-то бормотала с таинственным видом. Если жесты других неандертальцев были в основном понятны Луму, то знаки руками, которые делала она, он совершенно понять не мог.

Все находящиеся здесь неандертальцы наблюдали за ней в полнейшем молчании, глядя на нее со страхом и в то же время с восхищением.

Через некоторое время, закончив свои поразившие Лума действия, она ушла в пещеру. Вокруг него снова поднялся угрожающий шум. Женщины опять кричали, махая руками. И вновь Лум подметил странную особенность в облике неандертальцев, которую видел при встрече с пленившими его воинами. В момент гнева взор неандертальца терял осмысленность, свойственную людям современного типа при любом эмоциональном состоянии. У неандертальца же глаза вообще переставали быть человеческими. Луму казалось, что на него глядят не люди, а разъяренные звери. От этого было еще страшнее.

Вскоре он заметил, что чаще остальных они выкрикивают слово «беман». Сообразительный юноша быстро понял, что беманами зовут врагов этого племени. Он поспешил разуверить местных жителей.

– Я не беман! Да вы что! Какой я вам беман?! Не беман я, не беман! – воскликнул он.

Понимая, что чомо не могут разуметь его восклицаний, он подкрепил их мимикой и энергичным отрицательным мотанием головы. Пояснил бы и жестами рук, но они были связаны. Поэтому постарался донести смысл слов теми средствами, какими располагал. Однако старания его дали совершенно обратный результат: неандерталки принялись яростно избивать его ногами. «Наверное, решили, что я их дразню – рожи строю», – подумал Лум. Впрочем, их удары не причиняли ему какого-либо вреда, ибо бить сильно босой ногой могут только каратисты и им подобные бойцы. Неандерталки не были каратистками. Правда, силой они не уступали современным спортсменам. Но сломать пальцы на ноге ни одной из них не хотелось. Выносить эти побои нашему герою было достаточно легко и потому, что, как мы помним, он унаследовал от неандертальских предков очень крепкие костяк и мускулатуру. Наверное, если бы его били мужчины, то ему пришлось бы гораздо тяжелее.

На площадке перед пещерой появился Ан, принесший котомку Лума. Бом поспешил к нему, заинтересованный его находкой. Они принялись рыться в мешке, извлекая вещи, вызвавшие у них не малый интерес. Мужчин облепили любопытные подростки и мелкая детвора.

Все же пять ударов, нанесенных пяткой или всей ступней были для нашего героя весьма неприятными: первый – в грудь, заставивший его, сидящего, пасть спиной на землю, и четыре, полученные в голову, когда уже лежал. Ему могли бы выбить глаз большим пальцем ноги, но он повернул лицо к лежащему близко большому камню, что спасло от ударов лицо, поскольку с этой стороны никто не мог их нанести.

Одна избивавшая Лума женщина, наиболее крупная из них, что-то сказала громко, и все перестали бить его. Он быстро догадался почему. Эта женщина показывала пальцем на его голые ноги и руки, затем показывала на свое тело и на тела стоявших рядом женщин. Было похоже на то, что она обратила внимание сородичей на отсутствие волос на теле пленного, что, возможно, свидетельствовало о принадлежности его не к беманам, а к какому-то другому племени. В подтверждение такого предположения она наклонилась к нему, развязала пояс, стягивающий в талии накидку, и отбросила переднюю сторону накидки ему на лицо. Лум догадался, что она это сделала, чтобы посмотреть так же ли мало волос, как на ногах и руках, на скрытой под одеждой части тела. Наш герой был за нее спокоен. Правда, знал, что грудь и живот у него довольно волосаты. Но волосяным покровом с местными жителями и беманами ему и этой частью тела наверняка не сравниться.

Опять поднялся галдеж, и затем раздался дружный хохот. Лум теперь не видел женщин – он ничего не видел за лежащей на лице шкурой. Но легко догадался, что рассмешил их так своим серьезным недостатком в глазах «настоящих неандертальцев», – малой волосатостью тела.

Женщины еще немного оживленно переговаривались между собой. Затем голоса их начали удаляться. Вскоре стали звучать тихо и изредка и в них слышались деловые интонации: так переговариваются люди, занятые работой. Несколько левее их тоже слышались голоса, удаленные приблизительно настолько же – ребячья щебетня заглушала мужские голоса.

Вполне естественно для человека, потерявшего возможность видеть, постараться быстрее вернуть себе эту возможность. Подчиняясь этому желанию, наш герой, который лежал, снова принял сидячее положение. Накидка спала с его лица.

Он увидел перед собой довольно большую площадку, местами заваленную крупными и мелкими камнями, но преимущественно свободную от них. В шагах пятидесяти-шестидесяти от него работала группа женщин и девочек. Они занимались выделкой шкур и шитьем зимних одежд из них. Несколько поодаль Бом и Ан с удивлением и большим интересом разглядывали извлеченные из мешка Лума кремневые изделия. Вокруг, частично загораживая мужчин, стояли и сидели мальчишки разных возрастов. Было видно, что их внимание тоже поглощено находкой Ана. Заметим, что тот быстро нашел котомку пришельца по следам его: отправился по ним, имея намерение найти ношу чужеземца, о которой узнал от мальчишки-наблюдателя.

Наш герой обратил внимание на то, что кроме совсем малолетних детей здесь не было никого совершенно голого. Удивило и то, что всю одежду местных жителей составляли только летние набедренные повязки из тонких шкур. Почти все номарии в эту уже довольно холодную пору носили накидки, подобные той, в которой был наш герой.

За площадкой лежала небольшая долина. Ее мы уже немного описали выше. Теперь Лум имел возможность видеть полностью горы, окружавшие долину. Ихпокрывал еловый лес. Они были невысокими и скорее напоминали большие холмы, чем горы. Из-за этих возвышенностей выглядывали заснеженные вершины огромных гор. Над суровым пейзажем нависало серое хмурое небо, сплошь затянутое облаками, наводившее на все холодные мрачные оттенки.

Лум посмотрел вправо и увидел человека, подобного которому еще никогда не видел, потому что никогда еще не видел старца. У него были седыми все волосы на голове и на теле. Он сидел на покрытом шкурой камне и ворошил палкой в костре. Рядом была куча хвороста. Номарий догадался, что на старика возложены обязанности по поддержанию огня. Особенно странно Луму было видеть много седых волос на теле. Оно не было дряхлым и если б не эти седые волосы, выглядело б совсем еще молодым. Лум вспомнил, что видел старика за спинами оравших женщин, но почти не обратил тогда на него внимания, ибо мало что замечал, кроме угрожающе надвигающихся свирепых неандерталок.

Лум перевел взгляд на группу работающих женщин. Их тела снова начали волновать его юношескую кровь. Это сделало, однако, ожидание смерти еще мучительней, и он поспешил отвести от них взгляд. Теперь Лум смотрел на Бома и Ана, окруженных детворой. Большинство мальчишек уселись на землю. Стояли только четверо, в том числе тот подросток, который по пути сюда грубо поднял голову Лума за волосы. Он тоже с большим любопытством глядел на кремневые изделия в руках мужчин. Каким-то образом он почувствовал, возможно, интуитивно, а, может, просто заметил боковым зрением, что чужеземец смотрит на него и тоже стал смотреть на Лума. Они встретились взглядами и это подействовало на него таким образом, что он даже перестал ковырять в носу, хотя до этого занимался этим с явным удовольствием. Он толкнул стоящего рядом парня локтем и указал ему на пленника. Этот парень взглянул на Лума и сказал что-то товарищам. Все они, и сидящие, и стоящие, повернули к нашему герою свои неандертальские физиономии. Затем пошли к нему. Этого Лум как раз и боялся. Он мгновенно вспомнил страшную сцену, увиденную в детстве. Тогда в стойбище, на площадке для общеплеменных сходок, лежал связанный чужеземец, которого собирались съесть на следующий день. Номарии не принадлежали к особенно жестоким племенам: истязали пленных перед тем, как убить, только в состоянии крайнего озлобления, когда, скажем, жаждали отомстить за гибель многих своих сородичей. Этот же иноземец не был даже врагом: просто бродяга, возможно, изгнанник из какого-то неведомого племени, зашел на землю номариев, был замечен и пленен ими в качестве охотничьей добычи. Ни у кого из взрослых и в мыслях не было истязать его перед смертью. Однако несколько склонных к живодерству подростков нашли странное развлечение в том, что, вооружившись острыми камнями, костями и палками, принялись изуверски мучить несчастного. Многим номариям это не понравилось. Тем не менее, никто не сделал и малейшей попыткиостановить экзекуцию, полагая, видимо, что проявлять сочувствие к чужаку – излишняя забота. Напротив, двое мужчин даже с интересом наблюдали за жестоким развлечением подростков и посмеивались.

Лум, как и все его товарищи, тоже подошел посмотреть из любопытства и застыл от ужаса. «Что вы делаете?! Ему же больно! Не надо!» – хотелвскричать он. Он хотел броситься к живодерам, хватать их за руки, мешать им. Но, как и вся детвора номариев, трепетал перед этими злыми, бесшабашными, всегда готовыми на любые плохие проделки подростками, имеющими, однако, огромный авторитет среди всех мальчишек племени. К тому же боялся прослыть слабачком. Поэтому продолжал стоять здесь. Но изо всех сил зажмурил глаза, чтобы не видеть страшную сцену. Через некоторое время произошло то, что принесло ему величайшее облегчение. Подошел Татоприан, мощный муж, известный своей добротою. Пинками и подзатыльниками он разогнал юных экзекуторов, пригрозив прибить их, если они посмеют вернуться, чтобы продолжить свое отвратительное развлечение. «Да ты что, Татоприан?! Неужели чужака пожалел?! Его и так убивать завтра!» – недовольно сказали ему лишенные зрелища взрослые зрители. «А что он плохого нам сделал?! Вы что, озверели?! Хватит вам и того, что вы завтра жрать его будете!» – ответил Татоприан таким тоном, что те без лишних слов предпочли поскорее удалиться. Малышня же, поскольку слова Татоприана относились не к ним, продолжала стоять здесь. Поэтому не уходил и Лум, хотя ему хотелось поскорее убежать отсюда. Очень обрадовался тому, что Татоприан прекратил экзекуцию. Даже глаза открыл, но затем снова зажмурил. Открывал их только для того, чтобы посмотреть, не ушли ли товарищи. Он слышал, как кто-то жестоко посмеивается – совершенно также, как те взрослые зрители, которые услаждали взгляд пыткой. Отходя, Татоприан посматривал назад через плечо. Вскоре он вернулся и острым костятным ножом прикончил изуродованного истязанием несчастного, прервав его невыносимые мучения. В этот момент Лум опять открыл глаза. Хотя изуверские действия подростков выглядели куда страшнее, чем то, что сделал сейчас добрый гигант, Лум в этот момент не выдержал и неожиданно для себя разрыдался. Понимая, что страшно опозорил себя, он повернулся и пошел прочь отсюда. Он шел к шалашу своей семьи (родители его тогда еще были живы), чтобы поскорее спрятаться в нем от своего позора. Сквозь пелену слез видел людей, стоящих между шалашами. Он чувствовал, а может, ему казалось, что все с презрением смотрят на него. Вот и родное жилище. Вот мать. Но она не гневается на него, а, напротив, добро и с сочувствием улыбается ему. Вот и отец. О, он, конечно, сейчас будет бранить и выпорет его, будет презрительно смеяться над ним – он же всегда учил его крепости духа. Но, о чудо, лицо его тоже не гневное, а доброе. Он кладет на его голову большую, мягкую, теплую ладонь. Он так обычно делает, когда хочет показать, что доволен им. Это было несколько лет назад. А сейчас он, Лум, сам оказался в положении того неизвестного человека.

Лум, его родители и большинство остальных номариев не стали есть мясо человека. Но было немало таких, которые ели и похваливали, как похваливают люди поглощаемое вкусное мясо оленя, лося или зубра.

Подростки подошли к Луму и принялись яростно бить его ногами. При этом выкрикивали те же слова, какие выкрикивали, избивая его, взрослые – грубые, некрасивые, несколько гнусавые. Этих слов всего было два-три: Луму запомнились они. Он лег и снова повернул голову к тому камню, который недавно спас от побоев лицо. Но при этом с ужасом косил глаза на тех подростков, которые держали детские копья – заостренные на огне палки: ими можно было мучительно и долго истязать его. Но, как ни странно, они так и не были пущены в ход. Побои мальчишек причинили нашему герою еще меньше вреда, чем побои женщин. Быстро отбив пальцы на ногах, парни потеряли к нему интерес и удалились. То, что подростки, обычно более жестокие, чем взрослые, не стали его истязать необычайно обрадовало и удивило Лума и даже родило в душе искорку надежды: может, здешнее племя одно из добрых, ведь есть же, наверное, такие. Об этом подумал пленник, вновь приняв сидячее положение и провожая взглядом мальчишек. Те снова обступили Бома и Ана и стали опять рассматривать чрезвычайно заинтересовавшие их предметы, найденные в сумке чужеземца. Лум поспешил отвести взгляд, боясь снова привлечь к себе внимание подростков.

Он теперь опять смотрел на группу работающих женщин и девочек. Благодаря появившейся ничтожнейшей надежде все теперь воспринималось в несколько более добром свете.

Лица неандерталок уже не казались ему некрасивыми. Даже, напротив, он находил, что некоторые лица привлекательны, разве что просто своеобразны. Более того, двух женщин он счел настоящими красавицами, причем красивее даже той, ради которой пришел сюда.

Лум снова вспомнил о ней. Теперь он с нетерпением ждал ее прихода. Мысль о том, что она увидит его в жалком положении, уже не смущала его. Свою единственную надежду на спасение он теперь связывал только с нею. Она придет, скажет, что он ее возлюбленный и его отпустят, а, может, и правда, примут в клан. О том, что во всех племенах связь женщины с иноплеменником непременно карается смертью, что это отягчающий повод для расправы над чужаком, сейчас он почему-то совсем не думал. Однако понимал, что надежда на освобождение по просьбе возлюбленной слишком невелика. Пусть так, но ночью она что-нибудь сделает, чтобы обмануть стража или уговорить того не быть бдительным, и развяжет его, и они убегут вместе. Пускай даже это им не удастся, но какое-то время они, возможно, будут вместе, он будет ощущать ее дивно прекрасную, упоительную близость, прикасаться к ней! После этого и умереть будет легче!

Хотя нашему герою и понравились неандертальские женщины, его поразила некрасивость лица одной из них. Оно имело чрезвычайно большие надглазные дуги, более мощную и скошенную внизу челюсть. Наружность неандертальцев только чуть отличалась от наружности современного человека. Своеобразие же внешности этой женщины бросалось в глаза. Она отличалась от соплеменниц не только упомянутыми выше особенностями, но и была более обволошена, чем они, правда, тоже не очень сильно – волосы не покрывали плотно белого тела. Голова держалась на мощной широкой шее, несколько склоненной, отчего выставлялась вперед, как у животного. Это придавало ей некоторую сутулость в верхней части тела, но остальная часть туловища была такой же стройной, как и у неандерталок и даже кроманьонок. Ноги были чуть согнуты в коленях. В таком положении им, конечно, было тяжелее носить тело. Поэтому бедра были очень сильно развиты, имели заметно больший объем, чем у соплеменниц. Можно было ожидать, что у этой женщины неуклюжая походка, но когда она переходила с места на место, Лум заметил, что двигается она вполне грациозно. Грудь у нее была совершенно такая же, как и у соплеменниц, и как у кроманьонок. Линии стана были также пленительны, как и у них. Это странное создание имело пышные, спадавшие ниже плеч совершенно белые волосы, которые вызвали бы зависть у многих современных женщин, но даже они не скрадывали некрасивости ее лица.

«Да уж не флебодийка ли это?! Может, прибилась как-то к чомо?» – подумал Лум.

Флебодами номарии называли необычных и загадочных для них людей. Встречались те им чрезвычайно редко, а когда встречались, то номарии устраивали на них охоту, как на животных, но всегда безуспешную. Они, конечно, не знали, что флебоды – представители древнейшего вида человека, жившего еще до появления предшественника неандертальцев (кстати, предка и кроманьонцев), которые истребили эту расу, а точнее съели. Все же отдельные наиболее жизнеспособные группы флебодов, умевшие особенно хорошо скрываться и избегать нежелательных встреч, смогли выжить. На протяжении сотен тысяч лет они сосуществовали на огромной малозаселенной территории с более совершенными видами человека и дожили до описываемой нами эпохи. Вполне возможно, что флебоды или подобные им первобытные люди дожили и до наших времен, став полумифическими, необычайно загадочными для нас «снежными людьми». Выжить, соседствуя с хищными людьми другого типа, а затем живя среди поглощающих мир цивилизаций, и пронести сквозь толщу веков свою первобытность им, должно быть, удалось благодаря издревле развитому поразительному умению скрываться от чужих глаз, благодаря соединению тончайшей животной интуиции с человеческим умом.

Флебодийка, как заметил наш герой, явно находилась в неравноправных отношениях с соплеменницами. Они часто покрикивали на нее, приказывая принести что-нибудь, порой даже веля подать им то, до чего и сами могли бы дотянуться. Основной работой флебодийки, как догадался Лум, была выделка шкур. Она стояла на четвереньках и старательно скоблила скребком внутреннюю сторону разложенной на земле большой шкуры. То и дело она прерывала свое занятие, чтобы выполнить чей-нибудь приказ. Иногда подав нужную вещь какой-нибудь из шьющих женщин, она садилась около нее на землю и внимательно наблюдала за тем, как та шьет. Потом тыкала пальцем в шкуру, из которой шилась одежда, и что-то говорила: Лум улавливал просящие интонации. Одна портниха дала ей поработать иглой и ниткой. Но вскоре отобрала у нее шитье, сказав пренебрежительно-насмешливо что-то и указав туда, откуда подошла к ней флебодийка. Сидящие поблизости женщины рассмеялись тоже пренебрежительно. Флебодийка с понурым видом вернулась на свое рабочее место, упала на четвереньки и принялась остервенело орудовать скребком, словно вымещая на выделываемой шкуре свою обиду за неумение шить подобно женщинам чомо.

«Откуда она здесь взялась?» – продолжал удивляться Лум. Должно быть, она изгнанница какого-то племени или беженка, спасшаяся от врагов, победивших ее племя, которая нашла здесь пристанище. Удивительно то, что местные жители ее не убили и не съели. Это еще более обнадежило нашего героя. Может, он попал к добрым людям. В то же время Лум понимал, что никакое племя не может быть добрым настолько, чтобы отказаться от мяса, посланного удачей, когда мужчины вернулись с охоты без добычи, нет достаточных запасов мяса и все проголодались.

Молодой номарий стал гадать насколько велики его шансы остаться в живых в зависимости от успешности местных охотников. Неумолимо приближался вечер, а это означало, что шансы его становятся слишком невелики, ибо мужчины задерживались на охоте обычно тогда, когда им не сопутствовала удача.

Он уставал сидеть – для связанного по рукам и ногам человека это не очень удобная поза – и время от времени ложился, продолжая предаваться тяжелым, тревожным мыслям. Не раз его охватывало сильное желание попытаться каким-либо образом бежать. Но он понимал, что осуществить это со связанными руками и ногами невозможно.

Когда Лум в очередной раз лег, то через некоторое время услышал многоголосый шум со стороны работающих женщин. Он снова принял сидячее положение и увидел, что женщин и девочек стало больше по меньшей мере в два раза. И все они смотрели на него. Ясно было, что вернулись с работы сборщицы плодов и корений: номарий не заметил, как они подходили сюда, поскольку лежал. У взрослых сборщиц висели за спиной корзины, и каждая держала в руке копье. Это не удивило Лума: его соплеменницы, отправлялись на сбор тоже вооруженными, хотя с ними всегда шел охранник – кто-нибудь из охотников. Но законы Клана номариев разрешали женщине использовать оружие только для самообороны. Среди здешних сборщиц тоже был охранник: типичный неандерталец – коренастый, мускулистый, рыжеволосый. Вооружен он был копьем, дротиком и дубиной. Он тоже смотрел на Лума с интересом и удивлением.

Наш герой искал взглядом возлюбленную. Однако ее не было среди пришедших. «Где же она! Зачем же я шел сюда?! – мысленно вскричал он. –

Может, она в пещере?! Да нет – тут столько было шума, когда меня принесли: она бы сразу вышла», – думал охваченный отчаянием, досадой и страхом молодой номарий. Теперь его даже более волновало не то, что он не увидит желанную женщину, а то, что надежда на спасение, связанная с нею, рухнула. «Но где же она?! Значит, погибла. Сборщицы часто гибнут! Какой же я дуралей, что притопал сюда! А может, это совсем другое племя?! Да нет – я же шел точно по следу», – такие мысли проносились в мозгу обреченного.

Работавшие на площадке женщины оживленно галдели, глядя на чужеземца: должно быть, рассказывали пришедшим о первых впечатлениях от встречи с ним. Сборщицы сняли с себя и поставили на землю корзины. Все пришедшие подошли к пленнику и начали с любопытством разглядывать его, оживленно галдя между собой. Лум ожидал, что они тоже будут бить его, но этого не произошло. Видимо, потому, что уже знали, что он не из вражеского племени. Вдоволь насмеявшись над его лысым телом, они скоро разошлись кто куда. Лум ощутил облегчение, но уже вскоре его окатил леденящий страх, когда одна из сборщиц что-то сказала, указав на него, а затем на костер. Нетрудно было догадаться, что она предлагает поторопиться с приготовлением ужина. Но другая женщина что-то ответила ей, кивнув в сторону долины. Понятно было, что та советует не спешить с этим, ведь, возможно, мужчины принесут с охоты добычу – тогда целесообразно будет приберечь пленника на потом. Среди местных жителей, похоже, возобладало это последнее мнение. Чужеземец перестал занимать их внимание, и каждый занялся своим делом.

Сборщицы вернулись к корзинам. Они перевернули их вверх дном, высыпав содержимое. Появились кучи плодов и кореньев. Сборщицы стояли над ними и о чем-то говорили: наверное, обсуждали успешность проделанной работы и делились впечатлениями, полученными за день. Судя по внушительности куч и ценности находок, они сегодня поработали не зря. Но это не успокоило нашего героя: он знал, что люди всегда предпочтут мясо любой растительной пищи.

После прихода собирательниц на площадке перед пещерой стало заметно оживленнее. Пришедшие с ними девочки и те девочки, что работали здесь вместе со своими матерями-швеями, стали затевать веселые игры: детская природа стремилась наверстать упущенное за день, когда необходимость работать со взрослыми сковывала резвость.

Из пещеры снова вышла странная изукрашенная красной охрой женщина и недовольно рявкнула на девочек, после чего они убежали в сторону. Там, где они теперь играли – слева от площадки перед пещерой, между нею и лесом у подножия горы, наверное, была небольшая долинка, потому что девочки совершенно исчезли из виду.

«И что ей не понравилось?» – удивился номарий. Он не знал, что изукрашенная охрой женщина была шаманкой. В пещере она разговаривала с духами и поднявшийся снаружи шум раздражал ее, потому что мешал сосредоточиться. За девочками пришлось последовать и мальчишкам, хотя те, не забыв о требованиях предводительницы клана, играли нешумно, но попались, как говорится под горячую руку – она и на них тоже рявкнула. Что-то шаманка сказала и охотнику, который пришел вместе с собирательницами. Он поднял с земли свое оружие и отправился туда, где играли дети, должно быть, охранять их.

Время неумолимо шло, а охотники все не возвращались. Инстинкт самосохранения подсказал нашему герою способ действия, который, как он считал, мог дать ему хоть какой-то шанс. Он решил как-то постараться донести до местных жителей, что имел с их погибшей сородницей очень хорошие отношения, которые, по сути, сделали его своим для них, а своих, как известно, не положено есть. При этом он снова предпочел не учитывать того, что для любого племени связь его женщины с чужеземцем считалась преступлением, что вряд ли могло ему помочь сейчас.

Лум сумел подняться на ноги. Привлекши внимание всех к себе возгласами, он принялся телодвижениями и мимикой лица изображать, на сколько мог доходчиво, как встретился с их погибшей соплеменницей, как полюбил ее и пришел ради нее сюда. Женщины переглядывались друг с другом и улыбались: они поняли его совершенно однозначно – он приглашает их совокупиться с ним, ибо телодвижения Лума, изображающие любовь, были очень выразительны и не оставляли возможности истолковать их как-либо иначе.

К пленнику подошли две женщины – одна рыжая, привлекательная, даже чуть похожая на его возлюбленную, другая та самая, черты которой, более древние, чем неандертальские, мы описали выше. Первая грубо отпихнула ее и сказала ей что-то угрожающе, показав кулак. Она пихнула и Лума, но не грубо, а даже, как тому показалось, несколько ласково. Он упал навзничь. Она откинула нижний край покрывающей его шкуры, и увидев, что он очень даже в силе к делу приступить, сбросила с себя набедренную повязку и с большим удобством уселась на него. Она стала совершать страстные телодвижения, которые тоже не оставляли сомнения в том, что между нею и нашим героем установились весьма близкие отношения. Лум никак не возражал против этого, уже уверенный, что возлюбленной его, и правда, нет в живых. К ним подошли несколько женщин и стали что-то говорить сидящей на пленнике соплеменнице. По интонации их голосов было ясно, что они осуждают и даже стыдят ее. Но, судя по всему, ее мало это волновало.

Вдруг подскочил Бом. Он спихнул женщину с юноши и стал яростно бранить ее. Казалось, сейчас будет бить ее. Он действительно замахивался на нее, но так ни разу и не ударил. Она же не только не выказала какого-либо чувства стыда, но ничуть не смутилась даже. Какой там! Она не оставалась в долгу и отвечала бранью, явно недовольная тем, что бестактно прервали ее приятное занятие.

Все свое возмущение Бом обрушил на Лума, принявшись бить того ногами. Вскоре, однако, остановился, сел на корточки и вперил удивленный взгляд в его бедро. Он стал водить пальцем по тому месту, которое рассматривал. «А, вот что его заинтересовало», – понял Лум, который знал, что именно там у него, как и у других номариев мужского пола, вытатуирована череда палочек, исчисляющая его возраст, что делалось, как говорилось выше, до достижения двадцати двух лет. Действительно, внимание Бома привлекли эти пометки. Неандерталец принял их за украшение тела. Губы его насмешливо-пренебрежительно искривились. Он, лучший художник своего племени, проникся презрением к возможностям племени пленника в области изобразительного искусства и загорелся желанием доказать превосходство в этом деле родного племени над чужеземным.

Он вскочил на ноги и подбежал к Ану, который, сидя на коленях, старательно обивал камнем камень, работая над изготовлением кремневого изделия, и что-то стал говорить ему, указывая рукой на пленника. Ан взглянул на Лума через плечо, потом поднялся на ноги и вместе с Бомом подошел к нему. Он тоже стал разглядывать пометки на его бедре. При этом оба неандертальца перебрасывались отрывистыми фразами. Вскоре они ушли в пещеру и вышли оттуда, держа в руках какие-то глиняные мисочки. Они положили их на землю. Бом взял одну из них и помочился в нее. Затем, отплеснув лишнюю жидкость, положил снова на землю. Сев на корточки, с сосредоточенным видом стал щепотями подкладывать в эту миску из трех других что-то и перемешивать пальцами. Закончив приготавливать смесь, взял эту миску и поднялся на ноги. Ан стал перед ним, расправив плечи и выпятив грудь. Макая пальцем в миску, Бом начал водить им по телу товарища. При этом неандертальская физиономия преобразилась, отражая муки и радости творческого процесса.

Лум не наблюдал за ними, поскольку ему было не до него – женщина вернулась на место, которое была вынуждена временно покинуть, и теперь старалась наверстать упущенное. И в тот момент, когда обоим уж очень не хотелось прерывать процесс, над ними опять вырос этот проклятый Бом и снова спихнул женщину с Лума. Правда, теперь он не бранил ее, ибо находился еще во власти творческого порыва, и душа его смягчилась. Лицо Бома было восторженно-одухотворенным и даже слегка раскраснелось. Он представил свое творение на суд чужеземца: рядом с ним стоял Ан, весь измалеванный красной охрой. Надо заметить, что еще задолго до описываемого нами времени неандертальцы открыли самый главный закон орнамента – ритм. Так, на одной из их стоянок найден нож, украшенный ритмичной насечкой. (Примечание: ритм в орнаменте, это однообразно повторяющийся мотив, т.е. какое-либо изображение, или такое же строгое чередование двух, трех мотивов). Возможно, Бом знал об этом законе, но сейчас он явно пренебрег им: тело Ана хаотично покрывали всевозможные загогулинки, кружочки, квадратики, волнистые линии и т.п.

Бом рассчитывал поразить чужеземца. Привыкший к восторженным похвалам, он ожидал восхищения. Но физиономия нашего героя была довольно кислой. И нетрудно догадаться почему. Правда, он быстро сообразил, что было бы разумно лестью расположить к себе одного из тех, кому предстоит решить жить ему или не жить. Но было уже поздно, потому что Бом уже не смотрел на него, а вперил отрешенно-вдохновенный взгляд в сторону: в его воображении рождался новый замысел. Оказалось, что именно то, что наш герой не поспешил выразить восхищение представленным его вниманию произведением искусства, вскоре вернуло ему прерванное наслаждение. Бом был из тех художников, которые не унывают от неудачи и которыеумеют уничтожить свое творение, чтобы на его месте создать лучшее.

Перемолвившись парой фраз с Аном, он побежал с ним в долинку, где играли дети. Они тоже, как и те, исчезли из виду. Там, по всей видимости, протекал ручей или речушка: до Лума порой доносился запах проточной воды. И правда, когда Бом и Ан возвратились на площадку перед пещерой, последний блестел от того, что был совершенно мокрый. На теле его не осталось и следа краски: основа под новую живопись была готова.

Бом приступил к созданию своего очередного шедевра. Почти к тому самому моменту, когда он заканчивал его, наш герой со своей случайной любовницей тоже закончил свое еще более приятное занятие, правда, далеко не столь высокодуховное. Когда тот подвел к нему свою новую «картину», на Луме уже не сидела женщина. Она довольная, повеселевшая, отошла в сторону.

Лум изо всех сил постарался выразить свое восхищение творением Бома. Тот торжествующе вскричал и ударил себя кулаком в грудь. Затем обошел Лума, указал пальцем на пометки на его бедре и пренебрежительно рассмеялся, всем своим видом стараясь показать насколько это хуже, чем созданное им. Наш герой ничуть не возражал, тем более, что сейчас ему стало не до искусства: он вдруг увидел идущую сюда группу охотников. Она состояла из пятнадцати человек, вооруженных копьями, дубинами и дротиками. Они были тоже коренастые, светловолосые и белокожие. Двое выделялись более крупными размерами, чем другие, хотя вряд ли они превосходили ростом нашего героя.

Ни один охотник не нес добычи, даже самой мелкой. Что-то оборвалось и упало внутри Лума, мертвя его ледяным холодом.

Многие женщины побежали навстречу охотникам, по-видимому, их жены. Они обнимали их и вместе с ними взошли на площадку перед пещерой. Пришедшие охотники сразу приблизились к пленнику и обступили его. Их встреча с Лумом ничуть не напоминала его встречу с женщинами, работавшими здесь. Охотники не кричали на него, не били его. Даже, напротив, весело улыбались. Тем не менее они казались ему страшными. Они разительно отличались от кроманьонцев, которых Лум привык видеть вокруг себя всю жизнь: все – белокожие, светловолосые, светлоглазые, широкоплечие, очень мускулистые. И хотя они никак не проявляли в своих действиях свирепости, эта звериная свирепость и дикость чувствовались во всем облике каждого. Была и другая причина, куда более веская, для страха. Она читалась в выражении лиц неандертальцев. Да, они, как было замечено выше, радостно улыбались, но то была радость голодных людей, увидевших вкусную пищу. Лум заметил, как некоторые сглотнули слюну.

Сильно осложнила его положение непреднамеренная прелюбодейская связь. Какая-то женщина протиснулась между мужчинами. Она толкнула одного из них локтем и что-то сказала ему, указывая пальцем на Лума. Рыжие брови оскорбленного мужа взлетели под самые рыжие кудри над покатым лбом. Он дико заворочал зрачками. Затем бросился к Луму, пару раз ударил его ногой и занес над ним копье. Однако остановился и не вонзил копье в обидчика, о чем тот в следующий момент очень пожалел. Оскорбленный муж подбежал к костру и стал энергично подбрасывать в него хворост. «Он хочет поджарить меня живьем!» – понял Лум и почувствовал, как волосы зашевелились у него на голове от ужаса.

Когда на костре уже лежало достаточно хвороста, и огонь все сильнее разгорался, оскорбленный муж подскочил к своей жене и стал яростно бранить ее. Однако она отнюдь не производила впечатление изменившей жены, которая устрашена гневом мужа. Нет, она приняла довольно независимую уверенную позу и бойко отвечала ему. Он несколько раз замахивался на нее кулаком, но так и не ударил. Это бы немало удивило нашего героя, если бы не страх, который парализовал все его существо.

Оскорбленный муж подбежал к Луму, схватил его за ноги и потащил к костру. Обреченный что есть сил старался вырвать ноги из его рук, но не мог. Тогда он стал молить о пощаде, совершенно забыв, что местные жители не понимают языка номариев. Но его палач очень хорошо понял смысл обращенных к нему слов. Они доставили ему лишь наслаждение радостью торжества над обидчиком, что было некоторым утешением в его неприятном положении.

Лум устремил взгляд на Бома. Это была последняя его надежда: возможно, восхищение художеством этого неандертальца расположило того к нему. Конечно, он не спасет его от казни, но, по крайней мере, может, убьет, чтобы спасти от страшных мучений на костре. Но нет, довольный и тоже торжествующий вид Бома убеждал, что он вполне одобряет происходящее.

Костер все ближе. Заплакали и закричали некоторые женщины. Они подскочили к палачу и приостановили его движение. Нет, они не просили пощадить чужеземца, но по их жестам, которыми те сопровождали свои слова, нетрудно было догадаться, что они требуют вначале убить пленника, прежде чем положить его на костер. К ним подошел один из мужчин и протянул добровольному палачу каменный топор. Но тот рявкнул на них и потащил Лума дальше. Приостановил его движение и Ан. Он держал в руке копье Лума и что-то сказал ему, указывая пальцем на наконечник. Лум догадался, что тот спрашивает, может ли он научить их делать такие кремневые наконечники.

– Да! Да! Я умею! Я умею! Я научу вас! – закричал, обрадовавшись и кивая головой, Лум. Но, как ни странно, его ответ вызвал совершенно противоположный результат, чем тот, на который он надеялся. Ан пренебрежительно махнул рукой и отвернулся. Палач снова потащил его. Обреченный юноша уже почувствовал тепло приближающегося костра, а затем исходящий от него жар. Он уже призвал всю силу воли, готовясь встретить ужасные муки. Вдруг властный женский окрик остановил изувера. Он даже выпустил из рук ноги Лума. Они упали чуть ли не в костер. Номарий, чувствуя жар, энергично в диком ужасе стал отползать. Снова раздался повелительный женский голос, и палач повернулся и, что-то недовольно бурча себе под нос, отошел в сторону.

К нашему герою приблизился мужчина, который предлагал топор, и быстро развязал ему руки и ноги. Первым желанием освободившегося от пут Лума было броситься бежать прочь отсюда, но он сразу сообразил, что если бы его намеревались съесть не сегодня, а позже, то наверняка не стали бы развязывать, а значит, его жизни теперь ничто не угрожает.

Развязавший Лума мужчина указал ему пальцем в сторону пещеры и негрубо, слегка подтолкнул его туда. Лум опять увидел изукрашенную красной охрой женщину. Она смотрела прямо на него. В ногах ее, обхватив их руками, сидела флебодийка. Лум понял, что от него требуется подойти к предводительнице племени – теперь он не сомневался, что она является ею. Он приблизился к этой странной женщине. Ее неандертальское, размалеванное краской и изборожденное морщинами лицо произвело на него неприятное впечатление. Под пронзительно-властным взглядом предводительницы племени он невольно опустил глаза. Она что-то сказала. Флебодийка радостно взвизгнула, вскочила на ноги и прыгнула на Лума. Она крепко обхватила юношу руками и ногами и страстно укусила его щеку. Затем стала сбоку, крепко схватила его за руку и подвела ближе к предводительнице клана. Та стала обходить их вокруг, приплясывая, произнося что-то речитативом и совершая такие же движения руками, какие совершала при первой встрече с Лумом. Все вокруг в полнейшем молчании с благоговейными взорами смотрели на нее. Завершив эти свои действия, она сняла с себя один из зубов на тесемочке и повесила его на шею нашему герою. Толпа вокруг разразилась радостными криками. Один за другим местные жители стали подходить к Луму и обнимать его. На шум прибежали игравшие в долинке дети и, узнав, что у них появился новый соплеменник, бросились к номарию и принялись обнимать его за ноги и за талию. Даже оскорбленный муж подошел к нему, что-то буркнул и дружески похлопал его по плечу.

Лум понял, что принят в клан и что при этом получил в жены флебодийку, которая сыграла главную роль в его спасении. И он не ошибся. Следует пояснить, как это произошло. Из пещеры вышла на шум Мать рода поприветствовать вернувшихся охотников. Ей в ноги бросилась флебодийка и стала умолять не убивать чужеземца, а отдать ей его в мужья. Это предложение не очень понравилось предводительнице клана, потому что она хотела есть. Но в душе она всегда сочувствовала флебодийке, которую презирали и притесняли соплеменники из-за ее заметных отличий от них, которую мужчины, избалованные вниманием женщин, значительно превосходящих их числом, отвергали, когда она делала попытки найти себе пару. Три года назад ее, случайно прибившуюся к здешнему племени, Мать рода тоже приняла в клан. Сейчас она, преодолев желание мясной пищи, решила помочь флебодийке и сделала это незамедлительно, потому что события, угрожающие жизни пленника, как она видела, развивались стремительно.

Когда закончились всеобщие поздравления нашего героя с принятием в клан, флебодийка опять радостно прыгнула на него и, обняв крепко руками и ногами, страстно укусила в другую щеку. Лум уже достаточно пришел в себя после пережитого ужаса. Кроме того, испытывал необычайную радость. Поэтому снова обрел способность нормально воспринимать женскую близость. Когда он вновь ощутил прижавшееся к нему тело женщины, страстное прерывистое ее дыхание, то его бросило в жар от желания овладеть ею.

Она разжала свои объятия и стала на ноги. Затем указала на себя пальцем и сказала:

– Оа.

Наш герой понял, что так зовут ее и в сою очередь ткнул в себя пальцем и произнес:

– Лум!

Она радостно заулыбалась. И в этот момент Лум увидел, что она не такая уж некрасивая. Даже, напротив, ее широкая белозубая улыбка показалась ему вполне привлекательной.

Она схватила мужа за руку и повела его за собой к толпе, собравшейся на краю площадки. От того, что она прижимала его руку к своему бедру, его охватила еще большая страсть к ней.

В середине толпы была куча плодов и кореньев, принесенных собирательницами. Около нее стояла Мать рода, брала из этой кучи и наделяла соплеменников порциями вегетарианского ужина. Оа и Лума она наделила довольно щедро, видимо, учитывая особо важное событие в их жизни – создание семьи. Оа настояла на том, чтобы он съел больше, чем она. Флебодийка, довольная, раскрасневшаяся, влюбленно смотрела на него, когда он ел. Лум видел, что улыбка ее действительно привлекательна. Теперь Оа уже совсем не казалась ему некрасивой.

Смеркалось. Подростки взяли охапки хвороста и ушли с ними в пещеру. Один пошел туда с горящей веткой. Скоро из чернеющего в каменной стене корявого проема потянулся сизый дымок. Люди уходили на ночлег в пещеру. Здесь, на площадке у костра, остались двое мужчин, караульные. Оа взяла Лума за руку и повела к пещере. Они вошли в нее.

Под корявыми каменными сильно задымленными сводами горело в разных местах четыре костра. В рыжеватом мареве виднелись бронзовые в свете огней фигуры людей, располагавшихся ко сну. На полу пещеры среди крупных и малых камней были большие вороха шкур. Люди подходили к ним и брали по две, по три и больше шкур. На одни они ложились, а другими накрывались. Размещались преимущественно вокруг костров: ближе к ним, где было теплее, – дети, далее – взрослые. Некоторые укладывались в стороне: они накрывались двумя, тремя шкурами. В пещере стоял запах угарного газа. Острое обоняние Лума улавливало в нем и запахи сырости, плесени. Обжитая часть пещеры, находившаяся ближе к выходу, была достаточно сухой: эти запахи исходили из глубины пещеры, которая корявой черной дырой зияла между рыжевато-коричневыми стенами и сводом, где свет от костров освещал их уже еле-еле.

Лум увидел, что некоторые мужчины и женщины стали совокупляться. Причем не все прикрылись шкурами. В дальнейшем он подметил странную особенность в поведении чомо: они были стыдливее, чем его соплеменники – все прикрывали бедра шкурами, если могли быть видимы представителями противоположного пола, – но, когда их охватывала страсть, зачастую предавались ей открыто, ничуть не заботясь о том, есть ли зрители, что среди сородичей Лума случалось гораздо реже.

Оа тоже подошла к одной из куч шкур и взяла их целую охапку. Она принесла шкуры к одному довольно уютному промежутку между тремя большими камнями в стороне от костров и сделала его еще уютнее, устлав мягкими шкурами. Пока Оа занималась обустройством их брачных чертогов, Лум стоял рядом, страстно любуясь изгибами ее тела. Как только она закончила, они бросились друг другу в объятия, и их брачная ночь продолжалась долго.





Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 32
Количество комментариев: 0
Метки: Жизнь неандертальцев в художественных образах. Художественное творчество неандертальцев, несомненно, было. Приговоренный к съедению.
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Остросюжетная литература
Опубликовано: 09.01.2019




00
Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1