Чтобы связаться с «Петр Гордеев», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Петр ГордеевПетр Гордеев
Заходил 3 дня назад

Борьба за женщин - 2. Глава 10

Лум вошел в рощу. Когда вышел из нее, его взгляду открылось широкое поле, за которым темнел хвойный лес, а из-за него выглядывали вершины невысоких гор. На фоне леса виднелись шалаши родного стойбища. Красивый пейзаж, ярко освещенный косыми лучами предзакатного солнца.

Сердце юноши радостно забилось, и он пошел еще быстрее. Однако невольно замедлил шаги, когда вспомнил какую тяжелую весть несет родственникам погибших товарищей, да и не только им, а всему племени, ведь предстоит сказать о начале неминуемой скорой войны со страшными ронгами.

Стоянка номариев все ближе. Над селением поднимается дым костра. Доносится приятный запах жаренного мяса. Значит, охотники вернулись с добычей. Среди шалашей ходят, сидят, стоят десятки людей. Как любит Лум эти вечера в родном стойбище. В это время в нем обычно многолюдно, весело и как-то по-особенному уютно. Всерадыотдохнуть посленелегкогодня: мужчины – после охоты, женщины – после сборов плодов, кореньев, ягод, зерен полевых колосьев. Можно услышать от кого-то что-то интересное: новый день принес новые впечатления. Или просто посидеть с соплеменниками и помолчать, если никто не знает о чем рассказать: молчание, нужно заметить, у первобытных людей, как и у современных, находящихся на их уровне развития, составляло основную форму общения. Особенно хороши вечера в стойбище, когда мужчины вернулись с охоты с добычей, как сегодня. И вот сейчас эту идиллию ему предстоит омрачить, разрушить.

До селения уже шагов двести, не более. Как ни странно, никто не замечает его. Скорей всего увидеть-увидели, но не всмотрелись и принимают пока за какого-нибудь охотника, возвращающегося с охоты… Нет, узнали уже – вот одна женщина указывает на него пальцем. Все, кто находятся поблизости от нее, стали смотреть на него. Гурьба ребятишек побежала к нему. Вот они уже перед ним. Окружили его. Расспрашивают. Но неужели он им будет рассказывать? Шантрапе этой. Голозадой. Недоросли еще, чтобы такие важные новости первыми узнавать.

Когда Лум подошел к селению, на краю его уже собралась толпа соплеменников. Все смотрели на него тревожно-ожидающе. Он вдруг почувствовал, что сказать то, что предстоит сказать, еще труднее, чем он предполагал. А когда к нему подскочила с вытаращенными глазами Напима, мать Молона, и стала испуганно прерывающимся голосом спрашивать: «Что случилось, Лум?! Что случилось?! Где остальные?! Почему ты один? Молон жив? Жив?! Говори!», наш герой почувствовал, что вообще не в силах сказать что-либо. Напима стала трясти его за плечи, требуя ответить. Неожиданно для себя он начал кивать утвердительно. Но затем напряг волю и отрицательно замотал головой. Потом с трудом произнес:

– Нет. Их всех убили.

– Нет! – Вскричала Напима. – Что ты говоришь?! Убили?! Ты понимаешь, что ты сказал?! Убили?! Молона убили?! Нет! Нет!

Она упала на землю и стала биться в истерических рыданиях. Громко заплакала одна из жен погибших спутников Лума. Остальные супруги их не проронили и слезинки.

– Эх, вы, – произнес один «старшак». Не могли баб у чужаков отбить. Помнится, наши ходили как-то – таких красавиц привели.

Двое мужчин, которым, отправляясь в поход за женщинами, друзья дали жен до своего возвращения, начали подпрыгивать, трястись и дергаться всем телом. Можно было подумать, что они кривляются. На самом деле они исполняли танец, который назывался «Танцем радости». Окружающие «шикнули» на них, и те перестали слишком бурно выражать свою радость.

Геран поднял над головой руку и зычным голосом велел «старшакам» собираться на совет. Вместе с ними к костру пошла вся толпа.

Придя туда, Лум увидел, что вся площадка усеяна разбросанными костями. Он понял, что сородичи уже отужинали и что мужчины сегодня вернулись с богатой добычей: немало было плохо обглоданных костей и даже таких, на которых много осталось мяса. Все оставшиеся в своей дорожной суме запасы Лум незадолго перед расставанием отдал Брэнду, но и сам поел. Поэтому был сейчас сыт. Но он давно не ел жаренного мяса и очень хотел его. Подобрал кость, на которой увидел немало остатков мяса и, быстро очистив его, насколько возможно, от приставшей земли, стал с удовольствием есть.

Тем временем справа поодаль от костра усаживались на землю в круг «старшаки». За ними садились женщины, которые, конечно, никакого совещательного права не имели, но им не возбранялось слушать совет.

Слева два подростка, имевшие наказ присматривать за костром, отгоняли пинками четырех мальчишек. Те норовили подбросить в него еще хвороста, но большой огонь уже был не нужен.

Несколько подростков уселись вместе с женщинами. Это тоже не возбранялось. Они старались выглядеть как можно серьезнее. Большинство же их сверстников, как и детвора, играли кучками вокруг того места, где расположились взрослые. Впрочем, всем младшим номариям в какой-то мере передалось тревожно-унылое состояние, овладевшее племенем. Иные из них приостанавливались в игре и, посерьезнев, смотрели с любопытством внимательно на взрослых. Правда, скоро же снова бросались в игру.

– Хватит жрать! Потом будешь! Иди сюда! – крикнул Луму кто-то из «старшаков». Другие мужчины и женщины тоже стали звать его. Геран, стоявший в кругу, образованном сидевшими соплеменниками, и внушительно возвышавшийся над ними своей огромной фигурой, кивнул ему и повелительным жестом указал на место подле себя.

Лум бросил кость и, обсасывая испачканные жиром пальцы, поспешил на собрание племени. Когда он вошел в круг, Геран крикнул шумно игравшим детям и подросткам: «Эй!» и движением руки велел им уйти. Сразу затем несколько мужчин и женщин крикнули:

– А ну пошли быстро! Не знаете где играть что ли?!

Младшие номарии, как правило, не осмеливались вынуждать взрослых повторять приказания. Игравшие дети и подростки поспешили за пределы стойбища.

– Говори, – сказал Геран Луму и сел вместе с остальными «старшаками».

Наш герой поведал соплеменникам о злополучном путешествии. Рассказывая о трагическом происшествии, прервавшем поход, он, по природе своей честный, простодушный, не счел себя в праве скрыть правду, а именно то, что отвлеченный появлением чужеземки, совершенно забыл сообщить товарищам о близком присутствии ее сородичей.

– Так ты знал, что рядом чомо и не побежал, не сообщил им?! Как ты мог...?! – удивленно-негодующе закричали соплеменники.

– Я хотел им поскорей сказать, но я забыл… Я же уже говорил вам, что… пришла женщина… У меня из головы все сразу вылетело, – отвечал Лум.

– Значит, ты виноват в том, что они погибли! Только ты! На тебе вина! Как ты мог?! Из-за тебя они погибли! – возмущенно шумели соплеменники.

– Я не виноват! Нет, я не виновен в их гибели! Я поначалу тоже думал, что виновен! Но я же, говорю вам, что не чомо убили их, а ронги. Если б убили чомо, то, конечно, я бы был виноват. Но убили-то ронги. А я их не видел. Я только чомо видел. Ронги, видно, были близко, когда мы туда пришли. Но мы их не видели. Чомо были гораздо дальше: вон как отсюда до туда, вон до того холма. Я даже думаю, что если бы не появилась та женщина, и я бы, как только справился с воином-чомо, поспешил бы сказать нашим, то и тогда бы уже было поздно. Потому что ронги, видать, напали вскоре после того, как я ушел искать воду. А о ронгах я предупредить не мог, потому что я их не видел. Как же я могу быть виновен в том, что не предупредил о ронгах, если я их не видел?! – говорил пришедший в сильное волнение Лум, возмущенный несправедливым обвинением и уже начинающий опасаться незаслуженной кары, которая в данном случае могла быть очень жестокой.

– Какие ронги?! Откуда там ронги?! Да их там сроду не было! – кричали ему. – Ты их нарочно выдумал, чтобы от себя вину отвести! Да там не только ронгов быть не может – там вообще никакого племени ногано быть не может! Там одни только чомо живут! И всегда жили! А ронги, знаешь где?! Вон там, далеко-далеко отсюда! Не одно лето надо на восход идти, чтобы дойти до них!

– Я тоже так думал, пока не увидел их там своими глазами! Они наверняка нас ищут! Надо готовиться их встретить! Или бежать отсюда как можно дальше! Их знаете сколько?! Много-много! Наверно, три наших племени – вот сколько! Я постарался увести их в другую сторону. Может, они сейчас нас ищут не там, где надо искать. Но когда не найдут, то будут в другом месте искать! И, в конце концов, сюда придут.

Но сородичи не верили ему. Они продолжали обвинять Лума, и слушание его рассказа перешло в суд над ним. «Старшаки», а только они имели право судить, признали нашего героя виновным в гибели девяти соплеменников и присудили его к смертной казни.

Лум был одним из немногих «щеглов» –так «старшаки» называли юношей, – к кому они не питали враждебных чувств, основанных преимущественно на ревнивой недоверчивости и ожиданиях возможного бунта против очень выгодных для «старшаков» законов клана. Правда, он тоже глазел на женщин, но держался от них в стороне, заговаривал только по какой-нибудь деловой необходимости. К тому же ко всем «старшакам» относился с почтением. А главное, все они были рады, что постоянной угрозы их самой ценной привилегии, исходящей от юношей, теперь нет. Поэтому Лум вполне мог рассчитывать на снисхождение, а точнее на замену смертной казни изгнанием. Его бы просто могли очень сильно избить и этим ограничиться. Но он так возмутил всех упорным отрицанием своей вины, стремлением убедить, что соплеменников убили не чомо, а ронги, во что поверить было невозможно, что никому и в голову не пришло высказать предложение о некотором смягчении наказания.

Последнее слово было за Гераном: только вождь мог в племени решать карать или миловать. И он принял окончательное решение – смертная казнь. Едва он сказал это, как все «старшаки» поднялись с земли и стали приближаться к Луму. Охваченный ужасом, тот сделал отчаянную попытку пробиться сквозь сжимающийся смертельный круг, образованный толпой могучих мужей. Однако сделать это было невозможно даже такому силачу, как наш герой.

Кто-то крикнул:

– Только не здесь! Надо за стойбище вывести! А то труп тащить придется, а он тяжелый – вон боров какой!

Возможно, эти слова спасли нашего героя от сиюминутной расправы.

«Старшаки» навалились на Лума, придавили его к земле, заломили ему руки. Вскоре связали их крепкой лыковой веревкой: она быстро нашлась – некоторые женщины, обмотав вокруг пояса, носили с собой такие веревки, кому они могли пригодиться в хозяйстве, чтоб не ходить за ними в случае надобности.

Затем «старшаки» вывели обреченного за стойбище и отвели на шагов триста от него. Вместе с ними толпой шло все племя, в том числе подростки и дети.

Лума держали самые сильные мужчины племени, потому что он старался вырваться, чтобы убежать.

В те времена у людей еще не было штатных палачей. Его не столь почетные обязанности обычно приходилось выполнять вождю, если не находился доброволец, человек, имеющий от природы садистские наклонности и желающий дать им выход. В нынешнем поколении номариев такого не было. Поэтому Лума предстояло убить Герану: на главного защитника законов клана часто ложились обязанности по их исполнению.

Пока Лума вели, он кричал, что его несправедливо осудили на смерть, умолял хотя бы немного повременить с расправой. Но Геран и остальные «старшаки» были неумолимы.

И вот вождь остановился. И остановились все. И Лум понял, что здесь будет его место казни. Ему окончательно стало ясно, что все мольбы бесполезны, что каким бы нереальным ни казалось происходящее, каким бы невероятным ни казалось то, что его могут несправедливо лишить жизни и лишить уже прямо сейчас, жизни прекрасной и бесценной, это произойдет и произойдет уже здесь и уже через несколько мгновений. Поняв это, наш герой, наделенный немалым мужеством, овладел собой и решил встретить смерть достойно.

Он расставил широко ноги, расправил плечи и подставил под удар свою мощную грудь. От того, что руки были связаны за спиной, она выгнулась вперед, и от этого грудь выглядела еще более объемистой и могучей.

Вождь держал в руке копье. Он стал медленно поднимать его для нанесения удара. Теперь Лум видел только направленный на него кремневый наконечник. Юноша весь напрягся и душой, и телом, готовясь принять в себя страшное каменное острие. И в этот миг твердость духа в нем дрогнула: он невольно отвел взгляд. Лум увидел толпу сородичей. Она казалась сплошной безликой массой. Над ней во всю ширь небосклона горел закат. Его ярко-красные тона как нельзя более соответствовали кровавой драме, которая вот-вот должна была произойти здесь.

Однако Геран почему-то медлил. Кисть руки, сжимавшая древко копья, уже была у его виска. Оставалось только нанести удар. Но огромный могучий муж застыл, словно в нерешительности. И действительно, на широком с крупными чертами красивом лице его очень явственно изобразились колебания чувств, а точнее, внутренняя борьба между желанием выполнить свой долг и убить юношу и сильным чувством, удерживающим от этого. Это было совершенно такое же чувство, какое испытывал наш герой, когда не мог ударить копьем не защищающегося оружием человека. Почему же тогда, может спросить читатель, Геран без каких-либо колебаний пронзил Кэсиана? Да потому что ситуация тогда была иной. Колебаться времени не было. Нужно было спасать от позора своего любимца и как можно скорее покарать дерзкого бунтаря, осмелившегося восстать против самого главного и самого ценного для «старшаков» обычая. Если бы сейчас у вождя была хотя бы десятая часть той ярости, которую он испытывал тогда, он бы без всяких колебаний пронзил бы и Лума. Но ярости сейчас он такой не испытывал. Конечно, он не сомневался, что этот юнец заслуживает самой суровой кары. Ведь по его вине погибли девять соплеменников. К тому же набрался наглости бессовестно лгать, что их убили не чомо, а ронги, которые живут совсем в других краях. Но даже мысли об этом не вызывали такой ярости, какая нахлынула на вождя, когда взбунтовался Кэсиан. Не будем забывать, что люди в те времена жили не столько разумом, сколько чувствами. А столько чувства злости, сколько требовалось для того, чтобы добрый по натуре богатырь смог убить беззащитного человека, у него сейчас не было.

Наконец он, словно обессиленный, опустил руку с копьем, так и не нанеся удар, и стал каким-то беспомощным взором оглядывать толпящихся вокруг соплеменников. Все сразу поняли, что он ищет того, кто бы мог взяться исполнить приговор. Каждый, на кого попадал его взгляд, отводил глаза: никому не хотелось убивать сородича, да к тому же хорошего парня. Да, «старшаки» чуть не убили его, когда взбунтовался Кэсиан. Но тогда он просто попал под горячую руку. Тогда «старшаки» были в сильнейшей ярости. Но теперь такой ярости они не испытывали. Они могли бы убить его сразу после того, как Геран вынес приговор, потому что были слишком возмущены, как им казалось, наглой ложью этого «щегла». Но даже это недавнее возмущение почти прошло.

Геран мог и приказать. Этого все и опасались. Поэтому некоторые поспешили предложить заменить смертную казнь изгнанием. Однажды вождь согласился, когда также не мог убить приговоренного. Дней через двадцать случайно во время охоты нашли его обглоданные хищниками кости. Однако такое предложение Геран и остальные «старшаки» сразу отвергли: еще бы, – разве Лум не доказал, что умеет выживать и один вне племени.

– Да что вы забыли?! Вспомните, как мы Рюла казнили! Давайте и его также! – воскликнула одна из женщин.

Вина этого Рюла была в том, что он бежал при случайном столкновении номариев на охоте с группой охотников враждебного племени. Его наказали так, как номарии с незапамятных времен привыкли наказывать дезертиров – привязали в лесу к дереву и оставили одного на ночь. К утру от него остались только обглоданные кости.

Все поддержали это предложение и отвели Лума в лес. Там на берегу реки его крепко-накрепко привязали к дереву, и вскоре все ушли.



Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 20
Количество комментариев: 0
Метки: Жизнь кроманьонцев, неандертальцев в художественных образах. Соплеменники вывели обреченного Лума за стойбище.
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Остросюжетная литература
Опубликовано: 26.12.2018




00
Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1