Чтобы связаться с «Ольга Касьянова», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Ольга КасьяноваОльга Касьянова
Заходила 6 дней назад

Сдружили нас волны...

Нас обвенчал прилив... (Ж. Ануй)
1.
Золото редко лежит в самородках, но, и скрытое, не превратится в железо. Благо ему, найденному в песке, но, чтобы заблестеть, должно пройти оно огненные горнила. Вам, тем, кого эти строки заинтересуют, поведаю о том, чья жизнь была тому примером. 
Двери моего гостеприимного дома были открыты для всех, а самыми частыми гостями были молодые люди, служившие на море. Многие женщины мне завидовали: те были статными, ладно скроенными, честными и порядочными, любили и умели веселиться и веселить других. Был среди них мой друг детства, добрый и мудрый, ему я была рада особенно. Заглядывали и куда высшие по рангу, с ними мы тоже были накоротке. В самом же тесном кругу находились иные, в их числе тот, с кем мы решили связать свои судьбы. 
Однажды, в день приема, он спросил позволения привести другого, по его словам, "любопытную персону", на что я, конечно, дала согласие. 
- Это настоящее пернатое чудо! Он из среды твоих знакомых и стоит их всех. Год назад он начал службу досрочно, чтобы обеспечить мать и сестер, не одалживаясь у родных. Они предлагали помощь, но у него гордыня в крови, как у всех в его роду. За него всегда все решали семейные бредни. Ребенок хрупкий и мирный был отдан в военную школу. Мечтавший продолжить образование был должен забыть про мечты. На его месте я возненавидел и послал бы к чертям и семейство свое, и флот, и море, а он их трепетно любит. Буду признателен, если постараешься развлечь его и отвлечь от грустных дум. 
Когда пришли почти все, мой будущий муж появился в дверях. Задержавшись, втолкнул он легонько пришедшего с ним, и в комнату впорхнула не знакомая никому «чудо-птица»: 
- Прошу любить и жаловать – перед вами Миллеран, морской волк и лейтенант! Не верьте, однако, глазам и погонам, он носит с собой адмиральский жезл! Приятели мы давние, хотя крыса я сухопутная. Ну, заходи же, мы ждем!
Об этой семье я была наслышана от флотских друзей, которые упоминали о ней с неизменным уважением, известна она была и остальным. Ее представителей, однако, здесь знали в лицо немногие, тем более младших ее членов, и все с интересом рассматривали "птицу". Это был, скорее, птенец, он только вступил в пору юности и не разменял еще, видно, второй свой десяток. Не прошло и минуты, как раздался гул удивленных голосов. Дамы остались довольными незнакомцем, мужчины - не то чтобы слишком. 
Отпрыск старинного рода был невысоким, как тростинка, тонким, легким, воздушным, подобным порыву бриза. На его шею текли морской пеной густые кудри, верно, одно из малого, чем он себя баловал. Нельзя было не залюбоваться им, однако бравой воинственности не было в нем и следа. Гладкая необветренная кожа с толикой веснушек, трогательные, невинные черты, усталость в движениях, говорили, что он встал под ружье не по своей охоте, а из долга перед семьей, и до сих пор не привык к себе в новом образе. Но внутри ярких миндалевидных глаз таился огонь, выдававший фанатика и упрямца, чье детство было не беззаботным, а полным тяжелых трудов и огромных усилий души и тела.
Он ответил на приветствия немногими звуками и потупился, растерянный и диковатый. Сласти и фрукты были желанными для него, но запретными плодами, он посматривал на них вожделенно, но не тянулся за ними, чтобы не быть замеченным. Затем, не сочтя нужным ни с кем знакомиться, он встал у окна. Тут я вспомнила просьбу и захотела сама, чтобы «младенец» унылым видом не портил праздник. Я подошла и взяла его за руку:
- Приветствую вас! Давайте представимся! Я не расслышала вашего имени.
Как ужаленный, отдернул ее тот, чуть не отпрыгнув:
- Миллеран, если не помните. Моя фамилия Миллеран.
В отличие от него, я была не из робких. Встав ближе, сжала я ее крепче:
- И она верно ваша? Подумать только! Такая славная, знаменитая!
- Ну, да, моя, так меня зовут… Много разных фамилий… - гость недоверчиво покосился, но проглотил наживку, и рука была отнята не с той быстротой. Он сам не заметил, как зарделся от удовольствия, веснушки порозовели, на губах промелькнуло подобие улыбки.
Как забавен он в своей наивности! Сдерживая смех, я подала яблоко, взятое со стола:
- Прошу вас, угощайтесь!
- Вы так ко мне добры…
Он ненадолго оттаял, благодарно взял подарок и вновь замкнулся, ко рту его не поднося.
Чем пронять этого невежу? Сдаваться не хотелось:
- Почему вы скучаете в одиночестве? Присоединяйтесь ко всем!
- Я не скучаю, а смотрю на звезды. Я знаю их много, мне нужно их знать, я ведь служу во флоте. Если желаете, я назову их по именам, - немного оживился тот.
- Расскажите лучше о море, о нем вы знаете еще больше.
- Море словами не описать. Познать его можно, лишь с ним сроднившись, душу ему отдав. То наша мать, первородная стихия, в ней родилось живое и уходит в нее же…
Он говорил словно сам с собой, ко мне не обращаясь. Не одуванчиком уже, а гордой лилией глядел белокурый юноша. Он вернулся в заветный мир, где был богом и царем, куда другим дорога была заказана. Мною была сделана последняя попытка:
- Сегодня вам просто взгрустнулось, да? Вы же любите развлечения, вы такой молодой!
- К ним я уже не стремлюсь. Сейчас только с морем я дружен, лишь оно мне и осталось...
- Пожалуйста, пойдемте ко всем. Нас ведь заждались.
- Что ж, раз вы этого хотите – идем.
Вздохнув, он покорно пошел за мною. Презент мой он так и не надкусил.
Да, он был миловиден, на других не походил и по-своему любил внимание и заботу. Была в нем некая прелесть, подкупавшая душу, но взгляд его меня оттолкнул. Сквозящий, чуждый и высокомерный, он так не вязался с лицом, которое жаждало материнских поцелуев и ласк! Был бы он веселее, приветливее... Стало даже досадно, что это не так.
Ему, конечно, здесь не дали уйти в себя, а, напротив, вывели. Кое-кто из гостей, по неписаному обычаю помучить новичка, пустил в ход тяжелую артиллерию:
- Оказывается, в вашем семействе такие красивые барышни! Можно поцеловать ручку?
- Зачем вышли вы замуж за одного из таких нелюдимов, как они?
Молодой человек вспыхнул до корней волос от стыда и обиды, даже не за себя, а за свой древний клан, детское личико приняло плачущее выражение. Все вошло бы в свою колею, ответь он нечто подобное, только искушен он в этом не был и не знал, как поступить, - именно сейчас и именно здесь. Терпение его вскоре лопнуло, лицо помрачнело, он принял боевую стойку, готовый уже приступить к массированной атаке.
Этому, к счастью, помешал приход адмирала эскадры, где он нес службу, который тоже дал слово зайти. Еще молодой и совсем не кичливый, состав свой он помнил наперечет, однако юненький лейтенант не был обойден его вниманием и ходил в любимцах, так как им был признан сразу же. Никто не счел это странным: по званию мелкая сошка, он был не из простых смертных, и составить ему протекцию было кому.
- О, чудо, кого я вижу! Как вам удалось вытащить его в свет?
- С очень большим трудом.
- Не сомневаюсь. Впрочем, встретить тебя я рад. Ты поглядишь на людей и покажешь себя, может, это пойдет тебе впрок.
Тот сейчас же сменил позицию, точно ища защиты у высшего начальства.
Он невольно пленил сердца женщин, от него веяло свежестью и чистотой, но попытки понравиться отклика не нашли. Быть злым и желать зла юноша не умел, но не силен был и в светских беседах. Желая, чтобы от него отвязались, он изобретал дерзкие ответы.
- Хорошо, что вы без оружия, я бы вас боялась. Вы похожи на убийцу, готового без сожаления уничтожить жертву.
- Вы правы, так оно и есть.
Пораженные, все затихли. Затем вступила другая:
- Если бы у меня был корабль, согласились бы вы стать его капитаном?
- Вряд ли. Женщина на корабле – плохая примета.
Увидев слезы в ее глазах, юноша спохватился, он и не думал стать их причиной. Спешно и безуспешно искал он слова оправдания, но пришел уже конец терпению адмирала:
- Сделайте милость, Миллеран, избавьте нас от глупых шуточек. Ими вы надоели всем, а значит, уйдете вон. Вам придется пожалеть о своих выходках, они не сойдут вам с рук.
К шалунишке и впрямь питали слабость, за неуважение к даме следовали бы голос более грозный и приказ более строгий. Тот не моргнул глазом и усмехнулся, довольный, что его избавили от неприятной необходимости. С готовностью отдав честь, он откланялся. За него просили, уговаривали вернуть, особенно «пострадавшая», но все было напрасно:
- Я лишь доставил мальчику удовольствие, он словно ищет случая нарваться на подобное. Он совсем не таков, каким хочет казаться, зла на него не держите.
Когда все ушли, я недовольно спросила:
- Что из себя строит этот малолетний недотрога? У него нос еще не дорос, чтобы бывать в гостях, сперва пусть поучится прилично себя вести.
- Он просто застенчивый, вспыльчивый и чуть инфантильный. Этому чувствительному сердцу наука убивать далась нелегко. Едва ли он очерствеет настолько, чтобы грезить о ратной славе, хоть в деле своем преуспел. Судьба сыграла с ним злую шутку, случилось большое несчастье, он хотел и пытался с собою покончить.
Тогда я пропустила мимо ушей эти слова, до глупого мальчишки мне уже не было дела.
2.
Адмирал внял моим просьбам увидеть море не на берегу, а на корабле. Уговаривать пришлось долго, там было небезопасно, но соблазн был велик. В день отбытия встретила я старого знакомого и недавнего, одного с радостью, другого, скорее, с неприязнью. Тот подошел, поджав губы, и бесстрастно проговорил, с явным намерением уколоть:
- Приветствую вас! Думаю, мне ни к чему представляться заново?
Чего угодно можно было ожидать от него, только не этих слов, да не на ту он напал:
- Лейтенант Мееран, я вас помню прекрасно (я чуть исказила фамилию, чтобы это заметили все). И точно, разве забудешь такого чертенка!
Пришлось «чертенку» закусить губу, брови его поднялись вверх:
- Вы ошибаетесь, я капитан-лейтенант Миллеран, - поправил он меня, распахнув глаза и захлопав ресницами, и с видом оскорбленной добродетели отошел. Была удивлена и я: как быстро получил он то, что ждут иные годами, хоть службу начал и рано…
Все покатились со смеху: «Как она тебя отделала, а!». Вскоре я убедилась: те, кто, будто по ошибке, стали его подчиненными, полностью брали верх в мирском и земном, часто вгоняли в краску и, тешась над его неопытностью, оттачивали остроумие. Это доставляло боль самолюбивой натуре, но он считал лишним прибегать к власти и напоминать о превосходстве. Он знал: скоро наступит его час, и тогда его приказам покорятся все.
Сменил он погоны, правда, не зря, талант его был очевиден, а упорство поражало, он будто искал в труде забвения. Возраст давал знать о себе: тени лежали на прозрачном лице, глаза ненасытно горели, ему уделяли из скудных порций, но уступали и пальму первенства. Он был помощником капитана, а однажды, во время шторма, они много страшных часов провели рука об руку. С тех пор, когда тот вернулся, обессиленный, но торжествующий, он был на особом доверии, его наставляли, готовя к высшей ступени. Тот не настолько был глуп, чтобы обольщаться, и отнюдь не показывал амбиций. Все же, считаясь за фаворита, он, как водится, был предметом толков и домыслов.
Так было в часы службы, но не во время досуга. При всем таланте и рвении, взрослым он стал ранее срока и был душою дитя. Над ним, верно, подсмеивались, - но нагрубить безобидному ребенку, унизить его, подшутить над ним гадко не хватало духа у тех, кто знал, как этот мир суров. В беседах по делу он за словом в карман не лез, но редко сам начинал разговор, отрешенно держась в стороне. Не всем это приходилось по вкусу, а его статус «элитного мальчика» подливал масла в огонь. Я недолюбливала его, не простив дерзости, однако чем-то неуловимым притягивал он внимание и возбуждал любопытство. Словно ожидая необычного, наблюдала я украдкой за этим странным молодым человеком.
Необычное случиться не замедлило, и в самый обычный день. Все шло своим чередом: кто развлекался игрою, кто думал о своем, Миллеран стоя беседовал с сослуживцем, а это и был мой приятель. Тут некто, сидевший поодаль, внезапно вскочил с места:
- Выскочка, зазнайка Миллеран! Наш смазливый недоносок возомнил, что через годик-другой станет щеголять на парадах мордочкой при новеньком кортике - и вздернул уже хорошенький носик? Быстро ты его повесишь! – и бросился в их сторону. Его удерживали, хватали за руки, но он вырывался, как раненый зверь. Отшвырнув одного, вставшего на пути, притащил он другого за воротник. Воздух накалился до предела; уже все привскочили, чтобы прийти на помощь, но удар было не отвести. Кровь отхлынула у того с лица и, как ждали, сейчас по нему потечет, - каким заморышем виделся в руках рослого противника худенький Миллеран! Он же не шевельнул пальцем и произнес, сдержанно и внушительно, не повысив голос ни на полтона, но вложив туда особые ноты:
- Полегче на поворотах, дружище. Уходите и в положенное время приступайте к трудам.
Уничтоженный, драчун вытянулся в струнку, как под гипнозом, сменив и голос, и позу:
- Разрешите идти?
- Идите.
Тот метнул злобный взгляд и побрел к себе, тихо ворча:
- Черт бы его побрал! Как он это проделал? Он ведь такой сопляк…
У всех на лицах было изумление, раздались восхищенные возгласы, но юноша словно ничего не слышал. Он огорчился и побледнел, но, как принц, был полон достоинства. Я поняла: этот с виду простак - себе на уме, и впервые почувствовала к нему симпатию.
Вечером было еще светло, и я вышла на палубу любоваться пейзажами. Послышались шаги, сюда направлялись те, чья беседа прервалась так нежданно. Оба были печальными, но второй волновался гораздо более. Встав невдалеке, они начали разговор:
- Ну, что на этот раз скажешь? Ждал ты такого от сослуживца?
- Нет, я не ждал этого.
- Сегодня ты за себя постоял, а что будет завтра? Нацепил маску безразличия ко всем и вся, так будь начеку, этого никому не прощают. Беды твои лишь из-за нелепой личины, и виноват в них ты сам.
- Полно тебе преувеличивать, на такие пустяки мне плевать.
- Ему плевать на пустяки! С каких пор безумец, больной на голову, может решать, что пустяки, и на что плевать? Может, ты и не ставишь ни в грош свою жизнь, но один распоряжаться ею не волен. Это мог подумать лишь ты. Нам она не принадлежит, не нам сводить с нею счеты. Не терпится погибнуть, так сделай это в бою, а не от рук завистника.
- В чем, по-твоему, мне можно завидовать? И чем мне это грозит?
- Не будь глупцом. Стар ты или молод, а смог бы держать нас в кулаке. Перед тобою бы преклонялись, почитали тебя и боялись бы пикнуть лишнего. Ты же позволяешь тем над собой насмехаться, кто тебе не годится в подметки. Чудак, ну, кого ты этим обманешь? На обычного хвастунишку не тратили бы слов и времени. Ты не ведаешь злобы людской - тебя терпят лишь до поры.
- Ты меня не по заслугам оцениваешь. К тому же, карьеру я сделать не стремлюсь.
- Ты сделал бы ее помимо воли, но дело не в ней. Все видят, что ты такое и кто есть на деле, и ждут, что ты докажешь это поведением, а ты все не даешь доказательств. Будь по-иному, кто посмел бы в тебе усомниться? Так зачем же грешишь, Божью искру скрывая? Да, люди погибли, но, казнясь и страдая, их не воскресить. Виновен не только ты и не столько. Ты не хотел их смерти и свое отстрадал. Расправь крылья, живи смело дальше!
- Может, ты в чем-то и прав. Но дела не поправить словами. Теперь, думается, уже поздно что-то изменить…
И затем:
- Уже поздно. Пора.
Было уже действительно поздно, стемнело; подождав их ухода, я пошла к себе.
В следующие дни общества Миллерана, казалось, даже избегали, чему он был только рад.
3.
Немного времени спустя на нас совершили нападение, и я, в страхе и смятении, думала, что пропала навеки. Кто-то схватил мои плечи, послышались шум борьбы, щелк затвора, крик досады… Другие руки вырвали меня и, не отпуская, бросили за борт. Попытки освободиться и вынырнуть – вот мои последние ощущения.
Память возвращалась не скоро. Мир живых это или мертвых? По резкой боли я поняла, что жива. Разжав веки, я увидела над собою две опушенные пыльцой огромные незабудки. Почему же из них каплет роса? Почему цветут на лице человека, распухшем, измученном и печальном? Да ведь это глаза! И был знакомым до боли диковинный их разрез.
Их обладатель, прося очнуться, шептал что-то невнятно и нежно. Вдруг его губы припали страстно к моему рту, и он встрепенулся, ошалев от своей смелости. Я почувствовала вкус соленой воды, обжигающее дыхание, и тут же забылась снова.
- Вы кто? – только и смог пролепетать мой язык, когда я пришла в себя:
- Кто я? Да кто, как не Миллеран! Разве вы меня не узнали?
Правда, это был действительно он. Но куда делось его самолюбие? Юный офицер только что себе казался маленьким ребенком, попавшим в большую беду, да оно так и было. Им владели боль и испуг, тяжко было дышать, взор был переполнен чувствами. Трудно было поверить в это, хотя еще не было ясно, кто мы оба, так перепуталось все в голове.
- Просто молча полежите, слава Богу, худшее позади, - он облегченно вздохнул, встряхнулся и подобрался, пытаясь придать бойкость и уверенность дрожавшему голосу.
Отдохнув, я смогла сесть и заговорить:
- Мы ведь были на корабле? Как оказались здесь?
- А могли оказаться нигде. Я отнял вас у врага, поймал лодку, но море ведь не река! Нас смыло и трепало полдня. Плаваю я, как пробка, но еще чуть-чуть, и все было бы кончено.
Ну, какова я, что его невзлюбила! Что за славный, чудесный малый, это ведь он меня спас! Мысли текли уже в привычном ключе, хотя благодарность была неподдельной:
- В битве вы вспомнили обо мне! Вы герой, смелый и добрый! Но вы горите, трясетесь, у вас лихорадка! Кровь даже на волосах... Вы поранились, вам худо, да, вам очень больно?
О словах своих я тут же пожалела, настолько были они глупы.
- Не скажу, что слишком хорошо. Все пройдет, меня только царапнула пуля, и я ушибся о камни на берегу. И заслуги никакой моей нет, я делал лишь то, что был должен. Я нашел вас сейчас и откачал вам воду. Я нашел и ракушки, они съедобны, а силы будут нужны.
Я вложила ему в рот силком несколько ракушек и заставила сделать глоток из его фляжки, он все отмахивался, зубы его стучали. Посмотрев виновато, он отвернулся, воздев руки к небу, издал истошный крик, подобный звериному вою, и, уронив на них лицо, по-детски расплакался. Скрывать боль Миллерану было уже не по силам...
Быстро вернув самообладание, он произнес озабоченно:
- Я вам докучал своей слабостью? К стыду своему, слез я сдерживать не умею! Однако нужно отойти от берега, скоро будет прилив, - и отвел меня в сторону, подставив плечо, хотя лишь гордость держала его на ногах:
- Сейчас время к ночи. Провести ее здесь придется, попробуйте уснуть.
Когда я очнулась после забытья, полного кошмаров, то увидела: он все сидит, не смыкая глаз, однако стал гораздо бодрее, жар и озноб с него спали.
- Что будем делать, где мы?
- Судя по звездам, на одном из маленьких островов. Невдалеке невысокие горы, возле них деревушки, вон по той тропинке мы к ним придем.
- Как же вы разглядели все это?
- Я ведь служу во флоте, – улыбнулся он, и каждый из нас тут же обрел нового друга.
Мы побрели по тропе. Идти было трудно, и нога неловко подвернулась.
- Ногу я вправлю, но идти вам сейчас не стоит. Не стоит и мешкать, я вас подниму.
- Вы?! Меня?!
- Э, пустое! Сил у меня достаточно.
Легко и быстро взял меня на руки едва живой юноша, который еще не отошел от недавней отчаянной, полной ужасов битвы с ледяными волнами. После он признался, что силу и здоровье сберег благодаря ежедневной дыхательной практике, одной из семейных тайн.
- Мы пришли, вот и деревня! Здесь мы поедим и отдохнем, потом я еще кое о чем попрошу. Пищу нам принесли, так приступайте, ваша очередь первая!
По-волчьи голодная, я жадно набросилась на еду. Оторвавшись от ее поглощения, я заметила, что молодой человек молча стоит в ожидании. Он добродушно улыбался, но вид его был такой, что я со стыдом отошла. Теперь, когда пришла его очередь, он охулки на руку не клал, перед нападением у него и крошки не было во рту, а сколько сил он потратил после! Бедному парнишке бы впору принять лекарство и заснуть, укутавшись...
Сам же он так не считал, вовсе не унывал и, переведя дух, чуть не с восторгом объявил:
- Ну и денек же сегодня! У меня есть еще дела, я приду к вам попозже.
Когда я проснулась, - а спала я долго, - мой спутник довольно промолвил:
- Я воззвал к жалости здешних, они дадут нам еду и одежду. Еще я вызнал, что за горами живут рыбаки из нашей страны. Нас отвезут на портовый остров, если просить умеючи.
- Сколько времени ушло на расспросы и уговоры! От усталости на вас нет лица!
- Я мужчина.
Больше он не ответил ничего.
Поблагодарив жителей, мы ушли. Путь лежал вверх; наконец, показалась горная речушка.
- Не знаю, как вы, а я не прочь себя привести в порядок. Хорошим манерам меня в детстве не научили, но чистоплотность привить успели.
О каком порядке речь, если оба - воплощенный беспорядок? Была я, правда, одних с ним мыслей, каждый предался тому же занятию: отмыть и отчистить тело, волосы и одежду.
***
Когда я вышла из воды, меня коснулась ладонь моего спутника. Словно напроказивший мальчик, он сгорал от стыда и, запинаясь, спросил:
- Вы свободны? Вы не заняты?
Все же припомнив прошлое, я ответила важно:
- Да, я свободна, Миллеран.
- Послушайте, умоляю, мне нужно сказать кое-что, надо, чтобы вы это знали!
Что мешает ему говорить, что за каша в его голове? Я милостиво позволила:
- С радостью выслушаю! Зачем просить разрешения? Что вы хотите сказать, Миллеран?
- Мне стыдно, не смею сказать, думаю, вы поймете… Со мною впервые, но что, я знаю. Вы пригрели меня, проявили участие, терпели мой нрав еще тогда, в первый раз! Я не привык к этому, злился, скрывал от себя, но я лишь человек! Нет, не человек, а чудовище! Я у ног ваших, в вашей власти, ударьте меня, убейте, а молчать я не могу и не вправе!
Он отошел и упал в изнеможении, а я отшатнулась в ужасе.
О чем он, что у него на уме, на что он намекает? Как он смеет! Что себе позволяет! Вслух ничего не было сказано, но красноречиво написано на моем лице.
- Да, вы правы. Я противен сам себе…
Не зная, что делать еще, я, чуть не плача, повторяла, как недавно мне он:
- Опомнитесь, наконец! Придите же в себя! Миллеран, Миллеран!!!
Ответом была глубокая, мертвая тишина.
И тут с глаз моих спала пелена. Глупая, из-за вздорного эгоизма я так до сих пор и не поняла: он и только он, такой смешной и молоденький, - был и остается моей единственной надеждой остаться в живых… Стал - и останется!
Я робко коснулась его плеча. Он содрогался и, как кровь, источал эфир, что спутать ни с чем нельзя, самый древний и юный на свете. Вдохнув волшебную ту струю, затрепетала и я, нахлынули непонятные ощущения, новые, неизведанные, к ним сейчас стремилось все мое естество. На волне желания я уже не владела собой, губы словно сами прошептали:
- Чего же вы ждете? Я рядом… Миллеран…
***
Думаю, такого исхода не ожидал никто из нас. Но никто и не жалел, это для нас было праздником. Оба оказались способными учениками и достойными друг друга наставниками. Доныне скрытый, в нас бился фонтан, каждый испивал из живого источника, черпал драгоценную влагу и щедро ее отдавал. То, что порой нельзя ощутить ни разу - боль и сладость, яркость и нежность, союз и сражение – свершилось здесь и сейчас, за это недолгое время. Словами не получится передать то, что мы испытали тогда.
Кто теперь заподозрил бы храброго офицера в милом и нежном мальчике? Не ведавший ласки вовсе, он был ее воплощением. Ранняя Весна, невинная Новизна прильнула пушистой головкой к плечу моему, трепеща на нем, словно птенчик, и щебеча:
- Вы уже на меня не в обиде? Позволите вас обнять? Я жить снова буду, могу и хочу!
Какой он чудной и потешный! И какой он хороший! Поцелуями осушала я влажные глаза цветка, раскрывшего лепестки, и купаясь в живительном аромате, все прижимала к себе:
- Придите немедля на мою грудь! Придите, Миллеран! Имя ваше – мой талисман!
- Как имя? Это моя фамилия – Миллеран?
- Правда? Пусть останется именем, - и мы, как дети, весело рассмеялись.
- Теперь уже вам надо поспать, - сказала я. Этого, впрочем, можно было не делать.
4.
Перевалило за полдень; долго мы шли, пока не стали видны корабли и жилища.
- Надо остерегаться. В такой глуши часто ловят не одну рыбу, сети ставят и на людей.
Промелькнула вдруг мысль, как помочь делу, моему другу она бы на ум не пришла:
- Вы правы, будем друг друга беречь. Вы наденете мое платье, а я – то, что нам дали.
Его было не обмануть. Он меня раскусил и, не вдохновленный, безрадостно хмыкнул:
- Я ваш покорный слуга! Хозяйкой мне стать не много ли чести?
- Сделайте это, ну, что вам стоит!
- Стоит многого, но, для вас, пожалуй. Не мог и помыслить, что в ваших глазах я кукла.
В женской одежде его, с чистым, нежным лицом и миниатюрной фигуркой, от девушки было не отличить, и девушка была что надо. Большого удовольствия, конечно, это ему доставить не могло. С нескрываемым отвращением он себя осмотрел:
- Я сделал по вашим словам. Затеяли вы это, конечно, неспроста?
- Мы покажемся женщинами, попавшими в беду. Если хозяин судна человек порядочный, то поможет; если нет, то зачем убивать женщин? С них можно взять выкуп или выгодно продать. Меня примут за прислугу, будут меньше следить, и, что случись, я выручу обоих.
- Я догадывался о ваших замыслах и с ними не соглашусь. Выручать нас мне подобает и у меня получится лучше.
- Вы не спасете меня, безоружный, и погибнете сами. А на прислугу, с вашей внешностью, вы совсем не похожи.
- Право, моя внешность приносит мне одни неприятности! Я себя изуродую!
- Только посмейте! Пойдемте дальше и покажемся как можно более жалкими.
Сперва все шло по нашему, то есть, моему плану. Один из рыбаков, наш соотечественник, пожалел беззащитных и полумертвых женщин. Служанка ему приглянулась, к тому же он не желал отвечать за ее госпожу и отвез туда, куда им было надо. Мы собрались сменить обличье, но все пережитое было цветочками, впереди ждали горькие ягодки.
Нас окружили вооруженные люди; молодого человека едва удалось удержать от ответного нападения, силы ведь были неравными. Повинуясь моему просящему взору, он не стал сопротивляться, хотя был взбешен донельзя. Скрутив по рукам, привели они нас к своему хозяину, который с насмешкой проговорил:
- Славные птички попались в клетку! Конечно, вы не откажетесь погостить, а сколько, зависит от вас! Как ваше имя, позвольте спросить?
- Ты верно его знать желаешь? На шкуре своей узнаешь: моя фамилия Миллеран, - с вызовом крикнул тот, явно собираясь перейти от слов к действию.
Горячая голова, как можно быть таким безрассудным? Что сделает один против многих? Чтобы он молча стоял на месте, я дернула его за рукав, благо веревки с нас все же сняли.
Меня пугнули плетьми и цепями и велели убираться на задний двор, а юношу увели.
Пока нас не разлучили, можно увидеть многое. Но хоть бы Миллеран вел себя пристойно и тихо! Через день я спросила о нем и узнала, что он заперт, не отвечает ни на просьбы, ни на угрозы, и «мою хорошенькую госпожу» скоро выставят на продажу. Надо было действовать как можно быстрее, я вызвалась ухаживать за ним в преддверие торгов и добилась своего, мне было это дозволено.
Вечером меня привели в комнату, где были одежды, скорее всего, с чужого плеча, и женские принадлежности. Поразмыслив и взяв кое-что, вошла я туда, где сидел, горестно опустив голову, мой товарищ.
- Я вас не надеялся встретить! - обрадовался он.
- Напрасно, надежда всегда есть! Вы меня недооцениваете, я узнала: конюх любит выпить, ночью спит крепко, а в стене есть место, где лошадь сможет перепрыгнуть.
- Действительно, сведения это полезные! Бегите, не обременяйте мною себя!
- Что за вздор вы несете!
- Я не потерплю, чтобы меня вызволяли вы! Нет, этого не будет! Мне ли прятаться за женской спиной? Я мужчина, офицер флота, моя фамилия Миллеран!!! Это мне должно оберегать вас! Это так и никак иначе!
В негромком голосе молчаливого юноши такой страстности нельзя было предполагать. В ярости тот вскочил, пылая пожаром, полный непреклонности и решимости, меча глазами молнии и готовый совершить все, чтобы на деле доказать сказанное.
Вот он, неукротимый дух, вот он, его огонь! Не затушить их, не запереть, не унизить, - но, увы, именно сейчас нужно было скрыть. И я кинулась к нему на грудь, как на костер:
- Подождите, успокойтесь, прошу! Ради нас… ради меня!
Он с трудом сел на место и ответил, задыхаясь:
- Я не прощу себе, что свои цепи сбиваю не сам, мне легче умереть, чем терпеть это. Но ради вас я готов на все. Чего вы хотите от меня?
- Просто сидите вот так, выпрямив спину. Я сделаю из вас настоящую красавицу.
Моими трудами остались довольны. Его придирчиво осмотрели и ухмыльнулись:
- Пожалуй, желающих купить вас будет немало!
Молодой человек, напрягшись, стоял на взводе, взор его стал зловещим. Тут вбежала служанка, зашептала что-то, и наш мучитель бросил на пол прежнюю его одежду:
- Вот кто вы, крошка! Что ж, пеняйте на себя, господин офицер, этот наряд вам пристал!
Что тут сделалось с моим другом! Он взвыл от ненависти, с ловкостью пантеры вскочил на того и сделал, что так хотел. Подхватив меня, кинулся он вниз и выпрыгнул в окно. Мы прокрались в конюшню, отвязали одну из лошадей, он меня подсадил и, выйдя, огляделся. Вдруг он изменился в лице, и губы его побелели. Он пригнул меня, укутав попоной:
- Держитесь крепче и не двигайтесь.
- Как же тогда править? Не болтайте чушь, идиот, скорее садитесь!
- Придержи язык, женщина! - гневно сверкнул глазами молодой человек, выходя из себя. Он стал таким страшным, что я не посмела перечить и подумала с тревогой, что друг мой и верно рехнулся. Все подтверждало это: он повел лошадь туда, где, как я смогла разглядеть, стоял сторож. Я приготовилась к худшему: на юного безумца наведено было дуло, и вот-вот ему и всему придет конец!
Дальше все пошло быстро невероятно. Молниеносно обернувшись, он прыгнул в седло, и вдруг одновременно с разных сторон прогремели выстрелы. Сторож рухнул на землю, сраженный наповал, а сзади послышались хрип и звук падения.
Люди, целившие в него, прикончили друг друга, конечно, не по своей воле! Выходя из конюшни, приметил он их зорким глазом, и в голову его пришло решение. В запасе оставалась секунда, и он рассчитал ее точно. Но не успела я это понять, как раздался третий выстрел, а за ним звук, от которого внутри все похолодело - жалобный вскрик того, кто сидел за мной. Сзади стоявший успел-таки попасть ему в спину... Отчаянно я помчалась на лошади во весь опор, не зная, куда и в каком направлении.
Тот, который надел погоны не так давно и так и не победил в себе отвращения к крови людей, беззащитный и безоружный, совершил то, что не смогли бы опытные и старшие. Способных на это в его семействе много ли насчитаешь? Мужества и отваги ему было не занимать, но для такого поступка не хватило бы их одних. Уже на выходе он понял все и простился со всем, однако его глаза, - глаза обреченного, - остались ясными и сухими.
Что думают, чувствуют в его нежные годы, встречая последний час? Ужас настиг его и проник в него глубоко. Как никогда, он желал сейчас жить и дышать! Нет, на верную смерть он идти не хотел, - но и мне, и себе благородный юноша остался верен до конца. Не колеблясь, смиренно отдался он в руки печальной своей судьбе. Она воздала ему сполна: истекая кровью, поник он на мою спину, наградой за все ему стало лишь это.
Нет, не отдам я так просто на растерзание человека с такой душой! Нет, этого не будет! На плече моем его голова, значит, на моей душе его кровь. Настала моя пора побороться за того, кто сражался за меня. И я неслась, как амазонка, повторяя: не добраться до нас чернокрылой птице, до нас она не долетит!..
5.
Лошадь упала от скачки. Я пешком пошла дальше с Миллераном, тихо стонавшим и почти испустившим дух, на руках, криками призывая о помощи. Никто не откликался, надежда меня уже покидала, но тут завиднелся домик, и из него вышла пожилая женщина, сонная и недовольная. Она готова была меня выбранить, но, увидев раненого, всполошилась:
- Быстро ее вноси! Не было бы поздно, надо спешить, счастье ваше, что попали ко мне!
Из последних сил я выдавила:
- Спасите его!
- А, так это – он!
Женщина долго обрабатывала и перевязывала рану. Встав, она покачала головой:
- Плохо дело, он и умереть может. Я помогла, чем смогла, теперь надежда на Бога.
Меня трясло, в отчаянии упала я головой о стол, услышав только: «Может умереть». Хозяйка дома подала чашку с травяным настоем и с неожиданной ласкою сказала: «Не плачь, девушка. Парень он крепкий, все образуется».
Искусное лечение, выносливость и закалка не пустили смерть на порог, но юноша долгое время провел как в аду, бредил, молил облегчить ему боль, но сделать это мы не могли. Я поправляла отросшие пряди, гладила кроткое лицо и подносила воду к пересохшим губам:
- И это вас я считала смешным! Изнемогая, погибая, вы бескорыстно спасали меня! Раз глотнув живой воды, познали вы ее сладость, - и для того лишь, чтобы испить горшую чашу! Самым для вас ценным, мужской своей сущностью, и тем вы для меня поступились! Мальчик мой, светлый ангел, из каких вы родом миров? Вы стали мне так дороги, Миллеран, пташка из райских садов!
Узнав нашу историю и мои невеселые думы, женщина промолвила:
- Ты себя не вини. Будь он один, его давно бы не стало, ведь он не сильнее сверстников. Не то дивно, что твой приятель берег тебя от опасностей, а то, что сумел это сделать, значит, хотел всей душою. На себя самого ему бы не хватило силенок.
Когда он встал на ноги, то узнал, что до порта идти два дня. «Можно нанять повозку, я и денег дам, нечасто услышишь о таких приключениях, как ваши».
- Благодарим вас, этот путь мы сами в силах пройти.
За время пути мы почти не разговаривали. Души и тела были слиты, каждый думал и чувствовал то же, что и другой, мы понимали с полувзгляда то, на что тратят кучу слов. Да, знала я, что будущий муж ждет меня, тоскует, а, может, скорбит обо мне. Но он был где-то далеко, а кто со мною, тот рядом, и нас нельзя разлучить или отлучить друг от друга. Мы части целого – пока далекое не станет близким...
Начальник порта нам не поверил, когда мы назвали свои имена:
- Тот, о ком вы говорите, погиб при нападении! И девушка на том судне быть не могла, она бы утонула сто раз! Вы говорите неслыханное, вы беззастенчиво лжете!
- Вы убедитесь в моих словах, сообщив наши приметы.
- Все скоро выяснится. Вы останетесь здесь, ну, а вы скажете моим людям, чтобы взяли вас под арест. Берегитесь, если вас не опознают, это не пройдет безнаказанно.
Молодой человек мне подмигнул и ушел, не огорченный нимало.
Когда прибыла эскадра, все сбежались ее встречать, и мы, конечно, тоже. За нами следил конвой, на друге моем были наручники, но мы и не думали скрываться! С возбуждением и ликованием предвкушали мы встречу с теми, для кого уже, наверное, потеряны.
Начальник порта выложил адмиралу неотложные дела, и ввели нас. Вид того стал, как при встрече с привидением, однако, опомнившись, он сказал, будто ничего не произошло:
- А, Миллеран, это вы!
Выдержка ему, правда, изменила скоро. Он обнял, как сына, своего подначального, одного из многих, способного и талантливого, но застенчивого и скромного, любовно взъерошив тому локоны. И, как никому, мне сейчас было ясно, отчего он неровно к нему дышал:
- Снимите с парня браслеты, они его рук недостойны, - было велено начальнику порта. Слов этих было достаточно, чтобы юноша узрел себя на седьмом небе, вознесенным на пьедестал, с таким выражением они были сказаны. Смущенный знаком внимания к себе, тот заулыбался, щеки покрылись румянцем, на ресницах блеснули счастливые слезы. Он превратился в того, кем не был так долго, каким с первой встречи мечталось его увидеть.
Удивленно моргая, начальник порта выполнил приказ и попросил его о прощении.
- За что? Вы исполняли свой долг, - миролюбиво ответил тот и блаженно встряхнул руками. Потерев затекшие запястья, он с почтением отдал честь и показал на меня.
- А я ведь предостерегал вас! Конечно, храбрый рыцарь спас жизнь прекрасной дамы?
- Мы спасали друг друга оба! – горячо воскликнул мой друг.
- Верю, дитя мое. Но дама стала еще краше, что не сказать о вас. Не смейте спорить, вам нужны отдых и силы. Я позабочусь о вас, мой мальчик, вы заслужили все самое лучшее.
Когда мы наконец взошли на корабль, где были наши знакомые, адмирал прошептал:
- Постойте тут, чтобы вас не заметили, а вам было видно все. Это занимательная картина!
Юный офицер был в новой форме, его грудь украшала награда. Он сиял, и трудно было догадаться, через что довелось ему пройти. Чуть не вприпрыжку вошел он к товарищам:
- Добрый день, друзья мои! Рад видеть всех вас в добром здравии!
Ответом было недоумевающее молчание. Все смотрели на него, как на химеру или воскресшего из мертвых, но никто не мог отвести глаз – так знаком был им этот облик.
Тот, кто поднял на него руку, подал голос первым:
- Голову даю на отсечение, что это Миллеран.
Мой старый приятель шагнул тому навстречу и подвел к остальным:
- Добро пожаловать! Нам всем, всем тебя не хватало.
Его окружили в кольцо и разглядывали, еще не поняв ничего. Наконец раздались крики, перебивавшие один другой:
- Миллеран! - Да, это он, он, точно, он! - Каким ветром тебя сюда занесло? - Как посмел ты исчезнуть от нас? – Неужто ты с нами? – Как славно, что ты живой!
Возгласы были, несомненно, искренними, никто не остался безразличным или раздосадованным. На этот раз всех, доходя и до нас, наполняли обожание и восторг.
Бывший обидчик, волнуясь, спросил его:
- У тебя шрам на щеке… Почему?
Тот мстительно прищурился, в зрачках заплясали бесенята:
- Не ты ли говорил, что у меня смазливая мордашка? Теперь меня в этом не обвинить!
- Ты и сейчас красавчик… - и оба обнялись.
- Пойдемте, не будем мешать им радоваться. Они и сейчас толком не поняли, что это их Миллеран, но что без него как-то не так, уразумели вполне. Бедняжка не мог извинить себя долго, плакал в подушку, горевал, считал себя скверным и пытался им быть в глазах остальных. Тщетными были его потуги! Того не ведал глупый цыпленок: придет и к нему час испытания, и в роковые минуты расставит все жизнь по местам.
И, помедлив, с грустным вздохом:
- Пусть пользуются же случаем! Мальчик этот на свете не заживется, не по его плечу данная ему ноша. Семьи своей достойный потомок, вряд ли он станет ее продолжателем.
Эскадра отправилась в путь. Встретить близких, конечно, мне очень хотелось, однако я с болью предчувствовала, что часть души моей скоро уйдет, неотвратимо и невозвратимо…
Друг пришел ко мне, в одночасье став старше намного. Он пытался казаться спокойным, но все выдавало обратное. О чем речь, наперед было ясно, он начал ее с трудом:
- Мне приступить нужно к службе.
- Да, да, нужно...
- Ведь это мой долг, мое призвание!
- Да, да… знаю… понимаю…
- А с вами проститься мне нужно.
- Да… - я еле сдерживала рыдания.
- Поверьте, мне расставаться ничуть не легче. Дни, проведенные с вами, несмотря на боль, тревоги, лишения, - лучшие дни моей жизни, потому что это была действительно жизнь!
- Так вы хотите меня покинуть? Не делайте этого, Миллеран! – прошептала я безнадежно и бессознательно. Слова и силы ушли, мгновенно внутри стало пусто.
- Память о вас меня не оставит. Но я понял сейчас, для чего рожден, и это вовсе не счастье. Я лишь искупаю грехи, что совершил в прошлых жизнях, да и в этой тоже. Жизнь моя в одиноких скитаниях, никто ее не пройдет за меня и со мною. Участь моя незавидна, мучения велики, а силы слабы и уже на исходе. Видит Бог, как мне тяжко подчас, но вдвойне трудней видеть плач по себе. Молитесь за Миллерана, но по нему не тоскуйте. С него небо, может, и снимет проклятье, а вам пусть дарует благословение.
Он прижал меня к груди и вышел, не оглянувшись. Он выстоял в самой трудной борьбе.
В родном городе я стала чуть ли не героиней сказки, но предстояло еще кое-что. Когда, с трепетом и испугом, поведала будущему мужу я все без утайки, он помолчал, словно что-то припоминая, и задумчиво ответил:
- Вправе ли я осуждать тебя? Его и подавно. Он человек и мужчина. Настоящий мужчина и человек. Он себя не щадил, мой жертвенный друг, он по-другому не смог бы! Он сделал бы то же для каждого, а ты вернула смысл его жизни. Теперь я крепче тебя люблю.
Жилось нам вместе тепло и светло, но сердце порою щемило, и незабвенный образ, как наяву, вставал передо мной. Я не успела сказать ему главного, но чего, не ведала и сама.
Через год мне передали записку, и я поспешила к морю. Ничего не объясняя, меня провели туда, где тот, кто за меня шел в огонь и воду, и за кем я бы пошла на край света, лежал со смертельной раной. Ему оставались считанные минуты, он с трудом произнес:
- Мне не страшно умереть. Вы счастливы, знаю. Но прошу, помните: моя фамилия Миллеран…
И навеки закрыл глаза.


Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 21
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Повесть
Опубликовано: 06.11.2018




00
Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1