Чтобы связаться с «Ольга Касьянова», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Ольга КасьяноваОльга Касьянова
Заходила 5 часов 46 минут назад

Сдружили нас волны...

Нас обвенчал прилив... (Ж. Ануй)
1.
Золото редко лежит в самородках, но, и скрытое, не превратится в железо. Благо ему, найденному в песке, но, чтобы заблестеть, должно пройти оно огненные горнила. Вам, тем, кого эти строки заинтересуют, поведаю о том, чья жизнь была тому примером.
Двери моего гостеприимного дома были открыты для всех, но самыми частыми гостями были молодые люди, служившие на море. Все они были статными, ладно скроенными, любили веселиться, веселить других, многие женщины завидовали мне. Был среди них друг моего детства, человек добрый и мудрый, ему я была рада особенно. Заглядывали и куда высшие по рангу, с ними мы тоже были накоротке. Однако в самом тесном кругу находились иные, в их числе тот, с кем мы решили связать свои судьбы.
Однажды, в день приема гостей, он спросил позволения привести другого, по его словам, "любопытную персону", на что я, конечно, дала согласие.
- Это настоящее пернатое чудо! Он из среды твоих знакомых, но стоит их всех. Несколько лет назад пришлось ему начать службу досрочно, чтоб прокормить мать и сестер, не одалживаясь у родных, а они есть, и в чинах. Из-за семейных бредней все в его жизни сложилось не так, как он хотел. Ребенок добрый и мирный был отдан в военную школу. Мечтавший об образовании был должен забыть про мечты. На его месте я возненавидел и послал бы к чертям и семейство свое, и флот, и море в придачу, а он их трепетно любит. Буду признателен, если постараешься развлечь его и отвлечь от грустных дум.
Когда пришли почти все, мой будущий муж появился в дверях. Задержавшись, втолкнул он легонько пришедшего с ним, и в комнату впорхнула не знакомая никому «чудо-птица»:
- Прошу любить и жаловать – Миллеран, морской волк и лейтенант! Но глазам и погонам не верьте, он носит с собой адмиральский жезл! Хоть крыса я сухопутная, но приятели мы давние. Ну, заходи же, мы ждем!
Об этой семье я была наслышана от флотских друзей, упоминавших о ней с неизменным уважением, известна она была и остальным. Но ее представителей здесь знали в лицо немногие, тем более младших ее членов, и все с интересом разглядывали "птицу". Это был, скорее, птенец, он только вступил в пору юности и не разменял второй свой десяток. Не прошло и минуты, как раздался гул удивленных голосов. Дамы остались довольными незнакомцем, мужчины - не то чтобы слишком.
Светловолос, невысок и, как тростинка, тонок был отпрыск гордого рода. Тонким было и лицо, словно напоенное невинностью, с толикой веснушек, очень его красивших, и миндалевидными глазами. Он походил немного на лисенка, но хитрости и лукавства не было в нем и следа. Им нельзя было не залюбоваться, но ни от кого не укрылось, что не по своей охоте, но из долга перед семьей, встал он под ружье, и детство его не было беззаботным. То был мальчик-подросток, сам не подозревавший этого.
Ответив на приветствия немногими звуками, он присел и потупил взор, растерянный и диковатый. Фрукты и сладости казались ему запретными плодами, но он не протягивал руку, боясь обратить на себя внимание. Затем он встал у окна, не сочтя нужным ни с кем знакомиться. Тут я вспомнила просьбу, да и самой захотелось, чтобы «младенец» не портил праздник. Я встала рядом и взяла его за руку:
- Приветствую вас! Давайте представимся! Я не расслышала вашего имени.
Как ужаленный, отдернул ее тот, чуть не отпрыгнув:
- Миллеран, если не помните. Моя фамилия Миллеран.
В отличие от него, я была не робкого десятка. Ближе подойдя, я вновь ее сжала:
- И она верно ваша? Подумать только! Такая знаменитая, славная!
- Ну, да, моя, так меня зовут… Много разных фамилий… - гость недоверчиво покосился, но проглотил наживку, и рука была отнята не с той быстротой. Сам не заметив, зарделся он от удовольствия, веснушки порозовели, на губах промелькнуло подобие улыбки.
Как забавен он в своей наивности! Сдерживая смех, я подала яблоко, взятое со стола:
- Прошу вас, угощайтесь!
- Вы так ко мне добры…
Он с благодарностью принял подарок, ненадолго оттаяв, но ко рту его не поднес и вновь замкнулся, глядя куда-то сквозь.
Чем пронять этого невежу? Сдаваться не хотелось:
- Почему вы скучаете в одиночестве? Присоединяйтесь ко всем!
- Я не скучаю, а смотрю на звезды. Я знаю их много, мне нужно их знать, я ведь служу во флоте. Если желаете, я назову их по именам.
- Расскажите лучше о море, о нем вы знаете еще больше.
- Море словами не описать. Познать его можно, лишь с ним сроднившись, душу отдав. То наша мать, первородная стихия, в ней родилось живое и уходит в нее же…
Он говорил словно сам с собой, ко мне не обращаясь. Не одуванчиком уже, но гордой лилией глядел белокурый юноша. Он вернулся в заветный мир, где был богом и царем, куда другим дорога была заказана. Но мною была сделана последняя попытка:
- Вам просто взгрустнулось, да? Но вы любите веселье и развлечения, вы такой молодой!
- К ним я уже не стремлюсь. Сейчас только с морем я дружен, лишь оно мне и осталось...
- Пожалуйста, пойдемте ко всем. Нас ведь заждались.
- Что ж, раз вы этого хотите – идем.
И он покорно пошел за мною. Презент мой он так и не надкусил.
Да, человек этот был миловиден, на других не походил и по-своему любил заботу и ласку. Была в нем некая прелесть, подкупавшая душу, - но не привлек он меня, а оттолкнул. Взгляд, чуждый, словно высокомерный, и вместе полный тоски, так не вязался с обликом юноши, который, несмотря ни на что, еще верил в людей и внушал почти материнское отношение! Был бы он веселее, приветливее... Стало даже досадно, что это не так.
Однако ему не получилось скрыть чувства полностью. Кое-кто из гостей, по неписаному обычаю помучить новичка, пустил в ход тяжелую артиллерию:
- Оказывается, в вашем семействе такие красивые барышни! Можно поцеловать ручку?
- Зачем вышли вы замуж за одного из таких нелюдимов, как они?
Молодой человек вспыхнул до корней волос с первых же слов, но ничего не ответил. На его детском личике написаны были стыд и обида, даже не за себя, а за свой древний клан, но он не знал, как поступить именно сейчас и именно здесь. Все вошло бы в свою колею, скажи он нечто подобное, но в этом-то искушен он и не был. Потуги ребенка быть взрослым не приведут ни к чему, хотя бы он сам считал себя таковым.
Вскоре терпение его лопнуло, лицо помрачнело, он готов был уже приступить к массированной атаке, - но этому, к счастью, помешал приход адмирала эскадры, где он нес службу, который тоже дал слово зайти. Еще молодой и совсем не кичливый, состав свой он помнил наперечет, но юный лейтенант не был обойден его вниманием и ходил в любимцах, так как им был признан сразу же. Никто не счел это странным: по званию мелкая сошка, тот не из простых был смертных и связи имел большие.
- О, чудо, кого я вижу! Как вам удалось вытащить его в свет?
- С очень большим трудом.
- Не сомневаюсь. Впрочем, встретить тебя я рад. Ты поглядишь на людей и покажешь себя, может, это пойдет тебе впрок.
Тот сейчас же сменил позицию, точно ища защиты у высшего начальства.
Он невольно пленил женские сердца, от него веяло свежестью и чистотой, но попытки понравиться остались без отклика. Быть злым и желать зла юноша не умел, но не силен был и в светских беседах. Его слова были резкими, он желал, чтобы его оставили в покое, и изобретал все более дерзкие ответы.
- Хорошо, что вы без оружия, я бы вас боялась. Вы похожи на убийцу, готового без сожаления уничтожить жертву.
- Вы правы, так оно и есть.
Пораженные, все затихли. Затем вступила другая:
- Если бы у меня был корабль, согласились бы вы стать его капитаном?
- Вряд ли. Женщина на корабле – плохая примета.
Увидев слезы в ее глазах, юноша спохватился, он и не думал стать их причиной. Спешно и безуспешно искал он слова оправдания, но пришел уже конец терпению адмирала:
- Миллеран, глупые шуточки оставьте при себе. Ими вы надоели всем, а значит, уйдете вон. Вам придется пожалеть о своих выходках, они не сойдут вам с рук.
К шалунишке и впрямь питали слабость, за неуважение к даме следовали бы голос более грозный и приказ более строгий. Тот не моргнул глазом и усмехнулся, довольный, что его избавили от неприятной необходимости. С готовностью отдав честь, он откланялся. За него просили, уговаривали вернуть, особенно «пострадавшая», но все было напрасно:
- Я лишь доставил мальчику удовольствие, он словно ищет случая нарваться на подобное. Он совсем не таков, каким хочет казаться, зла на него не держите.
Когда все ушли, я недовольно спросила:
- Что из себя строит этот малолетний недотрога? У него нос еще не дорос, чтобы бывать в гостях, сперва пусть поучится прилично себя вести.
- Не строит он никого, а просто застенчивый, вспыльчивый и чуть инфантильный. Этому чувствительному сердцу наука убивать далась нелегко. В службе морской он преуспел, но едва ли очерствеет настолько, чтобы прельщаться ратной славой. Судьба сыграла над ним злую шутку, случилось большое несчастье, он хотел и пытался с собою покончить.
Тогда я пропустила мимо ушей эти слова, до глупого мальчишки мне уже не было дела.
2.
Адмирал внял моим просьбам и взял в путешествие. Уговаривать пришлось долго, на море было небезопасно, но соблазн был велик. В день отбытия встретила я на корабле старого знакомого и недавнего, одного с радостью, другого, скорее, с неприязнью. Тот подошел, поджав губы, и бесстрастно проговорил, с явным намерением уколоть:
- Приветствую вас! Думаю, мне ни к чему представляться заново?
Чего угодно можно было ожидать от него, только не этих слов. Я ответила в тон:
- Лейтенант Мийеран, я вас помню прекрасно (я чуть исказила фамилию, чтобы это заметили все). И точно, разве забудешь такого чертенка!
Пришлось «чертенку» закусить губу, брови его поднялись вверх:
- Миллеран, и капитан-лейтенант, вот скажете тоже... - поправил он меня с видом оскорбленной добродетели и отошел, возмущение его было искренним. Была удивлена и я: как быстро получил он то, что ждут иные годами, хоть службу начал и раньше всех…
Все покатились со смеху: «Как она тебя отделала, а!». Молодой человек то краснел, то бледнел, сжимая зубы, но не призвал к молчанию, хоть сделать это был вправе. Видимо, он уже махнул рукой на такое, как на неизбежное зло.
Мысли мои были предвзяты, он не зря носил свои погоны. Сослуживцы, ставшие подчиненными будто по ошибке или случайности, не стеснялись об этом напоминать, что причиняло боль самолюбивой натуре. По лицу его пробегала судорога, он с силой встряхивал кудрями, но возразить не мог. Ему оставалось ждать своего часа, который, как он знал, наступит скоро. Тогда эти люди будут беспрекословно исполнять его приказы, покорные его властному голосу. Почти еще мальчик, он недосыпал и недоедал, под глазами на прозрачном лице были тени, а в них - лихорадочный блеск, но трудился он всех упорнее. Порой товарищи уделяли ему из своих скудных порций, но уступали и пальму первенства. Чем сложнее были дела, тем более ему нравились, и талант его был очевиден. Не раз капитан ставил его помощником, а однажды, во время шторма, призвал на мостик, и много страшных часов провели они рука об руку. Когда того отпустили, я встретила и от всей души пожалела его, лишенного сил. Не от усталости ему было дурно даже, а от качки, хотя к ней привык он с рождения. С тех пор он был на особом доверии командира, который не шутя прочил в будущем ему свое место. Тот не настолько был глуп, чтобы обольщаться и хвастаться, но в этом не было нужды.
В свободные часы все благополучно забывалось, иначе быть не могло. В глазах всех, знавших, как мир жесток, он был неопытное дитя. Никому не хватало духа оскорбить его или зло над ним подшутить, таким виделся он безобидным. Попытки эти строго пресекались, и дальше острот дело не заходило. Тот их безответно слушал, но не упражнялся в них сам, говорил мало, в общие беседы не вступал, а чаще молчал, ото всех отрешенный. Такое приходилось по вкусу не каждому, не заметить этого было нельзя, иначе и в голову бы мне не пришло волноваться за того, кто, по-моему, заслуживал трепки. Но чем-то неуловимым притягивал он внимание и возбуждал любопытство, и, исподтишка, ненароком, бросала я на него взгляды, словно ожидая необычного.
Необычное случиться не замедлило, и в самый обычный день. Все шло своим чередом: кто развлекался игрою, кто думал о своем, Миллеран стоя беседовал с сослуживцем, а это и был мой приятель. Тут некто, сидевший поодаль, внезапно вскочил с места:
- Выскочка, зазнайка Миллеран! Наш смазливый недоносок вообразил, что через годик-другой станет щеголять на парадах мордочкой при новеньком кортике - и уже вздернул хорошенький носик? Быстро ты его повесишь! – и бросился в их сторону. Его удерживали, хватали за руки, но он вырывался, как раненый зверь. Отшвырнув одного, вставшего на пути, притащил он другого за воротник. Воздух накалился до предела; все привскочили с мест, чтобы прийти другу на помощь, но первый удар было уже не отвести. Кровь отхлынула у того с лица и, как ждали, вот-вот по нему потечет, - каким заморышем выглядел худенький Миллеран в руках рослого противника! Но, не пошевелив и пальцем, не повышая голос ни на полтона, он преспокойно произнес:
- Сейчас вы уйдете и приступите в положенное время к трудам.
Сразу сменив и голос, и позу, забияка вытянулся в струнку:
- Разрешите идти?
- Идите.
Метнув злобный взгляд, тот побрел к себе, тихо ворча:
- Черт бы его побрал! Как он это проделал? А с виду такой сопляк…
У всех на лицах было изумление, раздались восхищенные возгласы, но молодой человек словно ничего не слышал. Он огорчился и побледнел, но, как принц, был полон достоинства. Я поняла – он не тот, за кого себя выдает, мне он стал симпатичен.
Вечером было еще светло, и я вышла на палубу любоваться пейзажами. Послышались шаги, сюда направлялись те, чья беседа прервалась так нежданно. Оба устали и были печальными, но второй волновался гораздо более. Встав невдалеке, они начали разговор:
- Ну, что на этот раз скажешь? Ждал ты такого от сослуживца?
- Нет, я не ждал этого.
- Мужество и хладнокровие помогли тебе сегодня, а что будет завтра? Нацепил маску безразличия ко всем и вся, так будь начеку, этого никому не прощают. Беды твои лишь из-за нелепой личины, и виноват в них ты сам.
- Ты преувеличиваешь. Это все пустяки, им не стоит придавать значения.
- Да тебе почем знать, что пустяки, а что нет? Ты не ставишь ни в грош свою жизнь, но разве волен распоряжаться ею один? Такое могло прийти в твою лишь голову, безумец! Нам она не принадлежит, не нам сводить с нею счеты. Не терпится погибнуть, сделай это в бою, но не от рук завистника!
- В чем, по-твоему, мне можно завидовать? И чем мне это грозит?
- Не будь глупцом. Молод ты или стар, а смог бы держать нас в почтении и преклонении. Ты это знаешь, но позволяешь тем над собой насмехаться, кто тебе не годится в подметки. Чудак, кого ты обманешь? Но ты не ведаешь злобы людской. Глядя на тебя, все думают обо всем, лишь не о том, кто ты есть на деле. Пока тебя терпят, но лишь до поры.
- Ты меня не по заслугам оцениваешь. К тому же, карьеру я сделать не стремлюсь.
- Ты сделал бы ее помимо воли, но дело даже не в ней. Море ты любишь, но стезя у тебя иная, ты рожден не губить, а спасать. Ты выше и чище, это зависть и вызывает. Так зачем же грешишь, Божью искру скрывая? Люди погибли, да, но виновен не только ты и не столько. Их не воскресить, казнясь и страдая. Расправь же крылья, пусти душу на волю!
- Может, ты в чем-то и прав. Но дела не поправить словами. Теперь, думается, уже поздно что-то изменить…
И затем:
- Уже поздно. Пора.
Было уже действительно поздно, стемнело; подождав их ухода, я пошла к себе.
В следующие дни общества Миллерана, казалось, даже избегали, чему он был только рад.
3.
Немного времени спустя на нас совершили нападение, и я, в страхе и смятении, думала, что пропала навеки. Кто-то схватил мои плечи, послышались шум борьбы, щелк затвора, крик досады… Другие руки вырвали меня и, не отпуская, бросили за борт, в ледяные волны. Отчаянные попытки освободиться и вынырнуть – вот мои последние ощущения.
Память возвращалась не скоро. Мир живых это или мертвых? По резкой боли я поняла, что жива. С трудом я разжала глаза и увидела человека, склоненного надо мной. Волосы его слиплись от морской воды, распухшее, измученное лицо было в красных пятнах, руки его дрожали. Что с ним, кто это, почему он здесь?
Первыми показались знакомыми глаза со странным разрезом, огромные и запавшие. Их обладатель нежно-невнятно нашептывал что-то, упрашивая очнуться и чуть не рыдая. Прижав ладони к моей груди, нежданно поднес он губы ко рту. Ошалев от собственной смелости, он встрепенулся, страстно к нему припал, и как отчетливы были те мгновения! Я вновь забылась, но ненадолго, и, вернувшись в себя, вспомнила диковинные черты. Мальчик, чуть схожий с лисичкой, мог быть лишь только…
- Мил...ле...
- Да! Наконец-то вы пришли в себя!
Правда, это был действительно он. Но куда делись его гордость и самолюбие? Юный офицер только что себе казался маленьким ребенком, попавшим в большую беду, да оно и было так. Ему было по-настоящему, по-детски страшно, им владели боль и отчаяние, даже дышать было тяжко, во взгляде все ясно читалось, и как он был полон чувств! Верилось в это с трудом, хотя еще не было понятно, кто мы оба, так перепуталось все в голове.
- Просто молча полежите, слава Богу, худшее позади, - погладил он рукой мои волосы и вздохнул с облегчением, сразу встряхнувшись и подобравшись.
Отдышавшись, я смогла сесть и заговорить:
- Мы ведь были на корабле? Как оказались здесь?
- А могли оказаться нигде. Я сумел вас отнять у врага и поймать лодку, но волны нас смыли и долго трепали. Плаваю я хорошо, но еще чуть-чуть, и все было бы кончено.
Он же спас меня, рискуя собой, славный, чудесный малый, а какова я, что его невзлюбила! Благодарность была неподдельной, но мысли уже текли в привычном ключе:
- И в битве вы вспомнили обо мне! Вы герой, смелый и добрый! Но у вас лихорадка, вы горите, вы весь трясетесь! Одежда продрана, кровь везде, и на волосах даже... Да вы как будто плакали? Вы поранились, вам худо, да, вам очень больно?
О словах своих я тут же пожалела, настолько были они глупы.
- Не скажу, что слишком хорошо. Все пройдет, не беспокойтесь, меня лишь поцарапала пуля, и я ушибся о камни, когда нас выбросило и раскидало. И заслуги никакой моей нет, я делал лишь то, что должен. Сейчас я откачал вам воду, хорошо, что успел вас найти. Еще я нашел морскую капусту и съедобные ракушки, а слезы… я так их стыжусь!..
Силком вложила я ему в рот несколько ракушек, он все отмахивался и отворачивался, зубы его стучали. Затем он посмотрел виновато, сел спиною ко мне и сплюнул кровь. Уронив лицо на руки, юноша застонал и испустил истошный крик, подобный звериному вою. Боль скрывать Миллерану было уже не по силам...
Быстро оправившись, он озабоченно произнес:
- Нужно отойти подальше, скоро будет прилив.
Мы с большим трудом встали, обоим было невмоготу. Молодой человек не вполне пришел в чувство сам, чуть не падал на землю, но подставил плечо и отвел в сторону:
- Провести ночь здесь придется. Попробуйте уснуть.
Очнувшись после полного кошмаров забытья, я увидела: он все сидит, не смыкая глаз, но выглядит бодрее, жар и озноб с него спали.
- Что будем делать, где мы?
- Судя по звездам, на маленьком острове. Невдалеке невысокие горы, возле них деревушки, вон по той тропинке мы к ним придем.
- Как и когда вы разглядели все это?
- Разве я не служу во флоте? - мы улыбнулись, у обоих на душе стало легче.
Мы побрели по тропе. Идти было трудно, и нога неловко подвернулась.
- Ногу я вправлю, но пока двигать ею не стоит. Не стоит и задерживаться, я вас подниму.
- Вы?! Меня?!
- Э, пустое! Сил у меня достаточно.
И юноша, который еще не отошел от пережитых ужасов и мучений, и, казалось, едва живой, легко и быстро взял меня на руки. После он признался, что силу и здоровье сберег благодаря ежедневной дыхательной практике, одной из семейных тайн.
- В деревне дадут нам ночлег и пищу. Пока хватит, потом я еще кое о чем попрошу.
По-волчьи голодная, я набросилась на еду, готовая съесть ее всю, но вовремя опомнилась.
- Кушайте, ваша очередь первая! - добродушно улыбнулся молодой человек, но вид его был такой, что я со стыдом отошла. Теперь, когда пришла его очередь, он охулки на руку не клал, перед нападением у него и крошки не было во рту, а сколько сил он потратил после! Бедному парнишке бы впору принять лекарство и, укутавшись, крепко заснуть...
Но сам он так не считал, вовсе не унывал и, переведя дух, чуть не с восторгом объявил:
- Ну и денек же сегодня! Отдыхайте, а у меня кое-какие дела. Я приду попозже.
Когда я встала, мой спутник довольно промолвил:
- Я уговорил дать припасы и одежду. В горах речка, а внизу рыбацкие села из нашей страны. Если просить хорошо, нас отвезут на портовый остров.
- Вы и не спали толком? На вас от усталости нет лица!
- Я мужчина.
Больше он не ответил ничего.
Поблагодарив жителей, мы ушли. Путь лежал вверх; наконец, показалась горная речушка.
- А, вот и она, прекрасно. Можно теперь и в порядок немного прийти.
О каком порядке речь, если оба мы - воплощенный беспорядок? Но реку было видеть приятно. Я пила чистую воду и пыталась помыться, очищая волосы и тело.
***
Выйдя из воды, я почувствовала прикосновение. Мой спутник стал похож на мальчишку, уличенного в шалости, сгорал от стыда и, запинаясь, спросил:
- Вы свободны? Вы не заняты?
Все же припомнив прошлое, я ответила важно:
- Да, свободна, Миллеран.
- Послушайте, умоляю, мне нужно сказать кое-что, надо, чтобы вы это знали!
Что мешает ему говорить, что за каша в его голове? Я милостиво позволила:
- С радостью выслушаю! Зачем просить разрешения? Что вы хотите сказать, Миллеран?
- Со мною впервые, но что, я знаю. Я скрывал от себя, и скрыл бы от вас, но боролись мы с морем вместе, вдвоем, я вас нес… мне стыдно… не смею сказать… думаю, вы поймете… Ударьте меня, убейте, я у ног ваших, в вашей власти, делайте, что хотите, но молчать я не могу и не вправе!
Отойдя, упал он в изнеможении, а я отшатнулась в ужасе.
О чем он, что у него на уме, на что он намекает? Как он смеет! Что себе позволяет! Вслух ничего не было сказано, но красноречиво написано на моем лице.
- Да, вы правы. Я противен сам себе…
Не зная, что делать еще, я, чуть не плача, повторяла, как недавно мне он:
- Опомнитесь, наконец! Придите же в себя! Миллеран, Миллеран!!!
Ответом была глубокая, мертвая тишина.
И тут с глаз моих спала пелена. Глупая, из-за вздорного эгоизма я так до сих пор и не поняла: он и только он, такой смешной и молоденький, - был и остается моей единственной надеждой остаться в живых… Стал - и останется!
Я робко коснулась его плеча. Он дрожал, его сердце громко стучало. Тут и мое тело затрепетало, сердце забилось быстрее, нахлынули непонятные ощущения, новые, неизведанные, к ним сейчас стремилось все мое естество. На волне страсти и желания я уже не владела собой, губы словно сами прошептали:
- Чего же вы ждете? Я рядом… Миллеран…
***
Думаю, такого исхода не ожидал никто из нас. Но никто и не жалел, это для нас было праздником. Оба оказались способными учениками и достойными друг друга наставниками. Доныне скрытый, в нас бился фонтан, каждый испивал из живого источника, черпая драгоценную влагу и щедро ее отдавая. То, что порой нельзя ощутить ни разу - боль и сладость, яркость и нежность, союз и сражение – свершилось здесь и сейчас, за это недолгое время. Словами не получится передать то, что мы испытали тогда.
Кто бы теперь узнал храброго офицера в милом и нежном мальчике? Не ведавший ласки вовсе, он был ее воплощением. Пушистой головкой своей прильнул он к плечу моему, трепеща на нем, словно птенчик, и щебеча:
- Позвольте обнять вас, прошу, позвольте! Я хочу, могу, я буду жить снова!
Какой он чудной и потешный! И какой он хороший! Поцелуями осушала я влажные глаза цветка, раскрывшего, наконец, лепестки, вдыхая дивный его аромат:
- О, да, придите ко мне на грудь! Придите, Миллеран! Имя ваше – мой талисман!
- Имя? Это моя фамилия – Миллеран?
- Правда? Пусть останется именем.
И мы весело рассмеялись.
- Теперь уже вам надо поспать, - сказала я. Этого, впрочем, можно было не делать.
4.
Перевалило за полдень; долго мы шли, пока не стали видны корабли и жилища.
- Нужно узнать еще, что они ловят: рыбу или невольников.
Промелькнула вдруг мысль, как помочь делу, моему другу она бы на ум не пришла:
- Давайте переоденемся: я в простую одежду, а вы в мою.
Его было не обмануть:
- Не много ли мне чести стать вашей хозяйкой? Может, все же, наоборот?
- Сделайте это, ну, что вам стоит!
- Стоит многого, но, для вас, пожалуй. Не мог и помыслить, что в ваших глазах я кукла.
Его портрет сравним был с наброском, с чертами не резкими, но изящными, не броскими, но утонченными. В женской одежде его, с миниатюрной фигуркой, от девушки было не отличить, и девушка была что надо. Большого удовольствия, конечно, это ему доставить не могло. С нескрываемым отвращением он себя оглядел:
- Я изменился полностью, не сомневаюсь. Но вы задумали что-то, я прав?
- Мы покажемся женщинами, попавшими в беду. Если хозяин судна человек порядочный, то поможет; если нет, то женщин не убивают. Меня примут за прислугу, будут меньше следить, и, что случись, я выручу обоих.
- Я догадывался о ваших замыслах, но с ними не соглашусь. Выручить нас у меня лучше получится. Как мне подобает, вас защищать буду я.
- Не спасете вы меня, безоружный, а сами погибнете. А на прислугу, с вашей внешностью, вы совсем не похожи.
- Право, моя внешность приносит мне одни неприятности! Я себя изуродую!
- Только посмейте! Пойдемте дальше и покажемся как можно более жалкими.
Сперва все шло по нашему, то есть, моему плану. Один из рыбаков, наш соотечественник, пожалел беззащитных и полумертвых женщин. Служанка ему приглянулась, к тому же он не желал отвечать за ее госпожу и отвез туда, куда им было надо. Мы собрались сменить обличье, но пережитое было цветочками, впереди ждали горькие ягодки.
Нас окружили вооруженные люди; молодого человека едва удалось удержать от ответного нападения, ведь силы были неравными. Повинуясь просящему взору, он не стал сопротивляться, хотя был взбешен донельзя. Скрутив по рукам, привели они нас к своему хозяину, который с насмешкой проговорил, окинув обоих взглядом:
- Рад видеть вас, милая крошка! Конечно, вы не откажетесь погостить, а сколько, зависит от вас! Как ваше имя, позвольте спросить?
- Моя фамилия Миллеран, - от слов тому явно хотелось перейти к действию.
Как можно быть таким безрассудным? Чтобы он молчал и не трогался с места, я с силой дернула его за рукав, благо веревки с нас все же сняли.
Припугнув плетьми и цепями, мне велели убираться на задний двор, а юношу увели в дом.
Пока нас не разлучили, можно увидеть многое. Но хоть бы Миллеран вел себя пристойно и тихо! Через день я спросила о нем и узнала, что он заперт, не отвечает ни на просьбы, ни на угрозы, и «мою хорошенькую госпожу» скоро выставят на продажу. Надо было действовать как можно быстрее, я вызвалась ухаживать за ним в преддверие торгов и добилась своего, мне было это дозволено.
Вечером меня привели в комнату, где были одежды, скорее всего, с чужого плеча, и женские принадлежности. Поразмыслив и взяв кое-что, вошла я туда, где сидел, печально опустив голову, мой товарищ.
- Я вас не надеялся встретить! - обрадовался он.
- Вы меня недооцениваете. Я узнала: конюх любит выпить, по ночам спит крепко, а в стене есть место, где лошадь сможет перепрыгнуть.
- Сведения это полезные! Бегите тогда, не обременяя мною себя!
- Нет, только вместе!
- Я не потерплю, чтобы меня вызволяли вы! Нет, этого не будет! Мне ли прятаться за женской спиной? Я мужчина, офицер флота, моя фамилия Миллеран!!! Это мне должно оберегать вас! Это так и никак иначе!
В негромком голосе молчаливого юноши такой страстности нельзя было предполагать. В ярости тот вскочил, пылая пожаром, полный непреклонности и решимости, меча глазами молнии и готовый совершить все, чтобы на деле доказать сказанное.
Не погасить неугасимое, огонь вырвался наружу! Но, увы, его именно сейчас нужно было скрыть… И я кинулась к нему на грудь, как на костер:
- Подождите, успокойтесь, прошу! Ради нас… ради меня!
Он с трудом сел на место и ответил, задыхаясь:
- Я не прощу себе, что свои цепи сбиваю не сам, мне легче умереть, чем терпеть это. Но ради вас я готов на все. Чего вы хотите от меня?
- Просто сидите вот так, выпрямив спину. Я сделаю из вас настоящую красавицу.
Моими трудами остались довольны. Его придирчиво осмотрели и ухмыльнулись:
- Пожалуй, покупателей будет немало!
Молодой человек стоял на взводе, еле сдерживаясь, взгляд его стал зловещим. Тут вбежала служанка, что-то зашептав, и наш мучитель бросил на пол прежнюю его одежду:
- Вот, детка, кто вы! Что ж, пеняйте на себя, господин офицер, этот наряд вам пристал!
Что тут сделалось с моим другом! Взвыв от ненависти, с ловкостью пантеры вскочил он на того и сделал, что так хотел. Подхватив меня, кинулся он вниз и выпрыгнул в окно. Мы прокрались в конюшню, отвязали одну из лошадей, он меня подсадил, но, оглядевшись на выходе, вдруг изменился в лице. Укутав попоной, он низко меня пригнул:
- Держитесь крепче и не двигайтесь.
- Как же тогда править, идиот? Не несите вы ересь, не стойте, садитесь!
- Придержи язык, женщина! - гневно сверкнул глазами молодой человек, выходя из себя. Он стал таким страшным, что я не посмела перечить, но с тревогой подумала, что друг мой и верно рехнулся. Все подтверждало это: так и не сев на лошадь, он взял ее за уздцы и повел туда, где, как я смогла разглядеть, стоял сторож. Я приготовилась к худшему: на юного безумца наведено было дуло, и вот-вот ему и всему придет конец!
Дальше все пошло быстро невероятно. Молниеносно обернувшись, он прыгнул в седло, а затем одновременно с разных сторон прогремели выстрелы. Сторож рухнул на землю, сраженный наповал, а сзади послышались хрип и звук падения.
Люди, целившие в него, прикончили друг друга, конечно, не по своей воле! Еще на выходе он их приметил, и в голову его пришло решение. В запасе оставалась секунда, и он рассчитал ее точно. Но не успела я это понять, как раздался третий выстрел, а за ним звук, от которого внутри все похолодело - жалобный вскрик того, кто сидел за мной. Сзади стоявший успел-таки попасть ему в спину... В отчаянии хлестнула я лошадь кнутом и помчалась во весь опор, не зная, куда и в каком направлении.
Как паренек, не так давно надевший погоны, отвращения к крови в себе так и не победивший, совершил то, что не смогли бы старшие и опытные? Зная, что его ждет, он решился на невозможное и сделал его. Много ли насчитаешь на это способных в его семействе? Мужества и отваги ему было не занимать, но для такого поступка не хватило бы их одних. Уже на выходе понял он все, глаза его, ко мне обращенные, были глазами обреченного. Он не хотел идти на верную смерть, нет, он уже желал жить, во взгляде его был ужас, он все же его настиг, но и мне, и себе благородный юноша остался верен до конца. Не колеблясь, смиренно отдался он в руки печальной своей судьбе. Она воздала ему сполна: истекая кровью, поник он на мое плечо, это одно стало ему наградой.
Но не отдам я так просто на растерзание его неукротимый дух! Нет, этого не будет! На плече моем его голова, значит, на моей душе его кровь, не допущу я его погибели. Настала моя пора побороться за того, кто сражался за меня. И я неслась, как амазонка, повторяя: не добраться до нас чернокрылой птице, до нас она не долетит!..
5.
Лошадь упала от быстрой скачки. Я взяла Миллерана, легкого, как пушинка, на руки и пошла дальше, призывая о помощи, но вокруг не было ни души. Надежда уже пропала, но впереди показался домик. Из него вышла пожилая женщина, сонная и недовольная, слова брани были готовы вырваться из ее уст, но, взглянув на раненого, она всполошилась:
- Быстро ее вноси! Не было бы поздно, надо спешить, ваше счастье, что попали ко мне!
Из последних сил я выдавила:
- Спасите его!
- А, так это – он!
Женщина долго обрабатывала и перевязывала раны. Встав, она покачала головой:
- Плохо дело, и умереть может твой приятель. Но, если выживет, то поправится.
Меня трясло, в отчаянии упала я головой о стол, услышав только: «Может умереть». Хозяйка дома подала чашку с травяным настоем и с неожиданной ласкою сказала: «Не плачь, девушка. Парень он крепкий, все образуется».
Искусное лечение, выносливость и закалка не пустили смерть на порог, но юноша долгое время провел как в аду, бредя в беспамятстве, преследуемый болью и жаждой. Я поправляла отросшие пряди, гладила кроткое лицо и подносила воду к пересохшим губам:
- И это вас я считала смешным! Вы изнемогали, погибали, но бескорыстно меня спасали! Раз глотнув живой воды, познали вы ее сладость, и для того лишь, чтобы испить горшую чашу! Самым для вас ценным, мужской своей сущностью, и тем вы для меня поступились! Мальчик мой, светлый ангел, из каких вы родом миров? Вы стали мне так дороги, Миллеран, лучший из людей!
Узнав нашу историю и мои невеселые думы, женщина промолвила:
- Ты себя не вини. Будь он один, его давно бы не стало, он не сильнее сверстников. Не то дивно, что мужчина, моряк берег тебя от волн и опасностей, но то, что смог это, значит, сильно хотел. На себя самого ему бы не хватило силенок.
Когда он поправился, окреп и встал на ноги, то узнал, что до порта идти два дня. «Можно нанять повозку, я и денег дам, нечасто услышишь о таких приключениях, как ваши».
- Благодарим вас, но этот путь мы сами в силах пройти. За время пути мы почти не разговаривали. Души и тела были слиты, каждый думал и чувствовал то же, что и другой, мы понимали с полувзгляда то, на что тратят кучу слов. Да, знала я, что будущий муж ждет меня, тоскует, а, может, скорбит обо мне. Но он был где-то далеко, а кто со мною, тот рядом, и нас нельзя разлучить или отлучить друг от друга. Мы части целого – пока далекое не станет близким…
Придя к начальнику порта, мы назвали свои имена, но он не поверил нам:
- Но тот, о ком вы говорите, погиб при нападении! И девушка на том судне быть не могла, она бы утонула сто раз! Вы говорите неслыханное и лжете мне!
- Вы убедитесь в моих словах, сообщив наши приметы.
- Все прибудут, все выяснится. Вы останетесь здесь, ну, а вы скажете моим людям, чтобы взяли вас под арест. Берегитесь, если вас не опознают, это не пройдет безнаказанно.
Тот мне подмигнул и ушел, не огорченный нимало.
Эскадра пришла, все сбежались ее встречать, и мы, конечно, тоже. За нами следил конвой, на друге были наручники, но мы и не думали скрываться! С возбуждением и ликованием предвкушали мы встречу с теми, для кого уже, наверное, потеряны.
Начальник порта выложил адмиралу неотложные дела, и ввели нас. Взгляд того был, как при встрече с привидением, но, опомнившись, он сказал, будто ничего не произошло:
- А, Миллеран, это вы!
Выдержка ему, однако, изменила скоро. Как родного, расцеловал одного из многих подначальных, хоть подающего надежды, но скромного и незаметного, любовно взъерошив тому локоны. Но, как никому, мне сейчас было ясно, отчего он неровно к нему дышал:
- Дитя мое, ты вновь передо мной! Я всегда в тебя верил и не ошибся!
Смущенный таким знаком внимания и обрадованный, юноша заулыбался, щеки покрылись румянцем - он превратился в того, каким мечталось его видеть всегда.
- Снимите с парня браслеты, они его рук недостойны, - было велено начальнику порта. Удивленно моргая, он это сделал и попросил прощения.
- Вы исполняли свой долг, - ответил тот и, с почтением отдав честь, показал на меня.
- А я ведь предостерегал вас, прекрасная дама! Конечно, спаслись вы не без участия храброго рыцаря!
- Мы оба друг друга спасали, - произнес верный мой друг.
Когда мы взошли на корабль, где были наши знакомые, адмирал прошептал:
- Постойте тут, чтобы вас не заметили, а вам было видно все. Это занимательная картина!
Юный офицер был в новой форме, грудь украшала награда. Он весь сиял, и трудно было догадаться, через что довелось ему пройти. Чуть не вприпрыжку вошел он к товарищам:
- Добрый день, друзья мои! Рад видеть всех вас в добром здравии!
Ответом было недоумевающее молчание. Все смотрели на него, как на химеру или воскресшего из мертвых, но никто не мог отвести глаз – так знаком был им этот облик.
Тот, кто поднял на него руку, подал голос первым:
- Голову даю на отсечение, что это Миллеран.
Мой старый приятель шагнул тому навстречу и подвел к остальным:
- Добро пожаловать! Нам всем, всем тебя не хватало.
Еще ничего не поняв, его окружили и разглядывали. Наконец раздались крики, перебивавшие один другой:
- Кто же это? - Миллеран! - Да, это он, он, точно, он! - Каким ветром тебя сюда занесло? - Как посмел ты исчезнуть от нас? – Неужто ты с нами? – Как славно, что ты живой!
Возгласы были, несомненно, искренними, никто не остался равнодушным или раздосадованным. На этот раз всех, доходя и до нас, наполнял восторг.
Бывший обидчик, волнуясь, спросил его:
- У тебя шрамы на лице… Почему?
Тот прищурился, в глазах заиграли бесенята:
- Не ты ли говорил, что у меня смазливая мордашка? Теперь меня в этом не обвинить!
- Ты и сейчас красавчик… - и оба обнялись.
- Пойдемте, не будем мешать им радоваться. Они и сейчас толком не поняли, что это их Миллеран, но что без него как-то не так, уразумели вполне. Бедняжка не мог извинить себя долго, пытался быть скверным, сердя других и страдая сам, но тщетно он это делал. Того не ведал глупый цыпленок: придет и к нему час испытания, и в роковые минуты расставится все по местам.
И, помедлив, с грустным вздохом:
- Пусть пользуются же случаем! Семьи своей он достойный потомок, но продолжателем станет вряд ли.
Эскадра отправилась в путь. Разумеется, встретить близких хотелось, однако я с болью предчувствовала, что часть души моей скоро уйдет, неотвратимо и невозвратимо…
Друг пришел ко мне, в одночасье став старше намного, и о чем речь, было ясно наперед. Он страстно желал признаться в чем-то, открыться – и об этом же умолчать. Он боролся с соблазном произнести то, что себе запретил, и тяжелым было сражение:
- Мне приступить нужно к службе.
- Да, да, нужно...
- Ведь это мой долг, мое призвание!
- Да, да… знаю… понимаю…
- А с вами проститься мне нужно.
- Да… - я еле сдерживала рыдания.
- Поверьте, мне расставаться ничуть не легче. Дни, проведенные с вами, несмотря на боль, тревоги, лишения, - лучшие дни моей жизни, потому что это была действительно жизнь!
- Так вы хотите меня покинуть? Не делайте этого, Миллеран! – прошептала я безнадежно и бессознательно. Слова и силы ушли, внутри меня стало пусто.
- Мысли о вас меня не оставят. Но жизнь моя в одиноких скитаниях, никто ее не пройдет за меня и со мною. Участь моя незавидна, мучения велики, а силы слабы и уже на исходе. Видит Бог, как мне тяжко подчас, но слезы ваши вдвойне горьки. Не тоскуйте о Миллеране, но молитесь о нем, и с него, может, снимут проклятье. Сдружили нас волны крепко, нам встречи не избежать.
Он прижал меня к груди и вышел, не оглянувшись. Он выстоял в самой трудной борьбе.
В родном городе я стала чуть ли не героиней сказки, но предстояло еще кое-что. Когда, с трепетом и испугом, поведала будущему мужу я все без утайки, он помолчал, словно что-то припоминая, и задумчиво ответил:
- Вправе ли я тебя осуждать? Он себя не щадил, мой жертвенный друг, он по-другому не смог бы! Будь вместо тебя кровный враг, он делал бы то же и так же, но с тобою узрел он радугу красок и солнечный свет. Ты вернула смысл его жизни, я крепче тебя люблю.
Вместе жилось нам тепло и светло. Но порою видела я незабвенный образ, как наяву, и сердце щемило. Я не успела сказать ему главного, но чего, не ведала и сама.
Однажды, почти через год, забежал ко мне матрос эскадры с запиской, и я поспешила к морю. Не объясняя ничего, меня провели в каюту, где при смерти лежал человек, такой близкий моей душе. Ему оставались считанные минуты, он с трудом произнес:
- Мне не страшно умереть. Вы счастливы, знаю. Но прошу, помните - моя фамилия Миллеран…
И навеки закрыл глаза.


Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 11
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Повесть
Опубликовано: 06.11.2018




00
Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1