Чтобы связаться с «Докторфилиус», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
ДокторфилиусДокторфилиус
Заходил 18 часов 53 минуты назад

Зелёная Душа. Часть вторая

9.

Володя Ципля, окончив четыре курса медицинского института, поступил на военный факультет, а спустя два года его распределили в Пограничные войска. Ципля не возражал, ибо разницы между службой врача в мотострелковом полку и пограничном отряде не ведал. С таким же равнодушием он бы отнёсся и к службе в десантных войсках, но для зачисления в состав армейской элиты не годился: среднего росточка, пухленький, как раскормленная мамой девочка-подросток, весь состоящий из округлых бугорков и забавных овальных ямочек.

До десяти лет мальчик Володя был бледненьким и тоненьким, как ивовая веточка. В третьем классе он подхватил скарлатину, и мама-педиатр использовала для лечения единственного чада самые современные достижения медицинской науки. Однако у мальчика развились все осложнения, какие встречаются при скарлатине. Убитая горем мамочка измучила ребёнка, таская его по остепенённым консультантам. Методы лечения менялись, как использованные сыном носовые платки. Володя выздоровел и даже восполнил пробелы в освоении школьной программы, но стал неудержимо полнеть. Мама-педиатр вновь обратилась к светилам медицины, но эффекта от их рекомендаций не последовало. По совету знакомых она нашла «целительницу», мистические рецепты которой оказались — фикцией. Потом с тем же результатом применялась то гомеопатия, то голодание, то сеансы потоотделения в сауне.

Лечение было полностью прекращено только тогда, когда у мальчика над верхней губой появился нежный пушок юношеских усиков. Короче говоря, именно тогда он взбунтовался. Умудрённая горьким опытом неудач и осознав бессилие медицины перед естеством, мама-педиатр сдалась.

Володя вырос, возмужал, но для службы в десантных войсках оказался негоден.

Когда на предварительном распределении начальник учебной части объявил, что слушатель Ципля будет направлен для дальнейшего прохождения службы в Среднеазиатский пограничный округ, Володя вместо уставного «есть!» только пожал округлыми плечами.

Вместе с ним назначения в Пограничные войска получили ещё пятеро слушателей общевойсковых взводов.

Дефицит кадров возник во взводе будущих пограничников по естественным причинам: двум расторопным слушателям удалось заполучить в супруги дочек преподавателей факультета, а остальные оказались сынками местной элиты. Их распределили на вакантные врачебные должности в Сибирский военный округ, а возникшую недостачу покрыли слушателями рабоче-крестьянского происхождения из других взводов.

Ципля, узнав, что ему предстоит служба в пограничном округе, нисколечко не расстроился, не потерял аппетита и ничуточки не похудел, ибо по жизни был уникальнейшим флегматиком, которого после многочисленных мамочкиных курсов «высокоспециализированного» лечения ничем было не пронять, даже откровенными насмешками и издёвками сокурсников. Поводом для них служила его редкостная неуклюжесть. Сколько ни старались взводные и курсовые командиры, они так и не смогли обучить Циплю ни строевому шагу, ни ритуалу отдания воинской чести, ни выполнению комплекса физкультурных упражнений, включающих элементарные отжимания и подтягивания.

В начале пятого курса, во время сдачи первого зачёта по физической подготовке, строевой офицер, который принимал зачёт, тоскливо глядя на Володю, пытающегося подтянуться на турнике, не сдержался: «Товарищ слушатель, на перекладине вы подобны капле, висящей на кончике носа, которая вот-вот набухнет и соскользнёт вниз!» Его пророчество сбылось через несколько секунд: Володя сорвался с перекладины и так плюхнулся на спортивный мат известным местом, что шлепок услышал дежурный по факультету и поднялся на второй этаж, где размещался физкультурный зал, чтобы пресечь шалости слушателей.

К счастью, падение не вызвало физических последствий, но моральные — произошли. Находившийся поблизости писарь Н. запомнил сравнение «очень строевого офицера» и, как только подвернулся подходящий случай, «транслировал» его практически всем сокурсникам. Дело было так. На вечерней поверке слушателей, которую курсовой проводил лично даже в воскресные и праздничные дни, в строю не оказалось Володи.

— Старшина, — грозно спросил Ващишин, — где обретается слушатель Ципля?

Слушатель Н., укрывшись во второй шеренге за широкой спиной сержанта, змеиным шёпотом, но очень внятно изрёк:

— Товарищ подполковник, а слушатель Капля натурально испарился!

Курсовой то ли не расслышал, что прошептал писарь, то ли попросту прикинулся глухим, но остальные-то услышали. Как ни странно, но подполковник частному случаю «круговорота воды» на курсе, а равно и отсутствию на вечерней поверке Ципли никакого значения не придал и провинившегося не наказал.

Следует заметить, что слушатели к курсовому начальнику относились по-разному. Дисциплинированные уважали и величали «папой», а «оппозиционеры» побаивались и называли презрительно: «дуче». По общему убеждению курсовой имел странности вообще и диктаторские замашки в частности. На первопричину «странностей» курсового пролил свет вездесущий писарь. По неофициальным каналам он выяснил, а потом раззвонил всему курсу, что подполковник во время подавления восстания в Праге получил тяжёлую контузию, после которой стал неврастеником и полиглотом, только наоборот. Якобы поэтому его освободили от строевой должности и направили на факультет воспитывать будущих военных врачей.

С первых дней учёбы Володя удивлялся своеобразию «папиной» лексики. Поучая слушателей впрок или отчитывая их за прегрешения, свершённые перед уставом, он впадал в жуткую аффектацию и изъяснялся на невообразимой смеси разноязычных слов, произнося их с ужасным акцентом. Володя не надеялся, что когда-нибудь освоит «эсперанто», однако, понемножку преодолев лингвистический барьер, стал сносно понимать смысл фразеологических абракадабр начальника курса. Справедливости ради следует заметить, что в спокойной обстановке, когда не требовалось расточать излишние эмоции, он изъяснялся вполне сносно, вёл занятия по уставам и принимал у слушателей соответствующие зачёты.

Володя органически не переваривал уставы и зубрил их по необходимости. На зачёте он показал блестящие знания и ждал оценку «отлично». Однако «папа», объявляя результаты, перед Володиной фамилией выдержал многозначительную паузу, поправил съехавшие с носа очки, поднёс ведомость поближе к глазам и, ехидно осклабясь, прочёл: «Слушателю Ципле за теоретическое знание статей устава пять с плюсом, а за практическое применение (припомнил-таки прошлые прегрешения!) — два с минусом. Пять да два, плюс на минус, — суммировали цифирь контуженные мозги курсового «папы», — значится ровно три!»

Потерпев фиаско с уставами, Ципля вычеркнул их из памяти и записался в научный кружок токсикологов при кафедре оружия массового поражения и защиты войск от него, сокращённо ОМПИЗВОН.

Занятия кружка вёл начальник кафедры, полковник маленького роста, с идеально круглым пунцово-красным лицом по прозвищу Эритроцит. В токсикологии Володя разочаровался скоро. Причиной тому стал противогаз, который приходилось постоянно иметь при себе и быть в постоянной готовности напялить его на лицевую часть черепа. Вероятно, со временем он привык бы к противогазу и, может быть, ложился в нём спать. Но свыкнуться с изнуряющими противогазными тренировками оказалось выше его сил.

У начальника кафедры ОМПИЗВОН за время работы с отравляющими веществами выработался стойкий условный рефлекс. Как только чуткий нос Эритроцита улавливал в лаборатории посторонний запах, тут же следовала команда: «Газы!» Если кто-то из кружковцев, а этим «кто-то» чаще всех был Ципля, не укладывался в норматив одевания «средства защиты органа дыхания и слизистых оболочек», то дотошный полковник доводил условно пострадавшего своими замысловатыми вопросами либо «до слёз», либо «до посинения». После очередной противогазной тренировки Володя, посиневший словно промокашка, впитавшая огромное чернильное пятно, покинул режимную лабораторию кафедры и больше туда не возвращался.

Передохнув пару недель, Володя записался в кружок при кафедре военно-полевой хирургии. На первом же занятии он блеснул познаниями поражающих свойств современного огнестрельного оружия, и его похвалил руководитель. На втором, практическом, занятии Ципля ухватил нестерильной рукой стерильный зажим, и за грубейшее нарушение канонов асептики его изгнали из хирургических рядов. Крах был полный, причём с органическими последствиями.

Вечером у Володи появились боли в животе, и карета «скорой помощи» доставила его в гарнизонный госпиталь. Хирурги, изучив состояние внутренних органов, приняли решение промыть «засорившийся» знаниями кишечник. После клистира и вливаний успокаивающих средств, впрыснутых в мягкое место, Володю уложили в койку и любезно накрыли байковым одеялом.

Ночью под воздействием лекарственного дурмана Володе приснилось, что он генерал и всеми признанный теоретик военной медицины. Он приезжает на факультет для инспектирования и первым делом лишает чинов и наград «дуче», Эритроцита и всех-всех преподавателей, которые обижали его прежде, а потом отправляет их на гауптвахту. Месть свершилась, однако насладиться ею в полной мере не позволяет безжалостная медицинская сестра, которая кладёт подмышку холодный градусник...

Обритый и похудевший Володя вернулся от гарнизонных эскулапов, но, увы, заразившийся душевной неизлечимой болезнью — меломанией.

Источник «заразы» (которому лечили в госпитале нечто) продал Володе старенький портативный магнитофон и пару катушек с записями модных рок-группы. С этого знаменательного дня новоявленный меломан начал тратить всё денежное довольствие на магнитофонную плёнку для перезаписи концертов, а учебное время на их бесконечное прослушивание. Разные музыкальные темы полностью блокировали сознание Володи. В итоге, душа его переселилась в иное измерение, а бренное тело осталось на факультете. Оно жило само по себе, как некий кибернетический организм, и продолжало жевать и глотать пищу, отсиживать положенные часы на занятиях в аудиториях и отбывать установленные наряды внутренней службы.

От музыкальной болезни он бы свихнулся окончательно и бесповоротно, но его излечил «врач-общественник», навсегда позаимствовавший чемоданчик с магнитофоном и всеми записями. «Заимствование» произошло в вагоне скорого поезда, которым Володя возвращался в Томск после окончания зимних каникул. Ложился спать — чемоданчик был, проснулся — тю-тю! Володя решил покончить с жизнью и даже открыл наружную дверь вагона, но вместе с морозным воздухом, ворвавшимся в лёгкие, душа вернулась в тело. Разум просветлел, и прыгать с поезда, мчащегося на всех парах, он передумал.

Благополучно избавившись от музыкального дурмана, слушатель Ципля одолел программу шестого курса, подчистил «хвосты», вполне прилично сдал государственные экзамены, получил «синий» врачебный диплом и предписание явиться к новому месту.

Первый офицерский отпуск Володя провёл дома, у мамы. Купался в Волге, загорал на жёлтом песочке дикого пляжа, ходил на теплоходе до Астрахани и несколько субботних и воскресных вечеров провёл на танцплощадке с соседской девчонкой-девятиклассницей. Оленька была свежа и прелестна, как чайная роза. Васильковые глаза, ярко-розовые губки, плавный овал лица, роскошные волосы, собранные на затылке в тяжёлую косу, малюсенькие ладошки и фарфоровые ноготки делали её похожей на сказочную куклу Мальвину. Танцуя с нею, Володя сравнивал себя с папой Карло. Что ни говори, а двадцать три года — это возраст! Однако сердцу не прикажешь: они влюбились. Провожая избранника сердца в далёкий Ашхабад, Оленька просто, без жеманства сказала: «Через год стану твоей женой».

10.

Рустам сошёл с поезда на станции Каахка и у первого встречного спросил:

— Скажите, уважаемый человек, где здесь находится воинская часть?

— Сразу за чугункой, — ответил тот.

Следуя в указанном направлении, Рустам упёрся в полосатый шлагбаум, подле которого под полосатым грибком дремал военный с чёрными погонами на плечах и в пилотке, надвинутой на кончик носа.

— Брат, — Рустам дотронулся кончиками пальцев до плеча военного, — я приехал служить в армию!

Военный ловко сдвинул пилотку на затылок, удивлённо посмотрел на незнакомца и широко зевнул:

— Ты что, от эшелона отстал?

Рустам, не знавший значения слова «эшелон», пожал плечами.

— Значит, отстал, — констатировал военный. — Сейчас доложу товарищу старшине, он тебя мигом в армию устроит...

На телефонный звонок военного очень долго никто не отвечал. Наконец в трубке послышалось кваканье, и лицо военного вытянулось, а глаза округлились.

— Товарищ прапорщик, да не нарочно я вас потревожил. Тут какой-то чудак служить в армии просится! Вы ему разрешите?..

Минут через десять Рустама ввели в канцелярию, и он предстал пред очами старшины роты, прапорщика с широченными плечами и кулаками, напоминающими пудовые гири.

— В армию, говоришь, захотел? Поможем! Давай-ка сюда бумаги, погляжу, кто ты есть такой. Ага, Гуммиарабиков, — прапорщик ограничился исковерканной им фамилией, а остальные бумаги вложил в пакет и швырнул в ящик письменного стола.

— Сержант, — сочным басом приказал он, — этого желторотого определи во второй взвод и заруби на своём пушистом хвосте простую, как репа, истину: до вечерней поверки он должен быть обрит, одет и обут. Смотри, если взводный заметит непорядок в роте, то свою подружку ты увидишь очень даже не скоро!

— Понял! Разрешите исполнять? — отчеканил сержант.

Дальнейшие события Рустам Гумеров воспринимал как кошмарный сон. Его стригли наголо ручной машинкой, в которой постоянно заедал механизм, и она выдирала пучки волос с корнями. Затем он стоял под холодным душем, смывая с кожи липкое дегтярное мыло, растирался вафельным полотенцем, напяливал на мокрое тело бриджи, мотал портянки и надевал огромные кирзовые сапоги. Всё это время над его душой стоял сержант, подгоняя горемыку. Приказ сержант исполнил к сроку: на вечернюю поверку он поставил во вторую шеренгу обритого и одетого в поношенную военную форму рядового со странной фамилией Гуммиарабиков.

Только после отбоя, лёжа в койке, Рустам Гумеров понял весь трагизм создавшегося положения. Он горько сожалел, что вовремя не признался отцу в совершённом грехе и не посватался к Гузельке, что, испугавшись угрозы старшего брата, опрометчиво согласился пойти с его повесткой в военкомат. Только теперь он понял, что брат лгал без зазрения совести о почёте и уважении, каким он якобы будет пользоваться в армии. Всё сложилось совершенно не так, да, не так, как живописал брат. Роскошные вьющиеся кудри выкинули в помойное ведро, вместо удобных остроносых туфель заставили надеть тяжёлые сапоги и не проявили никакого уважения к «известному» хирургу.

Прошёл месяц напряжённой учёбы и тренировок. Рустам вызубрил уставы, научился разбирать и собирать автомат, выполнять строевые приёмы. Обладая природной силой и гибкостью, он легко освоил гимнастические снаряды и стал в числе первых по упражнениям на перекладине. Самое удивительное, что грозный старшина ни разу не объявил ему наряда вне очереди, а сослуживцы, парни с Урала и Украины, над ним не смеялись.

Приближался день присяги, и замполит усиленно изучал морально-психологические качества будущих ракетчиков. Дошла очередь и до Рустама.

Он вошёл в канцелярию и доложил:

— Товарищ лейтенант, рядовой Гумеров на беседу прибыл!

Замполит пробежал глазами список, но названной фамилии не обнаружил. Для верности он ещё раз перечитал фамилии, водя по строчкам указательным пальцем, — результат оказался прежним. Тогда замполит перелистал один за другим военные билеты, сложенные стопкой на столе, и глубоко задумался. Случай был из ряда вон выходящий: служит солдат месяц, а канцелярией так и не оприходован. Ещё немного поразмыслив, лейтенант вызвал старшину роты.

— Знаете этого солдата?

— Так точно. Гуммиарабиков это, из второго взвода.

— Гумеров, Гумеров моя фамилия, — взмолился Рустам. — А прозвище это товарищ старшина придумал с первого дня моей службы в армии. Уже месяц обзывают, как какого-то ишака. Обидно до слёз!

И он, то ли взаправду, то ли притворно, стал тереть глаза.

— Товарищ лейтенант, — набычился ротный старшина. — Я сам видел его военный билет. Там Гумм...

— Молчать! — гаркнул лейтенант. — Тут, — он указал на стопку, — его документа нет. Где он?

— Разрешите сбегать в канцелярию, может, он там как-нибудь затерялся?

Хотя старшина туго соображал деградированными мозгами, но почуял, что вляпался в пренеприятную историю. Он отчётливо помнил, как мельком заглянул в какой-то документ этого Гумм... — «Чтоб ему пусто было!» — потом вложил его в пакет с остальными бумагами, зашвырнул в нижний ящик стола, а дальше в суете буден про него забыл напрочь. Сейчас прапорщика не столько волновал военный билет — он не сомневался, что найдёт его в столе, — сколько содержимое бумаги к нему приложенной, в которой могло заключаться нечто необычное и, возможно, для него потенциально опасное.

Бледный, покрытый липким потом старшина вернулся в канцелярию минут через пятнадцать и дрожащей рукой положил на край стола пакет из плотной обёрточной бумаги. По дороге он успел бегло просмотреть его содержимое и теперь чувствовал себя кроликом, приговорённым к жарке на сковороде.

Лейтенант, подобно большинству армейских замполитов, слыл человеком учёным и крайне проницательным. То ли по затравленным глазам старшины, то ли по запаху его вонючего пота он понял, что в пакете содержится маленькая бомба. Нет, конечно, не атомная, не циркониевая и не тротиловая, а — политическая!

Он почти не удивился, обнаружив среди вороха нужных и ненужных бумаг удостоверение лейтенанта медицинской службы, но был потрясён до глубины души, прочтя военкоматское предписание. На какое-то мгновение лейтенант даже утратил мыслительный дар, а обретя его вновь, распорядился:

— Товарищ Гумеров, вы свободны, отправляйтесь в своё подразделение. С вами же, товарищ прапорщик, беседовать станут совершенно в другом месте.

Примерно в то же время начальник отделения кадров пограничного отряда стоял навытяжку в кабинете полковника и докладывал:

— Вчера нами получено из Центрального военкомата города Ташкента личное дело врача лейтенанта медицинской службы Гумерова. В сопроводиловке указано, что он убыл в ваше, товарищ командир, распоряжение месяц назад, однако в отряде его до сих пор нет. Как быть, товарищ полковник?

— Направляйте запрос по месту приписки.

В это же самое время командир соседней ракетной части, высказав в адрес своих подчинённых всё, что он о них думает, ломал голову над тем, как без последствий выйти из создавшейся ситуации.

— Товарищ полковник, разрешите?

— Валяй, капитан.

— Товарищ полковник, начальник отделения кадров пограничного отряда мой приятель. Разрешите, я постараюсь с ним обо всём договориться?

— Капитан, провернёшь дело успешно — считай себя с медалью!

Вечером того же дня рядовой ракетных войск Рустам Гумеров, переодетый в цивильный костюм, в котором он месяц назад приехал из дому, проследовал через КПП пограничного отряда.

11.

Лизавета поправлялась медленно. Вначале пришла в норму температура, потом не стало болей в горле и воспаления миндалин. Она устала от гостиничной жизни и, несмотря на слабость, упрашивала Максимку поскорее переселиться в отряд, полагая, что в своём углу и занятая хозяйственными заботами она скорее окрепнет, определит сынишку в детский сад и устроится на работу в больницу.

Максимка, втянувшись в ритм госпитальных забот, не спешил расставаться с коллегами, втайне надеясь, что начальник военно-медицинского отдела округа всё-таки оставит его служить ординатором терапевтического отделения. Однако полковник Шаров напомнил лейтенанту, что пора, мол, отправляться в отряд: «Благословляю, доктор. Чувствую в вас терапевта, но помните, что и за хирургию спрошу всенепременно, причём по всей строгости!»

Напутствуя доктора, Шаров вспомнил начало хирургической практики, ярко-малиновые кубики в зелёных петлицах, сапоги с брезентовыми голенищами, одышка в горах Копетдага, басмаческие налёты, кровавую переправу через Каспий и пулевое ранение правой кисти. Увечье подвигло Сергея Васильевича освоить новую медицинскую специальность. Он стал классным терапевтом, первейшим в пограничном округе, а потом и в республике. Вскоре после войны его перевели в окружной госпиталь, а затем назначили заместителем по медицинской части. Не претендуя на большее, Шаров состоял в этой должности без малого тридцать лет. Менялись начальники, росли подчинённые, а он оставался «начмедом» — грозой и в то же время отцом для старых и молодых отрядных врачей и отчимом для госпитальных майоров. Первых, привозивших в госпиталь больных, поил в своём кабинете чаем, а вторых, в этом же кабинете, не вынося «сор» на партсобрание, «драл» по полной программе. Больше всего на свете он не любил «юношей», с первых дней службы возомнивших себя хирургами. Если хирургическое «светило» привозило в госпиталь больного аппендицитом, то Шаров, ничуть не задумываясь о последствиях, отправлял его в операционную, дабы проверить, хирург ли он есть. Отправлял, но минут через двадцать-тридцать тоже поднимался туда. Если «светило» к этому времени снимало перчатки, то приглашал на чай, а если нет, то, образно говоря, драл уши такому горе-хирургу.

Распрощавшись со строгим учителем, Максимка съездил на вокзал, изучил расписание движения поездов и часам к восемнадцати вернулся в гостиницу готовиться в дальнюю дорогу. Но семейству Михалёвых не довелось тащиться к месту службы в плацкартном вагоне пассажирского поезда, изнывая от духоты и скуки: помог случай. Накануне их отъезда капитан Коринина, врач-стоматолог и абориген отрядной медицины, привезла в госпиталь двух «хронических» больных. Полковник Шаров, опекавший Максимку, упросил её доставить лейтенанта в отряд «с ветерком».

Они выехали ранним утром. Прохлада зелёных городских улиц сразу же убаюкала неугомонного сына. Лизавета, уставшая от болезни, тоже задремала.

На восточной окраине, в районе новостроек, где деревья и кустарники только набирали силу, в кабину «санитарки» ворвались первые струи горячего дыхания пустыни. По обе стороны шоссе, напоминающего чёрную атласную ленту, простирались пологие спины барханов, покрытые мелкой рябью песчаных волн, а между ними гнездились скрюченные кустики и пучки трав, выгоревшие под лучами палящего солнца.

— Любуйтесь, лейтенант, — посоветовала Коринина. — Каракумы — это прелестнейший уголок на планете!

Пейзаж был однообразный, но Максимка с детским любопытством взирал по сторонам, стараясь заприметить любое изменение пустынного ландшафта, угадать в засохших растениях их весенних предшественников и, самое главное, не проглядеть чудо природы — мираж. Он столь старательно глазел по сторонам, что действительно увидел впереди нечто блюдцеобразное и светло-зелёное. Максимка принял это нечто за мираж, но вскоре понял, что заблуждался. Вблизи необычное явление природы оказалось обыкновенными зарослями осоки на песчаном берегу какого-то водоёма.

— Товарищ капитан, что это?

— Чувствуется, коллега, что вы основательно забыли географию, но это поправимо. Запоминайте: слева — всемирно известный Каракумский канал имени Ленина, справа — вершины Копетдага. Других достопримечательностей здесь нет, кроме телевизионной башни невдалеке от отряда. Кстати, уже видны её ажурные антенны, значит, вскоре будем на месте...

Городок пограничного отряда оказался зелёным раем, сказочным царством теней и морем прохлады. Высокие деревья, кустарники, зелёные газоны и арыки, наполненные голубоватой водой, подействовали на Лизавету ободряюще. Дышать сделалось легко, прошла мучительная тяжесть в членах, и она, ласково глядя на Максимку, звонко засмеялась.

Сынишка взирал по сторонам с нескрываемым удивлением. Увидев арык, он скинул сандалеты, забрался в воду и ловко подцепил за лапку зазевавшуюся лягушку. Пучеглазая рептилия отчаянно дёргалась в руках мальчишки, раздувая от гнева жёлтое пузо. Лизавета велела прекратить издевательство над несчастным животным, которое непременно задохнётся. Однако юный натуралист авторитетно заявил, что лягушки дышат не водой, а кислородом.

Чуть погодя из штаба вернулся Максимка с бравым старшиной, который, взяв чемодан, повёл семейство Михалёвых на служебную квартиру.

Квартира была меблирована тремя металлическими кроватями и кухонным столом с потрескавшейся столешницей. Для троих уставших путешественников и это показалось большой роскошью. К тому же Максимка был глубоко убеждён, что сон — лучшее лекарство от усталости, и первым забрался под одеяло. Поднялся он чуть свет и, наскоро перекусив, отправился в санчасть.

Медицинская служба отряда размещалась в новом двухэтажном здании, где ещё обретались запахи извёстки, краски и специфической строительной пыли, а в операционно-перевязочном блоке лежали кучи неубранного мусора. Максимке не терпелось проявить себя в каком-нибудь важном деле, и он упросил майора Шакурова поручить ему подготовку этого блока к работе. Дело было хлопотное, однако настырный доктор и старший фельдшер справились за неделю. Майор их похвалил, но оперировать не позволил...

По осени в отряд прибыло молодое пополнение. Врачом учебного пункта, как водится, назначили самого молодого доктора. Поначалу всё шло штатно, без проблем. Максимка регулярно снимал пробу пищи в столовой, лечил мозоли, делал положенные прививки, проводил с пополнением занятия по оказанию само- и взаимопомощи при ранениях и травмах. Словом, будни были как будни.

О серых медицинских буднях вернувшиеся на гражданку «двухгодичники», сиречь врачи, призванные из запаса и отслужившие в войсках по два года, обычно говорят с пренебрежением. Работал до призыва такой «запасник», например, в отделении кардиохирургии республиканской больницы, а его поставили под ружьё и вперёд, на профилактику банальных солдатских болезней. Естественно, после сияния бестеневых юпитеров и кафельного блеска первоклассных операционных маленькая перевязочная отрядного лазарета видится ему чуланом цирюльника времён Петра Великого. Короче, оперировать на сердце нет никакой возможности, а заниматься профилактикой — слабо, ибо он, квалифицированный специалист, такой премудрости не обучен. Вот и складывается у такого эскулапа мнение, что стоящей врачебной практики за два года у него не имелось, а были сплошные серые-серые будни.

Напротив, кадровый врач пограничного отряда сродни земскому врачу. Так сложилось исторически. Он и хирург, и терапевт, и гигиенист, и педиатр и, если потребуется, акушер. Словом, врачебной практики больше чем предостаточно, если к ней относиться как врачу, но не как обывателю. А если относиться так, то замечать, был ли сегодняшний день солнечный или пасмурный, врачу-практику совершенно незачем. Хотя стоящий врач, скажем земский, эту разницу всегда понимал и чувствовал. В противном случае он становился Ионычем...

Вскоре по приезде в отряд Лизавета устроилась на работу и с раннего утра до позднего вечера колесила по окрестным посёлкам, контролируя санитарное благополучие населения. Как-то, вернувшись после работы позднее обычного, она рассказала Максимке о вспышке гриппа. Он, замученный «серыми буднями», эту информацию должным образом не воспринял, о чём в скором времени пожалел.

Каким ветром занесло вирусы на учебный пункт — неизвестно, только новобранцы заболели гриппом. Максимка, подобно Айболиту, лечил их весь день и всю ночь всевозможными снадобьями и был готов подавать каждому гоголь-моголь, лишь бы они скорее поправились. Однако победить инфекцию за сутки он не сумел и наутро пошёл докладывать майору о вспышке на учебном пункте.

Серый и измочаленный, как половая тряпка, стоял Максимка на ковре в кабинете майора Шакурова. Нагоняй по полной программе он получал впервые. Брань сыпалась из уст начальника, словно полова из молотилки. Слов, а самое главное, их смысла понять было невозможно. Максимке почудилось, будто ругает вовсе не майор, а курсовой «папа» подполковник Ващишин. Из всего услышанного лейтенант уяснил, что про вспышку следует помалкивать, дабы о ней не прознало окружное начальство и не пропесочило за упущения умудрённого опытом шефа. Поняв по глазам лейтенанта, что он уразумел суть внушения, майор милостиво разрешил доктору продолжать борьбу с последствиями вирусной атаки.



Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 24
Количество комментариев: 0
Метки: Зелёная душа
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Повесть
Опубликовано: 06.10.2017




00
Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!


1 1