Чтобы связаться с «Докторфилиус», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Зелёная Душа. Часть третья

12.

Повествуя о подвигах доктора Максимки, мы выпустили из виду доктора Володю. Где же он, сердешный? Что поделывает? Может быть, получает нагоняй от своего майора или капитана? А может быть, его уже наградили за какой-нибудь медицинский подвиг? Не станем забегать вперёд и расскажем всё по порядку.

— Девушка, миленька, будьте столь любезны, примите заказ!

— Говорите...

— Мне бы плацкарту до станции Тахта-Базар!

— Билетов нет, — прошелестела бесцветным голосом телефонная трубка.

— Девушка, милая, минуточку, не вешайте трубку. Скажите, как быть?

— Гражданин, приобретайте билеты заблаговременно, — посоветовала Володе телефонная барышня.

Горничная гостиницы, где временно проживал Володя, порекомендовала пойти на вокзал, предъявить кассиру предписание и потребовать плацкарту для проезда к месту назначения. Он послушался совета умудрённой жизнью дамы и ранним утром занял очередь к билетной кассе.

Промаявшись впустую шесть часов кряду и отчаявшись достать плацкарту, Володя, основательно взопревший и очумевший, выбрался из очереди на перрон. Полуденное солнце окатило его с ног до головы потоками ультрафиолета. Перед глазами поплыли разноцветные круги, в висках со звоном забилась кровь, сердце вместе с диафрагмой поднялось к горлу, опережая волны тошноты. Он плюхнулся на чемодан, тупо уставился на свои уставные ботинки и начал медленно впадать в прострацию. Володе грезилось, что он, облачённый в противогаз и общевойсковой защитный комплект, преодолевая бегом условно заражённый участок местности, упал, чуть-чуть не добежав до укрытия. Подсознательно он понимает, что это всего лишь учения. Спустя секунду он сдёрнет ненавистную маску, расстегнёт застёжки резинового костюма, вздохнёт полной грудью напоённый сосновым духом воздух и ощутит неземную радость вновь обретённой свободы...

«Лейтенант, очнись!» — услышал Володя далёкий голос и сквозь пелену розового тумана увидел перед собой прыщавого парня в белых полотняных штанах и белом кепи с синим слюдяным козырьком.

— Куда ехать-то надо, лейтенант?

— В Мары...

— А сидишь-то чего? Поезд вот-вот отчалит!

— Билета нет...

— Продаю всего-то за четвертную! Берёшь?

Володя, молча, протянул затребованную купюру и, бережно сжимая картонный прямоугольник плацкарты, побрёл вдоль состава.

Кое-как забравшись в вагон, он уселся у открытого окна и, утираясь клетчатым платком, вожделенно уставился на жёлтую бочку с надписью «Квас», невесть откуда появившуюся на перроне. После никчёмных проводов, которые они вчера устроили с Арсеньевым, и сегодняшней давки в очереди у билетной кассы при сорокаградусной жаре, Володя был готов выпить, по меньшей мере, ведро кваса. Он высунул руку из окна и помахал зажатой в ней рублёвкой, надеясь, что продавщица обратит на него внимание и подаст в вагон вожделенную кружку. Но красноречивый призыв страдальца остался втуне. А пока Володя размахивал купюрой, к бочке неспешно подошёл полнотелый мужчина в сетчатой футболке и соломенной шляпе. Он бросил на лоток монетку, подхватил волосатой пятернёй запотевшую кружку с пенящимся напитком и осушил её тремя глотками. Столь вопиющее невнимание какой-то продавщицы к его, как полагал лейтенант, весьма достойнейшей персоне, оказалось последней каплей жидкости, испарившейся из чаши жизни. У него снова перед глазами поплыли разноцветные круги, и ему ещё нестерпимее захотелось испить из запотевшей кружки чего-нибудь холодненького. Володя встал, чтобы сбегать за квасом, но поезд тронулся и он, не удержавшись на ногах, опрокинулся навзничь, основательно ударившись головой о рифлёную перегородку.

Минуты через две-три душа и тело железнодорожной жертвы благополучно воссоединились. Как ни странно, но после грубого механического воздействия в голове лейтенанта слегка прояснилось, а звон в висках перешёл в глухой шум. Утёршись всё тем же клетчатым платком и подставив голову под упругую струю воздуха, врывающегося в вагонное окно, он почувствовал себя гораздо лучше.

За окном проплывали бесконечные песчаные барханы, приземистые строения, чахлые островки зелени и языки белёсых такыров. В кишлаках истошно вопили ишаки, вдоль дороги прыгали босоногие ребятишки, молчаливо стояли верблюды-дромадеры, непрерывно работающие челюстями. Больше часа поезд катил вдоль проволочного забора, волнистой ленты контрольно-следовой полосы и одиноко стоящих вышек, напоминающих боевые машины марсиан, выдуманные Гербертом Уэллсом. По вагонам неспешно прошёл пограничный наряд. Вскипела вода в титане, и пассажиры в тюбетейках стали набирать в цветные фаянсовые чайники кипяток, готовясь к вечерней трапезе. Солнце незаметно скатилось к самому горизонту, и поезд, вёзший на военную службу медицинского лейтенанта, постепенно вполз в густую тень, словно змея в песчаную нору. В поднебесье засияли многочисленные южные созвездия.

Увы, но наш юный доктор ничего этого не видел. В его перегретой солнцем и перегруженной избытком отрицательных эмоций центральной нервной системе, давно сработали датчики самозащиты, и он преспокойно общался с Морфеем.

Проснулся Володя на какой-то станции. За вагонным окном царствовала ночь. Но это была не та украинская летняя ночь, воспетая Гоголем, а совсем другая, особенная — среднеазиатская. Всё вокруг было окутано тьмой, густой, чёрно-фиолетовой. Небосвод, усыпанный яркими звёздами, казался бескрайним. Горячий и тягучий, словно патока, воздух, напоённый ароматами бесчисленных южных трав, дурманил сознание.

«Украинская ночь радует, — подумал Володя, — а эта, каракумская, гнетёт. В Ашхабаде ночь совсем другая — весёлая, расцвеченная неоновыми вывесками и разбавленная светом уличных фонарей, словно добрый туркменский бальзам. А здесь, в пустыне, она сродни дёгтю — такая же пахучая и чёрная».

Перрон ограждали невысокие деревья с широкими листьями, подёрнутыми маслянистой плёнкой, в которой гасли отблески немногочисленных станционных прожекторов. На фоне этой живой изгороди Володя заметил человеческий силуэт в военной фуражке. «Граница рядом», — решил он.

Поезд дёрнулся, лязгнули буфера, и за окном поплыли деревья, перрон и пограничники с автоматами. Володя отвернулся от окна и остолбенел: на соседней лавке сидел мужчина в огромной мохнатой шапке, надвинутой по самые глаза. Густая иссиня-чёрная борода, выбритые до синевы щёки, глаза, прикрытые припухшими веками, — внешность необычная для взора европейца, но весьма колоритная и легко запоминающаяся. «Да он же как две капли воды похож на басмача Абдуллу из «Белого солнца пустыни». От такого открытия у него противно засосало под ложечкой. Но «басмач», вместо того чтобы выхватить из-за кушака «маузер», протянул ему пиалу с дымящимся зелёным чаем и, улыбаясь, произнёс:

— Угощайся, брат!

— Спасибо, товарищ Абдулла.

«Почему я назвал его Абдуллой? Ни за что обидел хорошего человека!» Но бородач не обиделся. Он раскатисто засмеялся, снял мохнатую шапку и сказал:

— Абдулла? Ты, брат, ошибся. Моё имя — Борат.

— Извините, Борат, — Володя пожал протянутую руку и назвал себя. — Я в Туркмении недавно, ещё не акклиматизировался. Сегодня получил тепловой удар, поэтому немудрено, что в голове каша. Извините...

— Да будет вам извиняться. Вы в наших краях новичок. Узнаете обычаи и привыкнете к особенностям пустынного климата. А сейчас будем пить душистый горный чай с небольшой добавкой соли. Наши предки считают его самым лучшим средством от многих болезней.

Чем дольше беседовал Володя с Боратом, тем больше тот ему нравился. За какие-нибудь пару часов лейтенант прослушал весьма содержательную лекцию по географии, истории и этнографии Туркмении, узнал азы национальной кухни и на практике освоил приготовление зелёного чая.

Очарованный «басмачом Абдуллой», Володя рассказал ему о невероятно трудных годах учёбы на военном факультете, трепетной любви к девочке Оленьке и её обещании в скором времени стать его суженой.

— Борат, друг, могу ли я написать ей, что буду служить в песках? Разве она поймёт? Она же не приедет сюда — к ишакам и верблюдам!

— Э, Володя, ты совсем не знаешь Каракумы! Ты ещё не видел настоящей красоты южного неба, не испил холодной воды из кяризов, не вдохнул полной грудью ароматов весенней пустыни, не любовался чудным танцем туркменских скакунов. Ты ничего не видел, а уже затосковал и готов рвать волосы из бороды! — Борат хитро посмотрел на ошарашенного Володю и расхохотался. — Прости, брат, совсем не хотел тебя обидеть.

На станции в посёлке Тахта-Базар, прощаясь с Боратом, Ципля клятвенно пообещал:

— Приеду к тебе в гости при первой же возможности!

Давая слово, он не ведал, что такая возможность представится скоро, и даже очень...

Капитан Марьин встретил лейтенанта с распростёртыми объятиями. Во-первых, он обрадовался встрече с земляком, а во-вторых, у него «горел» отпуск и ему осточертело одному и качество пищи контролировать, и амбулаторный приём вести, и по вызовам ездить, и если всё перечислять, не хватит пальцев. Вводить Володю в должность он приступил незамедлительно и осуществлял этот процесс по весьма плотному графику. На знакомство лейтенанта с работой санчасти он потратил два часа, отрядную столовую и продовольственный склад они облетели за час, в магазине «Военторг» задержались на десять минут и в завершение — направились в казармы. Однако стремительный облёт отрядного городка прервал заместитель начальника штаба, неспешно пересекавший плац.

— Откуда, куда, зачем? — прозвучала его любимая фраза.

— Товарищ майор, ввожу в должность лейтенанта!

— Капитан, вы свободны. Лейтенант, следуйте за мной!

В штабном кабинете с плотно зашторенными окнами Володя пробыл ровно две минуты в роли белого мышонка, которого безжалостный лаборант приготовил для смертельного эксперимента. «Учебный нарушитель, — твердил он по дороге в санчасть. — Завтра в 6 в кабинете 7 инструктаж до слёз!» — но почему именно «до слёз», Володе не объяснили...

Ночью Володе грезилась чертовщина: сторожевые псы с дециметровыми клыками, раздирающие его тело на фрагменты, басмачи с вилами, протыкающие трепетную плоть, бездонная яма со зловонной жижей и спираль Бруно, опутавшая члены. Наконец, ему приснилась мама, выслушивающая сердечные тоны через прохладный раструб стетоскопа. От её ласкового взгляда, мягкого прикосновения рук и родного голоса остатки сатанинских чар бесследно развеялись.

Поутру, надев спортивный костюм и кеды, полный сил и энергии лейтенант в шесть часов вошёл в седьмой кабинет. Хозяин, хмурый капитан, своё дело, как говорится, знал туго. Володю он инструктировал весьма подробно, можно сказать, вдохновенно, особо выделяя и по нескольку раз повторяя наиболее важные, на его взгляд, моменты. Поток информации, который должен был впитать лейтенант, оказался невероятно плотным. Капитан говорил о перекрёстках каких-то дорог, названиях кишлаков, особенностях передвижения в приграничной зоне, поведении при задержании и ещё чёрт знает о чём. Володя, не мигая, смотрел ему в рот и с ужасом думал о том, что ему ни в жизнь не запомнить и сотой доли излагаемого капитаном «учебного материала». От этой удручающей мысли по его округлым раскрасневшимся щёкам потекли слезинки.

В шесть часов сорок семь минут инструктированный «до слёз» лейтенант Ципля, он же учебный нарушитель, покинул территорию пограничного отряда и, согласно приказу, направился в сторону государственной границы.

В семь часов на окраине посёлка он остановил колёсный трактор с прицепом. Молоденькому трактористу он представился инструктором райкома, направленным на комсомольское собрание коллектива конефермы. Тракторист, ничуть не усомнившись, пригласил «комсомольского вожака» в кабину.

В восемь часов четырнадцать минут у въезда в кишлак пассажир выбрался из кабины, уточнил у тракториста, где находится конеферма, и неспешным шагом двинулся в указанном направлении...

«Пора», — молвил про себя хмурый капитан, оторвав пристальный взор от хронометра. Покрутив индуктор телефона, он распорядился вызвать «сто пятого». Оперативный дежурный говорил с ним полминуты, но за этот ничтожный срок лицо капитана успело покраснеть, побледнеть, окутаться синими пятнами и покрыться мерзкой холодной испариной. Окажись он слабонервным, то его всенепременно хватил бы апоплексический удар или задушила грудная жаба, от того что учебный нарушитель, которого он весьма тщательно инструктировал «до слёз», с маршрута бесследно исчез!

13.

Сергей Арсеньев, в отличие от безалаберного Володи, билетами запасся заблаговременно и отбыл к месту службы в купейном вагоне экспресса. Однако поездной комфорт не избавил супругов от изнуряющей жары.

— Серёжа, открой поскорее бутылочку водички, — попросила Тамара.

Накануне отъезда супруги запаслись провиантом и освежающим напитком «Байкал», который Тамара почему-то окрестила «водичкой».

Сергей ножичком сковырнул фирменную пробку, и из бутылочки, подобно сказочному джину, вырвалось облако кремовой пены, которое через мгновение пролилось дурно пахнущим дождиком на салфетку и форменную рубашку. Тамара ахнула, накрыла ладошкой рот и вылетела в коридор. Лейтенант надел чистую рубашку и занялся ликвидацией последствий извержения синтетического пойла, но закончить не успел: внезапно в купе вернулась Тамара.

— Хочу пить! Если немедленно не дашь мне напиться, то я умру от обезвоживания, — простонала она, и из глаз её хлынули слёзы.

«Слёзы — верный признак достаточности влаги в организме, а эти ахи-охи — обычные дамские штучки», — подумал Сергей, а вслух сказал:

— Хорошо, Томочка, я сейчас пойду и постараюсь добыть минералки.

— Пойди, дорогой, постарайся...

Он старался, но безрезультатно. Из крана под привинченной табличкой «Питьевая вода» в подаренный тёщей хрустальный стакан капала мутная на вид и противная на вкус жидкость, предложить которую Тамаре он не решился. В вагоне-ресторане, куда Сергей зашёл в надежде приобрести минеральную воду, буфетчик торговал пивом и всё той же синтетической гадостью. Короче, в купе он вернулся с пустыми руками. Тамара, глянув на него, поняла всё без слов. Лицо её окаменело, и она, словно робот, повернулась к окну, да так и застыла. И как тогда, в Томске, Сергею показалось, что перед ним сидит не женщина, а механический истукан — красивая бездушная кукла. Он попытался с ней заговорить, ободрить, но тщетно. Коснувшись руки, Сергей ощутил мраморный холод кожи и каменную твёрдость мышц.

К счастью, экспресс остановился на станции, и Сергей успел купить три бутылки настоящей минеральной воды. Он налил прохладную пузырящуюся жидкость в хрустальный стакан и протянул Тамаре. Но она продолжала сидеть не шелохнувшись. Сергей пристально посмотрел жене в глаза и ужаснулся. Её зрачки оказались неестественно расширены, а глазные яблоки неподвижны. Он хотел её растормошить, но почему-то поостерегся, смутно догадываясь, что это не женский каприз, не притворство, а нечто гораздо худшее. И это «нечто» в психиатрической практике, кажется, называется ступор. Название-то Сергей вспомнил, но не знал, как помочь, и потому тихо сидел напротив, смотрел в безумные глаза жены и ждал самопроизвольного окончания приступа.

Так они сидели довольно долго, пока Тамара не стала потихоньку оживать. Глаза её заблестели, кожа порозовела, скованность прошла. Она потянулась и сладко, как только что проснувшийся ребёнок, зевнула. Увидела стакан с водой, напилась и, подобно пушкинской Мёртвой царевне, произнесла: «Ах, как долго я спала».

Сергей пребывал в растерянности. Если час назад он не сомневался, что у Тамары душевная болезнь, то сейчас, глядя в спокойные глаза жены, усомнился в прежних диагностических выводах. Он попытался вспомнить ведущие признаки распространённых психических болезней, о которых слышал на лекциях, но, увы: на ум ничего дельного не приходило. Тем временем Тамара, как ни в чём не бывало, разложила на столике припасённые в дорогу закуски. Поглощая паштет из гусиной печёнки, плавленые сырки, колбасу и помидоры с кинзой, Сергей забыл о своих диагностических сомнениях...

Прибыв в отряд, Сергей окунулся в ритм повседневных дел. Он провёл два амбулаторных приёма больных, отсидел положенное время на комсомольском собрании автороты и один раз сходил в столовую на снятие пробы. Судя по перечню исполненных служебных обязанностей, напрягаться ему не пришлось. Лафа бы продолжалась и в дальнейшем, но внезапно отряд подняли по тревоге.

Сергея разбудили без пяти пять. Застёгивая пуговицы полевой куртки, он выбежал на освещённую аллейку и остановился, соображая, в какую сторону двигаться дальше. Его глубокомысленные раздумья прервал строевой капитан, выскочивший на аллею с боковой дорожки:

— Чего стоишь, доктор? Бегом за мной в штаб получать личное оружие!

— Товарищ лейтенант, ваш пистолет ещё на складе. Нацепите кобуру и бегите на плац порожним, — посоветовал прапорщик, выдававший оружие. — Да поторопитесь, колонна сей момент уйдёт.

— Где тебя черти носят? — рыкнул капитан Дёмин. — Я же ещё вчера всех предупредил: в пять утра нас неожиданно поднимут по тревоге!

— Я вчера про неё не слышал, товарищ капитан.

— Видите ли, они не слышали... Тогда слушай сюда, лейтенант. Задача — поставить палатку и развернуть в ней амбулаторию. Ясно? И чтоб зелёный чай заварил! Понял?

Чему-чему, а ставить палатку будущего лейтенанта научили на факультете. Он даже знал, что такое «вазик» и куда его следует пришпандоривать. А посему задаче, поставленной начальником, Сергей обрадовался, думая всуе, что с нею справится и непременно отличится.

Фельдшеры санчасти оказались толковыми, и под чутким руководством лейтенанта палатка была поставлена, амбулатория развёрнута, а чай заварен.

Сергей обошёл вокруг палатки, любовно поправляя верёвочные оттяжки и переплёты плексигласовых оконцев. Расправив под ремнём куртку, он поглядел на купол шатра. Поглядел и выругался. «Вазика», которым положено венчать штырь палаточной мачты, на месте не было.

— Все ищут «вазик»! — совершенно рефлекторно заголосил лейтенант. Он орал точно так же и с такой же интонацией, как их курсовой «папа», кричавший на нерадивых слушателей во время полевых учений.

— Чего-чего ищут? — услышал желторотый доктор чей-то вопрос.

— Мои разгильдяи ищут «вазик»! — повторил командирским тоном Арсеньев и, изобразив на лице начальственную строгость, обернулся.

Обернулся и обомлел: в трёх шагах покачивался с пятки на носок рослый полковник, обладатель орлиного носа и до блеска отполированной лысины. В левой руке он держал зелёную фуражку, а в правой веточку сухого кизила, которой сбивал пыль с голенища. Из-за его спины выглядывал начальник медицинской службы, бешено вращающий глазами и жестикулирующий, словно глухонемой. Сергей по телодвижениям капитана понял, что перед ним стоит крупный отрядный начальник. Он вытянулся в струнку, как научили на факультете, и, вскинув руку в воинском приветствии, толково доложил, кто он есть и какой объект представляет.

— Чаем напоишь, лейтенант?

— Прошу вас, товарищ полковник. Чай готов!

Сергей откинул брезентовый полог, пропуская в палатку полковника, и уже собрался проскользнуть следом, но был беспардонно остановлен капитаном, который напомнил лейтенанту его место, а сам проследовал за полковником. От обиды Сергей готов был разрыдаться, словно кисейная барышня.

Капитан, сверкая свекольным носом, выбрался из палатки через десять минут. Следом на свет Божий явился полковник, бережно промокающий носовым платком изрядно вспотевшую лысину. «Чай» ему понравился, и он за проявленное служебное рвение объявил лейтенанту благодарность.

Всю обратную дорогу Сергей сиял, предвкушая, как будет рассказывать супруге о полевых учениях и как бы вскользь упомянёт о заслуженном поощрении. Увы, но потешить самолюбие лейтенанту не довелось: дома рыдала Тамара. Пока он купировал потоки слёз, проистекающие из глаз любимого создания, осушал распухшие от солёной влаги веки и носик, целовал посиневшие губы, радужное настроение испарилось. Наконец жена успокоилась и, теребя в руках батистовый платочек, подаренный бабушкой Тоней, рассказала о своём злоключении.

— Шофёр кареты «скорой помощи» приехал за мной около семи и сказал, что у супруги ответственного товарища начинаются роды. В родильном отделении я была уже через пятнадцать минут. Дитя появилось на свет с яркими признаками тяжёлой асфиксии — пуповина обвилась вокруг шеи. Поначалу я не испугалась, эта патология мне была знакома и даже встречалась на практике. Освободиться от пуповины удалось за считанные секунды, но ребёнок не подавал признаков жизни. И тут, Серёженька, — она опять заплакала, — я по-настоящему испугалась. Стали его реанимировать. Поверь, я сделала всё, что было в моих силах, но... — Тамара с трудом справилась с собой и продолжила: — Потом на меня орала и топала ногами заведующая отделением, говорила всякие гадости и стращала аттестационной комиссией. Я не сдержалась и высказала всё. Пусть я плохой врач, пусть, но переносить унижения не собираюсь. Лучше буду домохозяйкой, но работать с этой кикиморой больше не стану...

Разумом Сергей понимал, что Тамара как врач не права. Следовало бы во всём спокойно разобраться, а не вступать в конфликт с более опытной коллегой. «Может, в самом деле, иметь супругу-домохозяйку лучше, чем жену-врача? — подумал он. — Постоянно дома, никаких дежурств и вызовов, никаких волнений и слёз. Хлопоты же у семейного очага не так уж обременительны, всегда найдётся свободное время для чтения и других женских развлечений. Да и ему будет удобно: пришёл, отобедал в кругу семьи... Не надо брать на работу ненавистные варёные яйца и помидоры, жевать их всухомятку, наживая гастрит или язву желудка. В обозримом будущем у нас будет ребёночек, и его, конечно же, должна воспитывать мать, но никак не ясельная нянька».

Взвесив все «за» и «против», он на правах главы семейства распорядился:

— Пиши, Томочка, заявление. Ну их всех к чёрту! Здоровье дороже...

14.

Рустам в белом хирургическом халате восседал на винтовом табурете в лаборатории санчасти, жевал солёные сухарики, прихлёбывал крепко заваренный чай и врал без зазрения совести. Ему внимали лаборантка Валя, всем известная сплетница, и аптекарша Зинаида, полнотелая дама с вечно испуганными глазами.

— Вскрыл я у пациента брюшную полость и провожу по всем правилам ревизию. Добрался до отверстия в сальниковой сумке, глянул, а там... Пять часов вылущивал, мои ассистенты совсем выдохлись... Оказался железистый рак.

— А какой он из себя, этот «лижесизтный» рак? — спросила Валя.

— Рак как рак, только плоскоклеточный.

— Ну, а больной-то что, как? — забеспокоилась аптекарша Зинаида.

— Скончался от метастазов. Их рентгенологи проглядели. Если б не они, то с помощью химиотерапии я бы обязательно справился. А так...

Лаборантка Валя открыла термостат, выгребла оттуда никелированной аптекарской ложечкой сухарики и поставила тарелку перед доктором.

Термостат выполнял двойную функцию. Обычно в нём лаборантка Валя сушила сухарики, которые подавала к чаю или применяла в качестве «завтрака» при зондировании желудка. Реже в него помещались чашки Петри с посевами из прямой кишки. Однако использование термостата по прямому назначению лаборантку Валю ничуть не смущало.

— Что расселась-то, словно клуша, долей доктору чаю, — скомандовала лаборантка Валя. — Да осторожней!

Увы, предупреждение запоздало. Раздался звон бьющегося стекла, и по полу запрыгали осколки какой-то лабораторной посудины.

— Так всегда. Как сядешь не на своё место — что-нибудь да расколешь!

Пышнотелая Зина отличалась неуклюжестью. В аптеке у неё всегда что-нибудь падало, проливалось, разбивалось и даже испарялось. Например, спирт. В лаборатории, куда она приходила попить чаю и послушать последние новости, ей раз и навсегда было отведено место у окна, на винтовом табурете, рядом со столиком, сработанным из металлического уголка. Сегодня это место занимал доктор, и аптекарше Зине пришлось усесться у стола с лабораторной посудой.

Посуда была страстью лаборантки Вали. На широком столе, покрытом стеклом толщиной в палец, помещались всевозможных размеров и форм колбочки, пробирки в штативах и без, пипетки пузатые и не очень, прямые и витые трубочки, стаканчики и спиртовки — большая и малая. Над стеклянными шеренгами, словно монумент, возвышалось колесо насоса Камо. Лаборантка Валя не знала названия этого агрегата, но с успехом использовала его для откачивания желудочного сока. Как ни странно, но весь её стеклянный гарнизон содержался в идеальной чистоте. В вопросах посудной гигиены лаборантка Валя и небезызвестная баба Федора были полнейшими антиподами. Как известно из детской сказочки, вся грязная посуда от старушки Федоры сбежала. У лаборантки Вали такого случиться не могло никогда. Посуду она мыла каждое утро. В это же время нужно было брать на анализы кровь, мочу и желудочный сок. Но дело от этого у лаборантки Вали не страдало. Она умудрялась одновременно заводить в желудок зонд и протирать какую-нибудь пипетку, прокалывать стилетом палец и ополаскивать колбочку, крутить колесо насоса Камо и чистить пушистым ёршиком испачканную мензурку. Не получалось у неё только совмещать мытьё посуды с присутствием на утренней «пятиминутке». Вначале на просьбы, а затем и на грозные приказы начальника медицинской службы майора Шакурова она неизменно отвечала: «Лабораторный анализ требует точности, а точность получается исключительно в чистой посуде».

— Валя, да не расстраивайся, я сейчас сбегаю на склад и принесу такую же колбочку, — жалобно промычала аптекарша Зина.

— Ладно уж, — смилостивилась лаборантка Валя, — налей лучше доктору чаю. Вы, Рустам Ибрагимович, расскажите ещё что-нибудь из вашей обширной медицинской практики.

— М-м-м... Из травматологии?

— Да, из неё самой...

— Ладно, уж. Слушайте. Привезли как-то к нам в клинику мужчину, который попал под трамвай. Шок, значит, кровопотеря несколько литров, бедро всмятку! Один хирург посмотрел и говорит: жизнь пострадавшему может спасти только ампутация. Другой посмотрел, третий — все твердят в один голос. В конце концов, спросили моё мнение. Я не стал мудрствовать лукаво и распорядился подавать наркоз. Весь день сопоставлял отломки, мои ассистенты совсем выдохлись. Семь метров титановой проволоки, два метра шёлка, пять литров крови израсходовал…

— Ну а больной-то что, как? — забеспокоилась аптекарша Зина.

— Скончался. Ассистент перевязал бедренную артерию, а снять лигатуру позабыл. Развилась гангрена...

— Очень тяжёлая у вас, учёных хирургов, работа, Рустам Ибрагимович, — посочувствовала лаборантка Валя, доливая чая и подавая очередную порцию солёных сухариков.

— Конечно, у вас там клиника, а у нас полуклиника, — констатировала аптекарша Зина. — Раньше спокойней было. А как приехал этот Михалёв, всё перевернул вверх тормашками. Раньше отпустишь из аптеки два килограмма мази — и пей спокойно чай, а сейчас растворы разные подавай, шовный материал... Все хирургические инструменты со склада перетаскал: видите ли, панариции и фурункулы по-новому лечит. Как сейчас помню, назначит наш капитан Рахманов бальзам Вишневского или ихтиоловую мазь — всё само собой и проходит. А если какое осложнение, то скоренько отвезут солдатика в госпиталь и делу конец!

— Ох уж мне этот Рахманов! — сокрушённо вздохнула лаборантка Валя. — До самой пенсии не прощу! Он ведь, — перешла она на шёпот, — лабораторию начисто ограбил, самую большую колбу умыкнул. Только её и видели...

Действительно, раньше в лаборатории была двухлитровая колба, Валина гордость. Эта чудо-колба, оснащённая специальным змеевиком и маленькой электрической плиткой, использовалась для производства дистиллированной воды, в которой она заваривала зелёный чай. Лаборантка Валя утверждала, что начальник тыла любил пить чай, приготовленный на этой воде. Этой весной колба таинственным образом исчезла. Лаборантка Валя сразу же подумала на капитана, но он отпёрся. Тогда она написала жалобу в политотдел. Там жалобу не приняли, а над ней стали глумиться, обзывая бранным словом «сутяга». Тогда Валя подала жалобу в партийную комиссию и с нетерпением ждала её представителей.

— А теперь чай совершенно безвкусный, — продолжала сокрушаться лаборантка Валя. — Разве можно получить настоящую дистиллированную воду в чайнике из нержавейки? — И она ткнула пальцем в рифлёный бок металлического пасынка.

— Что твоя колба, — всхлипнула аптекарша Зина. — Он, ирод, чуть под растрату меня не подвёл. Весной попросил у меня ключи от склада, мол, чистый журнал возьму для записей. Я, дурёха, дала. На другой день пошла за мазью, гляжу — а десятилитровой бутыли со спиртом-то нет! Пришла к нему в кабинет, так и так, говорю, а он как цыкнет... Хорошо, что в районной аптеке свояк работает. Выручил. А то бы моментально уволили за растрату, — аптекарша Зина аккуратно промокнула салфеткой слезинки, грозящие смыть с ресниц иранскую тушь.

15.

Максимка встал чуть свет. Ещё с вечера он вознамерился перекрасить два ящика из-под какой-то аппаратуры, выклянченные у прапорщика на складе связи. Ящики были прочные, укреплённые металлическими уголками, но цвет и маркировка выдавали их происхождение. Поэтому доктор загодя припас зелёную нитроэмаль и трафарет — медицинский крест, вписанный в круг.

Ещё на факультете Максимка видел особо устроенные ящики-укладки, в которых перевозились имущество и медикаменты для полевого развертывания медицинского пункта. Ему требовалось минимум четыре ящика, но удалось достать только два. В одном он вознамерился устроить хирургическую, а в другом терапевтическую укладки. Свой замысел доктор изложил майору Шакурову, но тот либо не понял лейтенанта, либо был занят какими-то стратегическими мыслями. На повторное обращение: «Разрешите, товарищ майор?» — он махнул рукой, что Максимка расценил как одобрение и начал действовать.

Михалёв вдохновенно докрашивал второй ящик, размышляя о скорости высыхания краски и технологии изображения красного креста в белом круге при помощи трафарета. Он был так увлечён, что не сразу понял, чего от него хочет фельдшер. А тот звал его к телефону. Разговор со «сто пятым» был кратким: на шестнадцатой заставе больной, нужно разобраться и доставить его в санчасть.

Пока из автопарка выезжал санитарный автомобиль, Михалёв переговорил с замполитом заставы и доложил обстановку Шакурову.

— Товарищ майор, а если у бойца окажется острый живот, куда его прикажете эвакуировать? В госпиталь?

— У нас теперь свой дипломированный хирург имеется. Нечего зря жечь лимитный бензин. Вези пациента в отряд. Мы теперь сами с усами!

Поездка заняла меньше часа. Больного встречал Шакуров, облачённый в хирургический халат и докторскую шапочку.

— Ну? — спросил он Михалёва.

— Аппендицит, товарищ майор!

— На операционный стол, — последовала команда начальника.

Персонал санчасти старался в поте лица. Валя брала у больного кровь, Рахманов измерял артериальное давление, Шакуров осматривал живот, Коринина измеряла температуру, Михалёв заполнял бланк истории болезни, Зина выдавала фельдшеру промедол, атропин и спирт. Все были при деле, и только Рустам Гумеров безмолвно наблюдал за происходящим, давая понять коллегам, что его слово последнее.

— Товарищ майор, — обратился Михалёв, — какой диагноз записать в истории болезни?

— Пишите острый гнойный аппендицит. Показана хирургическая операция под местной анестезией, — сказал своё веское слово хирург Рустам и ему никто не возразил.

— Большой хирург — большой разрез, — изрёк Рустам и наискось вспорол брюшную стенку. Из раны вывалилась кишка с поперечными перетяжками. Очки у Максимки полезли на лоб, но возвращать их на место, не было времени: из раны фонтанчиком брызнула кровь, и он принялся перевязывать сосуды.

— Нашёл! — воскликнул Рустам и взмахнул скальпелем.

— Минуточку, — остановил его порыв Максимка, — я не всё перевязал... А вот теперь можно. Отсекайте!

В ту же минуту зажим с червеобразным отростком полетел в лоток...

Из операционной Рустам вышел героем. Его поздравил Шакуров, а следом Рахманов, Коринина, Валя и Зина. Фельдшеры подходили строевым шагом...

В чайнике-пасынке из нержавейки кипела вода. В термостате румянились сухарики. На донышках фаянсовых пиал танцевали лучи полуденного солнца. В сахарнице «под хрусталь» дремали брусочки пастилы. В пузатенькой колбочке, на дне которой издохла мандариновая корочка, ждал своей очереди неестественно золотистый медицинский спирт.

— Рустам Ибрагимович, как прошла операция? — спросила Зина. — Я так за вас волновалась, так волновалась!

— Расскажите, ведь в нашей санчасти ещё никто и никогда не оперировал, — попросила лаборантка Валя.

— В клинике я подобную операцию делал за двадцать две минуты, а тут провозился сорок. Помощник ничего толком не умеет, даже сосуды перевязывать! Всё делал сам... Будь моя власть, я ему крючки держать не доверил! — хвастался Рустам, наслаждаясь чайком со спиртиком и солёными сухариками…

Максимка, никем не оценённый и ничем не напоенный, дорисовывал на своих ящиках красные медицинские кресты. Затем, придя домой, воткнул в сеть паяльник и углубился в путаницу проводов «цветомузыки», которую собирал уже месяц. В восемь часов пришёл в гости Андрей Звонарёв, ветеринарный врач и радиолюбитель. Они засели за обсуждение конструкции цветового экрана, после окрашивали электрические лампочки цапонлаком. Удовлетворённые результатом, они напились чаю и расстались до следующей встречи.

16.

Учебный нарушитель, проинструктированный «до слёз», в восемь часов подошёл к конеферме, находящейся вблизи пограничной зоны.

— Товарищ, где можно водички испить? — обратился он к сидящему на корточках парню и озабоченно осматривающему конское копыто.

Парень поднялся, повернулся к просителю и заключил его в объятия.

— Борат, чёртушка, рад тебя видеть! Что ты тут делаешь?

— Ай, дорогой, я тут по делу. Коня лечу. Совсем больной конь. Но ты молодец! Очень вовремя приехал, иначе бы мы разминулись. Я к директору совхоза собирался. Слушай, Володя, поехали ко мне в гости, а? Шашлык кушать будем, горный чай пить будем, музыку слушать будем!

— Не могу, Борат. Я на службе...

— На какой службе, дорогой? Служба подождёт. Не обижай друга, Володя. Едем!

— Я — учебный нарушитель, меня будут искать...

— Ты нарушитель — я добровольный помощник пограничников. Забираю тебя для выяснения личности с последующей передачей коменданту участка, — расхохотался ветеринарный доктор. — Если бы ты знал, как мне повезло!

— Почему?

— Разве ты не знаешь? За задержание нарушителя пограничного режима полагается награда. За тебя я получу знак «Отличник погранвойск» или именные часы.

— Ну, если так, поехали...

Время в гостях пролетело незаметно. Про своё боевое задание Володя вспомнил только в сумерках и заволновался. Однако Борат успокоил, пообещав поутру доставить его «куда следует».

Слово своё он сдержал и в восемь часов утра привёз «нарушителя» в комендатуру. Перед комендантом участка был разыгран натуральный спектакль. Борат, сгущая краски и на ходу придумывая всяческие подробности, рассказал, как увидел у конефермы подозрительного субъекта, как следил и задержал. Володя помалкивал, искренне желая, чтобы его приятель непременно получил награду.

17.

В районе шла хлопкоуборочная кампания. На помощь колхозникам на поля вышли школьники и пограничники. В разгар страды на окраине хлопкового поля, где урожай собирали дети, прогремел взрыв и вспыхнул пожар.

Оперативный дежурный, передавший распоряжение начальника отряда, то ли сам не знал, что случилось, то ли просто не захотел говорить правду. Медикам он сообщил о пожаре в соседнем совхозе и просил сделать всё возможное, чтобы оказать помощь пострадавшим.

Место трагедии охранял наряд милиции, и доктора с медицинской сумкой на плече дальше кромки выжженного поля не пропустили. Он поинтересовался у блюстителя порядка, где находятся пострадавшие.

— Живых увезли в больницу, а остальные тут, — показал милицейский капитан на тела, накрытые брезентом. — Мальчишка, которого только что увезли на «скорой», говорил, что несколько детей убежали в кишлак. Ты, доктор, поезжай туда, может, кому-нибудь ещё требуется медицинская помощь…

У въезда в кишлак «санитарку» остановили ребятишки. Они окружили вышедшего из машины доктора и стали наперебой о чём-то кричать, прыгая и размахивая руками.

— Тихо! Всем тихо! — прервал их Ципля. — Говорите толком.

— Забыли! — крикнул черноголовый мальчишка с голубыми глазами.

Следом за ним закричали и запрыгали остальные. Времени на китайские церемонии не было. Ципля ловко ухватил голубоглазого предводителя за шиворот, вытащил из толпы и слегка встряхнул.

— Кого забыли? Говори толком!

— Его сестру, — голубоглазый указал на сопливого шкета.

— А остальные где?

— Всех увезли, дяденька пограничник, а её забыли!

— Дом показать можешь? — спросил Володя и после утвердительного кивка посадил голубоглазого атамана в кабину.

Нужный дом нашли скоро и, войдя во двор, увидели девочку-подростка. Её платьице из плотной полосатой ткани, разодранное во многих местах и оголявшее худенькие щиколотки, продолжало тлеть. Фельдшеры перевернули пострадавшую на спину и остолбенели: на ребёнка было страшно смотреть...

— Парни, она жива! — почему-то шёпотом сказал Ципля. — Саенко, вколи ей морфин, а ты, Захаров, обезболь кожу и накладывай мазевые повязки, а я займусь вливанием противошоковой жидкости.

Минут через десять фельдшер Саенко сообщил:

— Товарищ лейтенант, у девочки повысилось артериальное давление, а пульс перестал частить и наполняется!

— Кладите её на носилки и — в машину...

«Санитарка» мчится по шоссе. Радиатор рассекает горячий воздух, ноет резина колёс. Под брезентовым тентом автомобильного салона раскачиваются стеклянные флаконы с лекарствами, течёт по прозрачной трубке в вену ребёнка лечебная жидкость, под тоненькой смуглой кожей пульсирует сонная артерия.

— Как давление и пульс, Саенко?

— На прежних значениях, товарищ лейтенант!

— Следи! Измеряй каждую минуту...

— Как она с такими ожогами до дому добралась? — спросил Захаров. — От поля до кишлака, почитай, километра два будет. А она совсем дитя!

— По спидометру полтора, — вклинился водитель.

— Врачами подобные случаи хорошо изучены, — глубокомысленно изрёк Ципля. — У человека в состоянии аффекта, мобилизуются скрытые резервы организма, и он может многое, на что в повседневной обстановке совершенно не способен. Вот, скажем, на войне...

— Товарищ лейтенант, а дивчина-то глаза открыла! Видите, видите?

— Это благоприятный прогностический признак, — констатировал Володя.

— Значит, довезём? Значит, будет жить?..

18.

Южное лето постепенно умирало. Листва на деревьях набухла от излишка алкалоидов, лягушки перестали квакать, а их детки-головастики распрощались с тиной искусственных водоёмов и устремились на простор, сотнями погибая под колёсами автомобилей. Шустрые змеёныши, вылупившиеся из яиц, расползлись по пустыне. Глупые маленькие ёжики, пренебрегая опасностью, отправились на первую охоту за насекомыми. Офицерские жены солили, варили, засахаривали на зиму плоды и травы, а их мужья и рыцари готовились к строевому смотру. Рустам тоже готовился ― с помощью своего земляка каптенармуса.

О дате смотра известили заранее, но пока Рустам получал положенное офицеру вещевое довольствие, пока прикидывал, с какой стороны подступиться к «оборудованию» мундира и шинели, прошло недели две. До смотра оставались только суббота и воскресенье. Однако земляк заверил, что всё сделает в лучшем виде и не подвёл. Рустам оглядел своё отражение в метровом зеркале и остался доволен. Всё было идеально: сапоги начищены до блеска и заглажены в мелкую гармошку, бляха парадного ремня сияет, словно золотая, козырёк фуражки и тулья подтянуты, погоны обшиты белым кантом, а звёздочки отполированы.

«Не ишак кишлачный, а настоящий офицер! — подумал Рустам, отдавая честь своему зеркальному двойнику. — Таким и на людях показаться не стыдно!»

Капитан Рахманов, капитанша Коринина и лейтенант Михалёв, затянутые в парадные мундиры, давненько томились в кабинете майора Шакурова. Вскоре явился хозяин, заполнив грузным телом остававшееся пространство. Парадный, хорошо отглаженный китель очень удачно скрывал брюшко сорокалетнего майора, а два ряда медалей красноречиво подчёркивали его заслуги. Он снял фуражку, вытер платком идеально круглую лысину и обвёл взглядом стоящих навытяжку подчинённых. Алые щёки майора с мириадами проступающих сквозь кожу синих волосяных луковиц свидетельствовали, что он уже где-то слегка причастился и настроение у него приподнятое. Чуть погодя в дверном проёме возник лейтенант Гумеров, блистая опереточным мундиром.

— Мать твою! Где взял-то? — вопросил начальник довольного доктора.

— Сам старался, товарищ майор! — прищёлкнул каблуками Гумеров.

— Не напрягайся, лейтенант! Вольно! Иди переоденься в халат: будешь сегодня дежурным по санчасти. Понял?

— А строевой смотр, товарищ майор?

— Мы на тебя, клоун ты наш, уже насмотрелись!

Капитан Коринина противно хихикнула, а капитан Рахманов стал шумно сморкаться. Лейтенант Михалёв, покинувший кабинет следом за посрамлённым хирургом, объяснил ему на ходу, что в пограничных войсках гусарская форма не в почёте. «У нас даже демобилизованные в рантики-кантики и сапожки-гармошки не рядятся. Запомни, зелёная душа требует особого уважения к военной форме!»



Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 17
Количество комментариев: 0
Метки: Зелёная душа
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Повесть
Опубликовано: 06.10.2017




00



1 1