Чтобы связаться с «Докторфилиус», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Володька

Утренний обход в санчасти близился к завершению. Когда я осматривал последнего пациента, внезапно в палату ввалился насмерть перепуганный дневальный и, придерживая марлевую повязку на шее, прошепелявил:

— Там звонят и срочно вас к телефону просят!

— Что случилось?

— Не знаю…

Дойдя скорым шагом до тумбочки, на которой помещался телефонный аппарат полевого образца, я поднял уже молчащую трубку.

Пожурив дневального за нерасторопность, я всё же решил узнать, кого же дежурный телефонист пытался соединить с санчастью, а главное, зачем.

Старательно покрутив ручку индуктора и дождавшись ответа телефониста, спросил:

— «Флигель»?

— Отвечаю.

— Кто спрашивал санчасть?

— Вас разыскивает оперативный дежурный, — ответил телефонист. — Будете говорить?

— Соединяйте.

Полминуты спустя в наушнике раздался низкочастотный тон зуммера, а затем невидимый абонент, снявший трубку на другом конце провода, прорычал:

— Майор Кравцов у аппарата.

— Товарищ майор, врач санчасти…

— Доктор, где тебя черти носят? — прервал мой доклад оперативный.

— Товарищ майор, я проводил утренний обход…

— Вот что, доктор, утром на Рай-Даре погиб пограничник. Его тело в Союз отправили вертолётом, который через полчаса прибудет в аэропорт «Московский». Уяснил?

— Так точно!

— Начальник отряда полковник Давыдов приказал тебе встретить борт и подготовить погибшего к отправке на родину. Понял?

— Понял, товарищ майор…

…Володьку убило на рассвете. Никто не видел, как тупоконечная пуля, выпущенная из «бура», впилась ему в лоб, прошила насквозь голову и разметала тёмно-малиновое желе мозговой ткани по пологу палатки. Секунду или чуть больше он стоял, удерживая равновесие и пытаясь дотянуться слабеющей рукою до обезображенного лица. Кровь, хлынувшая из огромной раны на затылке, моментально обагрила белую ткань подворотничка, пропитала ворот гимнастёрки и горячим, дымящимся потоком устремилась между лопатками. В следующую секунду мёртвое Володькино тело рухнуло под ноги пограничников, выходивших следом за ним из палатки…

…Старшего сержанта Володьку подняли чуть свет. Выбравшись из спальника, он доплёлся до бочки и сунул голову под кран, из которого вытекала тощая струйка холодной воды. Подождав, пока намокнут волосы, и вода побежит по щекам, Володька намылил лицо, а потом энергичными движениями смыл едкую пену. Он утёрся вафельным полотенцем, натянул гимнастёрку и слегка, как положено пограничнику второго года службы, затянул поясной ремень. Вернувшись в палатку, Володька нахлобучил на голову каску, взял из пирамиды автомат, подсумок с магазинами и отправился в столовую, размещавшуюся в соседней палатке.

На первое, как всегда, подавали порцию макарон с тушёнкой, а на второе — арбуз, кому сколько захочется.

Разговоры за завтраком были те же, что и вчера, и позавчера. Сержантов волновало, когда демобилизация, когда привезут нормальную, то есть свежий, картофель, когда будут делить сало, присланное из дому старшине второй заставы…

Вкушали неспешно, основательно разжёвывая и глотая варёные трубочки макарон, заедая плотным чёрным хлебом, выпеченным из муки невообразимого сорта, с удовольствием разминали на зубах кусочки свиной тушёнки, а потом образовавшееся в желудке месиво сдабривали сгущённым молоком. Одни, вскрыв банку, выливали молоко в тёплую, совершенно безвкусную воду, добываемую из высокогорного снега, а другие, проткнув штык-ножом две параллельные дырочки в крышке, высасывали содержимое.

До всей этой афганской катавасии Володька служил на линейной заставе в Энском пограничном отряде, на той, которая имени Героя Советского Союза Леонида Кравченко. Всё было «тип-топ». Уже через месяц после окончания школы сержантского состава он получил знак «Старший пограничного наряда», ещё через пару месяцев звание — сержанта, а к концу первого года службы, за бдительность, — знак «Отличник Погранвойск».

Дома его ждала невеста Катюха. Она писала ему длинные письма, а Володька, писать ленившийся, высылал ей фотографии, на которых его персона находилась то рядом с бюстом Леонида Кравченко, то около знамени части, то на линейке государственной границы у пограничного знака.

На втором году он стал отличником боевой и политической подготовки и кандидатом в члены КПСС. В общем, у Володьки все было «чики-чики». Ещё совсем немного ― и домой, в Киев. А там — мать с сестрёнкой, любимая Катюха и свадьба… Расписано всё как по нотам!

Вечерами, после «приказа», Володька доставал свой дембельский альбом, обшитый зелёным бархатом, выменянный у знакомого колхозника на яловые сапоги, и рассматривал фотографии своей пограничной молодости. Вот он ещё совсем неумелый курсант сержантской школы в панаме и с автоматом. Вот в зелёной фуражке с лычками младшего сержанта позирует у развалин Хевиабада. Вот в оружейной комнате, уже сержант, выдаёт автоматы, боеприпасы и ФАСы пограничному наряду. Вот в кабине «шестьдесят шестого» собирается выезжать на соседнюю заставу. Вот в дозоре на контрольно-следовой полосе, на «линейке», у пограничного знака.

Всё было отснято, всё зафиксировано. В альбоме оставалось место только для нескольких дембельских фотографий…

В первый летний день восьмидесятого года Володьку затребовали в пограничный отряд. Вроде бы ничего неожиданного, так и раньше бывало: кандидат в члены КПСС, комсорг именной заставы — вызвали на собеседование, дело обычное.

Старший лейтенант Ильин, помощник начальника политотдела отряда по комсомольской работе, как водится, расспросил Володьку о службе, о проблемах на заставе, перелистал протоколы собраний и как бы вскользь сказал:

— Товарищ сержант, политотдел отряда рекомендует направить вас в командировку для выполнения задания нашей партии и правительства. Мы вас не торопим с ответом, но сами понимаете…

— Я согласен, товарищ старший лейтенант!

— Вот и лады, сержант. Желаю успеха…

…Володька почти нехотя дожевал кусок тушёнки с хлебом, прополоскал рот жиденьким слегка тёплым чаем, откусил уже надоевшую розовую мякоть арбуза, подержал её во рту и выплюнул в чашку. Встав из-за стола, он расправил под ремнём складки гимнастёрки, сказал повару традиционное «спасибо» и направился к выходу…

Выстрела никто не слышал. Володька упал навзничь и ударился о каменный пол палатки головой, уже разбитой душманской пулей. Кровь моментально растеклась по сторонам, заполнила неровности и трещины между камнями, а потом струйками побежала в разные стороны…

Пока искали и тащили в палатку-столовую полусонного, до предела перепуганного фельдшера, Володька умер. Его положили на носилки, накрыли с головой куском брезента и отнесли за палатку в тень. Дежурный офицер связался с отрядом, доложил о гибели старшего сержанта и затребовал вертолёт для отправки трупа в Союз…

…Короткая стрелка моих наручных часов, ползущая по циферблату с черепашьей скоростью, вдруг заспешила, неумолимо приближаясь к цифре двенадцать.

«Куда, ты, дурища, скачешь? Нам ведь не за раненым — за убитым ехать! Зачем же торопишь-то?» — разозлился я на старенькую «Победу».

Скинув халат на стол, снял вначале одну, а затем другую тапочку и, согнувшись в три погибели, извлёк из-под кушетки сапоги. Взгромоздившись на плетёное кресло, натянул вначале правый сапог. От непомерного для доктора усилия на лбу выступила испарина, и я непроизвольно глянул в окно, за которым находился термометр. Вишнёвая жидкость, заключённая в стеклянную трубочку, перевалила за отметку 38! «Это утром-то, — подумал я, — сколько же будет днём? За сорок? Что я стану делать с телом убитого, где схороню от жары, покуда разрешатся все организационные проблемы?»

Не помню, как я натянул левый сапог, как нахлобучил фуражку и вышел из санчасти…

На выезде из автопарка, сразу за воротами контрольно-технического пункта, стоял ЗИЛ, а около левой дверцы кабины, переминаясь с ноги на ногу, курил здоровенный младший сержант и поглядывал в мою сторону. Он быстро затягивался, выпускал тоненькую струйку табачного дыма уголком рта и снова затягивался. Под его недобрым взглядом мне вдруг захотелось стать невидимкой или провалиться сквозь песок. Парень явно нервничал. Его, вероятно, раздражала то ли моя неспешная походка, то ли большая медицинская сумка, которую я тащил на левом плече.

То, что эта машина предназначается для поездки за убитым, у меня сомнений не было. «Но почему же за рулём старший водитель?» — подумал я, забираясь в кабину ЗИЛа. Ответ напрашивался сам собой: он и погибший — земляки…

…Грузовик уже стоял у начала взлётной полосы, а пара вертолётов, напоминающих издали больших мух, только успела перевалить через горный хребет. Пока мухи-вертолёты проплывали над долиной Пянджа и, снижаясь, заходили на посадку, младший сержант совершенно расклеился: его накачанные плечи опали, а непокрытая голова склонилась на левое плечо. Парень курил одну за другой сигареты, туша окурки слюной и растирая «бычки» каблуком сапога. Глядя на него, я почувствовал, как защемило сердце и стали трястись поджилки…

…Погибшего сопровождали два пограничника, одетые в пятнистые куртки и брюки. Они, никому не доверяя, перенесли носилки с телом своего товарища в кузов грузовика. Следом за ними забрался младший сержант-водитель ЗИЛа и, встав на колени в изголовье носилок, отвернул край брезента. Какое-то время он вглядывался в лицо убитого, а затем, наклонившись, поцеловал в лоб. Спустя несколько секунд он распрямил спину и начал мотать опущенной головой в разные стороны. По щекам парня текли слёзы. Стыдясь своей слабости, он закрыл глаза и щёки широкими ладонями, а пальцами с черными полосками под ногтями судорожно вцепился в свой чубчик сметанного цвета…

Наконец грузовик на черепашьей скорости выехал с лётного поля и остановился у въезда в посёлок.

Младший сержант повернулся ко мне и спросил:

— Куда дальше?

— Поехали в районную больницу. Там есть морг…

В районной больнице действительно был морг — старое приземистое кирпичное здание с позеленевшими от времени стенами и широкими дверями, которые не закрывались даже на щеколду. Пока снимали с машины труп и укладывали на широкий прозекторский стол с мраморной столешницей, около «анатомички» собралась толпа любопытствующих и намеревающихся зайти внутрь, чтобы посмотреть на убитого. Оставить погибшего без присмотра я не мог и распорядился подпереть дверь скорбного пристанища мёртвых бортом автомобиля.

Сопровождающие бойцы остались охранять морг, а я отправился на поиски судебно-медицинского эксперта.

В главном корпусе районной больницы мне повстречался знакомый хирург, и я узнал, что судебно-медицинская лаборатория находится в Кулябе, но в воскресенье там никого не бывает.

Как же быть? На улице-то чуть-чуть прохладнее, чем в парной! Что же мне предпринять для сохранности трупа от неминуемого разложения? С этой удручающей мыслью я вышел из вестибюля больницы и по дорожке, окаймлённой экзотической зеленью и благоухающими цветами, направился к моргу. Пока шёл, решил: пойду в пограничный отряд и посоветуюсь со сведущими людьми.

Савелий — так, оказывается, звали водителя «катафалка» — повёл меня в отряд коротким путём меж высоких дувалов, из-за которых доносились лай собак, овечье блеяние, гортанные крики женщин и монотонная таджикская музыка. Миновав мостик с ажурными металлическими перилами, соединяющий берега широкого арыка, и пройдя вдоль стеклянного фасада чайханы, мы наконец-то вышли к тыловому КПП отряда — калитке, сварганенной из листового железа и окрашенной в тёмно-зелёный цвет.

Часовой, удостоверившись в нашем «пограничном» происхождении, впустил нас на территорию. Из лабиринта дувалов, нещадно прокалённых полуденным солнцем, мы очутились в земном раю. От высоких деревьев и широколиственных кустарников на дорожке лежала густая тень, а вода, струившаяся по арыку, источала живительную прохладу. Не удержавшись, мы ополоснули потные лица и горячие ладони в прозрачной воде и сели передохнуть на каменную скамейку.

Обсохнув и отдохнув, я попрощался с Савелием и отправился на поиски начальника тыла.

Три позолоченные звёздочки на моих погонах и выцветшая под таджикским солнцем пограничная фуражка производили должное впечатление только на «зелёных», недавно прибывших в отряд прапорщиков и лейтенантов. Капитаны и майоры, явно из командировочных, обутые в начищенные до зеркального блеска сапоги, не замечали старшего лейтенанта с медицинскими эмблемами на погонах и пухлой сумкой с красным крестом, перекинутой через левое плечо. Все они были какие-то озабоченные, куда-то спешащие, поэтому спрашивать у них о месте нахождения начальника тыла казалось мне совершенно пустым занятием. Наконец знакомый капитан из строевого отделения сообщил, что подполковника Каримова он недавно встретил подле бани. Увы, но к моему приходу там уже никого не было, а на входных дверях висел амбарный замок.

Изрядно поплутав по закоулкам хозяйственной зоны, я обнаружил Каримова возле длинного складского помещения, где он у красного щита с вёдрами, баграми и топорами отчитывал стоящего навытяжку прапорщика, облачённого в выцветшую рубашку военного образца, видавшие виды «параллельные» брюки и разбитые армейские туфли. Чтобы не попасть под горячую руку подполковника, я решил переждать «воспитательный момент» за сарайчиком.

Вскоре командирский голос смолк. Используя образовавшееся затишье, я покинул дощатое укрытие и направился к Каримову.

Не доходя нескольких шагов до грозного начальника и приложив правую руку к фуражке, обратился:

— Товарищ подполковник, с той стороны привезли убитого. Он сейчас в морге районной больницы, а там очень жарко. Нужен лёд.

— Лёд? Доктор, да где его взять-то? В нашем посёлке холодильника ведь нет, — сказал врастяжку, словно пропел, Каримов.

— Тогда нужно послать машину за льдом в Пархар или Куляб…

— Доктор, ты что, с луны свалился? Нужно же разрешение на выезд из отряда. Сегодня воскресение! Понимать надо!

Я продолжал гнуть свою линию.

— Товарищ подполковник, нужен лёд и гроб. Убитый с Украины, пока ещё довезут до дому…

— Лады, доктор, идём в штаб. Что-нибудь придумаем…

В штабе все проблемы решились достаточно просто: машина ушла в Куляб за льдом, в ремонтно-технической мастерской начали стругать доски для гроба и паять из цинковых листов ящик, а в каптёрке вещевого склада оборудовать парадную форму одежды. Судебно-медицинского эксперта разыскали через дежурного по районному отделению милиции, и упросил приехать в отряд рано утром в понедельник.

Часа через два тело погибшего было обложено брусками дымящегося льда, а у морга выставлена охрана из бойцов комендантской роты…

…Уже лёжа в постели, я вспомнил, что завтра предстоит вскрытие трупа, а затем нужно будет одевать убитого в чистое бельё и парадную форму, но как это правильно сделать, не мог вспомнить. Ночью снилась всякая ерунда: трупы в «анатомичке», профессор Шварёва, принимающая экзамен по гистологии, злющая Баба Лошадь, преподаватель патологической анатомии, с удовольствием выводящая в журнале жирную двойку, гробы, кладбищенские кресты…

Поутру, увидев в зеркале своё осунувшееся лицо, мне нестерпимо захотелось всплакнуть. Я вышел на крыльцо, сел на ступеньку и почему-то вместо традиционного «Космоса» закурил «Памир». Сырьё и технология выработки этих сигарет составляли для меня военную тайну. Вероятно, в них для крепости добавлялось отравляющее вещество нервнопаралитического действия. Немудрено, что после второй затяжки из моих глаз полились слёзы, а бронхи наполнились жидким секретом. Оставалось дождаться судорог и замертво свалиться с крыльца. Но именно в эту минуту ко мне подошла бабушка Маруся, и опыт с отравлением пришлось отложить до следующего раза.

— Чего с тобой, мил человек? — спросила моя пациентка, приходившая по утрам в санчасть на внутривенное вливание «сердешного». Так она окрестила новомодное лекарство — кокарбоксилазу.

— Мария Ивановна, вчера убили пограничника. Сейчас нужно ехать на вскрытие, а потом готовить тело к отправке на родину.

Бабушка Маруся поправила на голове белый в чёрный горошек платок, прошептала тонкими губами, как мне показалось, молитву и, заглянув мне в глаза, заговорила вслух:

— Ты шибко не серчай, касатик, обряжу я убиенного. Сейчас вот приберусь в казённой приезжей. Опосля соберу в дому, что надо к обряду и приду сюда.

— Спасибо, Мария Ивановна, спасибо…

Готовый к выезду санитарный автомобиль уже минут пятнадцать стоял возле крыльца санчасти. Бабушка Маруся в чёрном платке, покрывающем голову, сидела в кабине, держа на коленях взятые из дома обрядные принадлежности, завёрнутые в чёрную ткань, и терпеливо дожидалась отъезда. Я же с нетерпением дожидался фельдшера, посланного на вещевой склад. Наконец Юра Подгубный забрался в кабину, положил на сиденье одежду для убитого, завёрнутую в новую простыню, и захлопнул дверцу.

— Поехали, — скомандовал я.

Судебно-медицинский эксперт, сутулый, с большими залысинами, деловито осмотрел труп, пожал плечами и сказал:

— Ранение в голову, несовместимое с жизнью. Вскрытие не требуется.

Он уселся на табурет, открыл замки потрёпанного портфеля, достал бланк свидетельства о смерти с загодя оттиснутой лиловой печатью, раскрыл военный билет погибшего и начал неторопливо заполнять многочисленные графы. Я заглянул через плечо эксперта и прочёл ещё не успевшие высохнуть строчки: «Гражданин Петренко Владимир Степанович родился 23 июля 1960 года; место рождения — город Киев; место смерти — посёлок Московский; причина смерти — острая сердечнососудистая недостаточность...»

— Почему — сердечнососудистая? Он же убит! — возмутился я.

— Так положено, молодой человек. И отойдите, не морочьте мне голову. Лучше займитесь головой потерпевшего.

…Рана во лбу, куда ударила Володьку душманская пуля, была не больше спичечной головки и не требовала специальной обработки. Зато выходное отверстие размером с металлический рубль выглядело ужасно. Пришлось долго удалять сгустки крови, кусочки мозговой ткани и кости, туго тампонировать салфетками гигантскую полость и сшивать мягкие ткани. Занятие было неприятное. От волнения и жары по моему лицу и шее стекали ручьи пота, мешающие спокойно работать. Наконец, наложив последний шов и крепко завязав шёлковую нить, я отправился мыть руки и лицо.

Тем временем бабушка Маруся прошептала какую-то молитву, несколько раз перекрестилась, достала из своего узелка брусок жёлтого мыла, большую губку и начала обмывать покойника. Губка, пропитанная душистой мыльной пеной, медленно скользила по лицу, груди, рукам. Юра поливал водой только что отмытые участки кожи и вытирал их насухо полотенцем.

Мёртвое Володькино тело одели в парадную форму и расчесали волосы. Бабушка Маруся поставила в изголовье небольшую икону, зажгла свечу, вложила её в Володькины руки и начала, как и прежде, беззвучно молиться…

Во второй половине дня груз двести отправили на родину.

Зимой восемьдесят четвёртого меня направили на учёбу в Киев. За три месяца я успел изучить болезни органов пищеварения и познакомиться со всеми достопримечательностями древнерусской столицы, побывать во всех городских и кладбищенских церквах.

В один из воскресных дней, совершая очередную экскурсию по городу, я зашёл на небольшое, ещё не обустроенное кладбище. Слева от входа моё внимание привлекли одинаковые надгробия, расположенные ровными рядами вдоль аллейки из низкорослых деревьев. На чёрных и крапчатых мраморных камнях были выгравированы портреты воинов в пилотках или фуражках, со звёздочками или лычками на погонах.

Портрет на одном из надгробных камней мне показался знакомым. Я подошёл ближе и прочёл краткую эпитафию:

Старший сержант
Петренко Владимир Степанович
родился 23 июля 1960 г. — погиб 17 августа 1980 г.

© Завирохин В.А., 2003
© Издательский дом «Граница», 2003
ISBN 5-86436-329-4


Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 20
Количество комментариев: 0
Метки: Володька, рассказ о пограничнике
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Рассказ
Опубликовано: 02.10.2017




00



1 1