Чтобы связаться с «Николай Боровко», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

МНОГО ЛГУТ ПОЭТЫ


«Свежим ветром» в сторону завинчивания

(Д.Быков«Господа, всё сначала»/ «Новая газ.», 2 июня 2017)



То, что поэты много лгут, заметил ещё Гесиод. Есть об этом у Платона в «Государстве», у Ницше; апри Толстом и Бунине лучше было эту тему не трогать, чтобы лишний раз их не расстраивать. Вполне земной, очень основательный (даром, что – примерный католик, а может быть, - именно потому, что примерный католик) Г.К.Честертон писал в своей «Автобиографии»: «Странно сопоставлять мир, который видит стихотворец, с миром, в котором он живёт» (возможно, самым близким и свежим для него примером служили ирландец Йейтс, которого Честертон высоко ценил как поэта, и Н.Гумилёв, с которым Честертон пообщался в июне 1917 года, одержимые безумной применительно к современным условиям идеей поэтократии. Впрочем, под впечатлением ирландского восстания 1916 года и русской революции 1917 года, которую Честертон тоже наблюдал вблизи, в обоих случаях энергично поддержанных Германией - противником и Британии, и России, Честертон чрезвычайно критически отзывается о русских и ирландцах в целом. Он относится к Гумилёву – «типичному русскому»по его мнению – так же, как многиеиз влиятельных его современников – англичан привыкли относиться к ирландцам, тоже «начисто лишённым здравого смысла». Родство кельтской и русской душ – совсем не иллюзия).

Платон вообще считал, что в идеальном государстве не должно быть поэтов.

*

Калиостро (водноимённой повести А.Толстого) следующим образом отговаривал Алексея Федяшева от его идеи оживить портрет княгини Прасковьи Тулуповой, в который Федяшев так влюбился: «Материализация чувственных идей – одна из труднейших и опаснейших задач нашей науки … Во время материализации часто обнаруживаются роковые недочёты той идеи, которая материализуется, а иногда и её совершенная непригодность к жизни». Вот и мы, материализовавсто лет зазад свою национальную мечту, до сих пор не можем расхлебать результаты этой материализации (А.И.Солженицын «Размышления над русской революцией», «Красное колесо»). Вторым изданием повесть А.Толстого была опубликована во Владивостоке в том же 1922 году, что и первое, под саркастическим названием «Счастье любви». В дальнейшем название стало нейтральным- «Граф Калиостро».

*

Д.Быков представляет это своё сочинение как«несколько формулировок» к «разработке политической платформы оппозиции». Он предлагает то, «чего ещё не было» как «глоток свежего ветра»:«концепцию русского модерна»- «единственную альтернативу сегодняшнему гниению». Он констатирует «колоссальное падение по всем параметрам», начиная с 1985 года,«падение, в которое мы вовлекли за собой весь мир» (многие ли согласятся с тем, что мы эти 32 года только падали, и, мало того, - что следом за нами все 32 года падал и весь остальной мир?) «Стоило напечатать Гумилёва – и сорвало всю резьбу, грубо говоря, метафорой российских реформ оказался эксперимент на Чернобыльской АЭС, когда вместо благих перемен получили катастрофу планетарного масштаба». Вот он и предлагает вернуться в то, «докатастрофическое состояние», в 1985 год и начать «всё сначала» - статья так и названа.

Но «метафору российских реформ» следовало бы поискать где-нибудь в другом месте. Сборник Гумилёва подписан к печати в издательстве «Мерани» в Тбилиси через 27 месяцев после Чернобыля, да и «Архипелаг ГУЛАГ» «Новый мир» публиковал миллионным тиражом в том же 1988 году. Чернобыль никоим образом не связан ни с реформами в целом, ни с гласностью, в частности. Конструкция реактора была неудачной, в том числе- и в отношении безопасности, от неё очень скоро отказались. Неудачным было и решение подчинить АЭС гидроэнергетикам, недостаточно знакомым с рисками в эксплуатации реакторов (да ещё и республиканским властям, требующим наращивания мощностей любой ценой). Так что это – обычное для научных и околонаучных текстов Д.Быкова манипулирование фактами, вплоть до самой их очерёдности, не говоря уже о причинно-следственных связях.

Свой призыв вернуться в ситуацию 1985 года Д.Быков обосновывает следующим образом: «Советский Союз был разным на разных этапах своего существования, в 1986 году он далеко не сводился к отсутствию колбасы, железному занавесу (уже весьма щелястому) и поддержке международного терроризма» (это – один из распространённых приёмов облапошивания: Д.Быков прямо не говорит, что во всём остальном были одни лишь головокружительные успехи, ему достаточно, если какая-то часть читателей именно так воспримет эту хитрую его конструкцию).«Сегодня против этих грубых упрощений и ложных отождествлений аккуратно начинают возражать – назовём статью Марка Амусина».Опять демагогический приём: Д.Быков прямо не утверждает, что за его концепцией стоит некая плеяда авторитетных единомышленников, и М.Амусин – типичный представитель этой плеяды; Д.Быкову достаточно того, чтобы читатели, не заглядывавшие в этот номер журнала «Нева» (2017, № 4), именно таким образом восприняли его высказывание. Всё совсем не так. М.Амусин прямо говорит: «В 70-е годы был не только утрачен импульс авангардного научно-технического развития, но и обозначилась явная социальная стагнация, разочарование, цинизм среди самых широких слоёв населения» (мы знаем, Высоцкий пел тогда именно об этом: «Нет, ребята, всё не так!»

Как ни противно разбираться во всяких подобных подтасовках и манипуляциях Д.Быкова, придётся копаться в них и дальше, на слишком серьёзноеон замахивается.М.Амусин продолжает: «Результат известен. Действительность эта в один прекрасный день рухнула как карточный домик». М.Амусин прямо называет виновных – «советских и партийных функционеров сих ограниченностью, недальновидностью, неспособностью понять тренды времени и попросту со страхом утратить монополию на власть». Внешне эта тенденция выглядела как «гонка на лафетах» («История России. Век XX»., Т. 2. 1939 – 2007. Под ред. А.Б.Зубова. М., АСТРЕЛЬ, АСТ, 2009, с. 510): вереница торжественных похорон – М.А.Суслова (февраль1982; хоть он и не был генсеком, но более 30 лет руководил важнейшим и исторически, и для нашего обсуждения сектором – идеологией), Л.И.Брежнева (ноябрь 1982), Ю.В.Андропова (1984), К.У.Черненко (1985). В промежутке между Андроповым и Черненко похоронили торжественно ещё одного влиятельного старца - министра обороны маршала Д.Ф.Устинова. В сущности, в десятилетие 1975 – 1985 годов страной управляли ограниченно-дееспособные, полуживые люди.

М.Амусин обходит стороной ряд важнейших проблем, с которыми сталкивались эти генсеки. То, что «победное шествие социализма по планете» оказалось совсем не таким необратимым, каким его считали вчера. С вершины своего могущества, овладев уже третью человеческого и военного потенциала мира, «социализм»начал тогда уже очень заметно отступать, ощутимо грозя совсем скорым обрушением. По всем швам трещали (начиная, хотя бы с 1980 года, с Польши) и Варшавский договор, и СЭВ (при том, что Катынь 1940 года, Восточная Германия 1953 года, Будапешт 1956 года и Прага 1968 года оставались незаживающими, очень чувствительно напоминающими о себе ранами). К 1985 году уже шестой год бушевала кровопролитная и безнадёжная по своим результатам война в Афганистане. Всего она унесла 15 тысяч жизней советских военнослужащих (к началу 1985 года, получается, - уже тысяч 7 – 8, а 1984 год был особенно тяжёлым – больше 2200 погибших; и это не считая громадного числа раненых и калек). А были ещё острые конфликты в Анголе и Мозамбике, там воевали, в основном, кубинцы.

Советские руководители с проектом «торжества социализма» во всём мире оказались к этому времени в положении Паниковского, осознавшего, что похищенная у Корейко гиря – никакая не золотая, а обычная – чугунная. Всё что остаётся в такой ситуации – бессмысленно бормотать: «Пилите, Шура, пилите!»

Угрожающим, если не совсем катастрофическим было к этому времени положение в промышленности и сельском хозяйстве. Научно-техническое развитие было во многих отраслях совсем не таким авангардным, как в ракетостроении и в ядерных средствах поражения. Практически безнадёжным было отставание в производительности труда, а соответственно в заработной плате и в уровне жизни работников. Труднопреодолимое отставание в электронике, вычислительной технике, кибернетике, генетике было результатом преступного вмешательства партийного руководства в развитие этих отраслей знания. Сельское хозяйство так и не восстановилось после разрушения его в 1921 – 1922 годах и на рубеже 20-х – 30-х годов. Россия – главный экспортёр зерна в 1913 году теперь ввозила до трети потребляемого зерна. Это, в свою очередь, мешало восстановлению производства мяса. Дефицитны были чуть ли не все товары массового потребления. Неудовлетворённый спрос в значительной мере удовлетворялся подпольным производством и чёрным рынком, как с ними ни боролись власти; различными формами импорта.

При острой нехватке подвижного состава и перегрузке железных дорог по стране путешествовали тысячи пустых грузовых вагонов, которыми соответствующие предприятия отчитывались в выполнении плановых заданий: на определённых станциях находились специальные люди, которые срывали пломбы с указанных им вагонов (после того, как пломба сорвана, за содержимое отвечает железная дорога, а с неё – какой спрос!) Начальники таких предприятий получали солидные премии за выполнение планового задания. Кого-то ловили на этих проделках, снимали, наказывали, но искоренить это зло не было никакой возможности. Это – только малая (просто – очень уж наглядная)часть пороков реальной плановой системы.

С вредным влиянием «враждебнойидеологии» боролись всеми доступными средствами: психушками (П.Григоренко и др.), ссылками (А.Сахаров и др.), лагерями, лишением средств к существованию, высылкой за рубеж: «на безвозмездной основе» (как А.Солженицына) или – в порядке обмена на какого-нибудь хмыря (случай В.Буковского). Глушилками старательно подавляли «вражеские голоса».

М.Амусин не только не поддерживает («авансом») идеи Д.Быкова (на что Д.Быков косвенно намекает), но в добавление к упомянутому выше наносит просто смертельный удар по основномутезису Д.Быкова: «В 60-е годы в стране сложилась особая констелляция, благоприятная для социально-культурного прорыва. Несмотря на множество дефектов, огрехов, неувязок “проекта”, несмотря на огромные неоправданные жертвы, принесённые обществом совсем недавно, многие полагали, что эти жертвы были не напрасны, что жизнь меняется к лучшему, а ориентирами изменений служат справедливость, равенство, солидарность. Они знали, что достаток и комфорт в странах Запада намного выше, чем в их стране, но находили основания для “собственной гордости” как в государственных достижениях, так и в чувстве солидарности и исторической правды. И этот редкостный шанс рывка в будущее на порыве попутного ветра был бездарно, позорно упущен» … Можно сказать «обобщённо и недифференцированно»: … «в итоге инерционные начала человеческой природы, греховной и ущербной, оказались сильнее обновленческих тенденций, ростков лучшего и высшего» … «Продуктивнее вглядеться в конкретные процессы, протекавшие и сталкивавшиеся в советском обществе». … «Степень заскорузлости, догматизма, сервилизма, интеллектуальной ограниченности, невежества советских чиновников, управлявших всеми сферами жизни, трудно преувеличить» … «К концу сталинского периода и после него система стала быстро костенеть, проникаться склерозом» … «Проваливались все попытки реформ в экономике и общественной жизни» … «Всё больше расширялась пропасть между словами, лозунгами и реальным положением вещей, что вызывало раздражение и недовольство людей, взращивало недоверие к власти, равнодушие, лицемерие» … «Большой эффект произвела бы реализация принципов открытости и “гласности” на 20 лет раньше, чем это сделал Горбачёв». То есть, возвращаться по призыву Д.Быкова в 1985 год – это возвращаться в «никуда». Для проекта «русского Модерна», о котором так печётся Д.Быков, в 1985 году уже не было никакой базы (если она, хоть какая-то, и имеласьв 60-х).

Развёрнутым обоснованием этого «манифеста» Д.Быкова может служить глава«Советская и постсоветская массовая литература» из его книги «Советская литература. Расширенный курс». М., ПРОЗАиК, 2015. В советское время для массового читателя писали В.Пикуль, Ю.Семёнов, А.Иванов. «У тогдашнего и нынешнего “массолита” принципиально разные задачи. Тот ставил себе целью в популярной форме внушить некие идеи, образовать, развить, то есть со всем советским проектом был устремлён все-таки ввысь, к образу нового человека, к усовершенствованной модели, прочь от имманентностей и данностей. Нынешний ставит себе целью опустить, опередить в падении, окончательно низвести к планктону. Тогдашний – цивилизаторский и в некотором смысле просветительский: нынешний ориентирован на предельную деградацию масс, чтобы они и не отваживались даже задуматься об изменении такого положения вещей».

Именно тут Д.Быков коренным образом расходится с М.Амусиным и со здравым смыслом в целом. По мере того, как становилась всё очевиднее невозможность имеющимися средствами, в имеющейся ситуации реализовать социалистический проект в сколько-нибудь пристойном виде, не только в Африке, но и в самом СССР, тогдашний массолит становился тоже сбивающей с толку ложью, средством усыпления, «чтобы не отваживались задуматься». Безудержная идеализация, сакрализация «советского проекта» - та самая «чувственная идея» Д.Быкова(в упомянутой формулировке Калиостро), материализация которой уже привела кнеисчислимым бедствиям. Формально советский проект основывался на учении Маркса, но как раз Маркс настаивал на том, чтобы об устройстве общества судили не по словам, а по конкретным признакам: кому принадлежат средства производства, как распределяются прибыли, какова степень эксплуатации.

М.Амусин совершенно справедливо говорит, что коренные реформы следовало начинать еще в 60-х годах. Сам же Д.Быков пишет о чём-то подобном: «Тактика оттягивания катастрофы в надежде, что рассосётся, всегда приносит свои плоды, и плоды эти всегда горькие». Но Д.Быков почему-то считает, что это относится только к сегодняшнему «оттягиванию катастрофы», но не к 80-м годам!Раз уж пожертвовал стилем – дважды повторил «всегда», - так пусть и будетВСЕГДА!

Д.Быков явно пребывает и действует в строго зашоренном состоянии. Он старательно оберегает и себя, и своих читателей от любых сомнений в непогрешимости советского проекта.

А ведь дорогу к окончательному торжеству этого проекта (торжеству – в представлении Д.Быкова) расчищали, в том числе, и бульдозеры, утюжившие выставку авангардистов. Такая вот упоительная свобода «русского модерна»!

Говоря о той же «советской литературе», многих читателей, возможно, интересовало бы, в первую очередь, что читали, чем увлекались, скажем, в 20-х -30-х годах. Но от Д.Быкова они не получат ответа на этот вопрос. Он не упоминает А.Г.Малышкина, Артёма Весёлого, А.С.Серафимовича, К.А.Тренёва , А.С.Неверова, Б.Ясенского, Б.Пильняка (с его «Красным деревом»!) Что уж говорить о прозе О.Мандельштама (плюс к его стихам, конечно), об А.Белом, от которого Д.Быков с таким отвращением отмахивается. Особо упомяну И.Зданевича, к сочинениям которого имели доступ очень немногие: уж слишком ошеломительна его исторически безупречная справка («Философия футуриста») - о замысле 1921 года: под прикрытием поставок оружия Ататюрку вооружить галлиполийцев, их силами захватить Стамбул, и переименовать его в Ленинград (в 1921 году)!

У Д.Быкова практически всегда уверенность и напор явно преобладают над обоснованностью и доказательностью высказываний.

*

Отдельного разговора требует М.Шолохов в связи с особой позицией, занимаемой им в советской литературе. Д.Быков («Советская литература»: «Краткий курс», 2012; «Расширенный курс», 2015) мельком касается непростой проблемы «Тихого Дона», его автора и совершенно неоправданно, легкомысленно от неё отмахивается, сводит всё к спору «патриотов с инородцами». Говорит, что этот спор ему не интересен (а получается, что неинтересна и сама эта тема в целом), но далее уверенно называет автором романа именно Шолохова. Видимо, Д.Быкову не известно, что в 2009 году эту тему достаточно обстоятельно рассмотрел Б.Сарнов (Сталин и Шолохов/ Б.Сарнов. Сталин и писатели, кн. 3, М., ЭКСМО, 2009, с. 5 – 276).

Прежде чем перейти к самому тексту Б.Сарнова, напомню о важном аргументе И.Н. Медведевой-Томашевской (1974: Загадки и тайны “Тихого Дона”». Самара, PSПРЕСС, 1996, с. 49, 55). Автор романа явно смотрит на «иногородних» глазами казаков. Шолохов не казак, а именно иногородний. Не только вполне осознать необходимость именно такого угла зрения, но ещё и искусственно его выдержать на всём протяжении романа (в продолжении всех 14 лет «работы» над ним) было бы не по силам даже очень одарённому писателю, не говоря уже о явном середняке Шолохове.

Обратимся теперь к тексту Б.Сарнова (с. 49): Сталин «безусловно знал, что Шолохов не был автором “Тихого Дона”. Во всяком случае, версию эту он (для себя) не отбросил как ложную, клеветническую» и… дал понять = «это ОН будет решать считать ли Шолохова истинным автором». Из подробностей этой, увлекательной истории упомяну две. Зеев Бар-Селла («Литературныйкотлован. Проект “Писатель Шолохов”». М., 2005, с. 119; Сарнов, с. 104, 105) расшифровал великолепное и загадочное отступление о «Смертном кургане» и беркуте (В.Васильев/ М.А.Шолохов. СС в 9 тт., т.5, с. 374: «Редкое в мировой литературе по художественной силе письма изображение жизни в природе») в начале XXXIII главы первой книги «Поднятой целины» (!!) как восторженный гимн Лавру Корнилову, благодарная дань его памяти. У самого Шолохова не могло появиться ни замысла такого, ни такого прекрасного текста. А вот фрагменты из той же «Поднятой целины» (!!), которые Сарнов (с. 109, 111) считает написанными самим Шолоховым, казённые, отражающие его опыт работы в Вешенском райкоме и не отличимые по стилю от его же писем Сталину. Письма всякого писателя много говорят об авторе, о масштабах его личности, о его культурном потенциале, о его даровании. Канцелярский язык шолоховских писем, его канцелярское же упоение безудержным избыточным многословием (приходится посочувствовать Сталину, которому приходилось читать такие, бездарно написанные письма)выдают его с головой.

Вернёмся к тексту Д.Быкова («Расш. курс., с. 181): «Разворачивается вся эта история на крошечном пространстве, населённом какой-нибудь сотней тысяч человек». Область войска Донского занимала территорию в 144 тыс. кв.км (это заметно больше территории Болгарии или Греции), кроме того, значительная часть сражений времён Гражданской войны, в которых участвовали донские казаки, происходили далеко за пределами этой области: «белые» казаки в 1919 году осаждали Царицын, брали Новохопёрск, вторгались в пределы других смежных территорий, «красные» казаки ходили «на Вислу», брали Крым; на Днепре, на Кубани и на Северном Кавказе те и другие, видимо, сталкивались. Мелехов старший мародёрствует, конечно, за пределами области. Область в 1897 году населяли 2,5 млн. человек, население заметно увеличивалось и дальше.

«Книга не рассчитана на молокососов» (там же, с. 180), полагаю, что и на халтурных комментаторов она тоже не рассчитана.

Отдельно придётся сказать про «сусальные рассказы» Ф.Крюкова (как это видится Д.Быкову – там же, с. 179). В отличие от малограмотного сопляка Шолохова, встретившего революцию 12- летним мальчишкой, Ф.Крюков, окончивший в 1890-е годы Императорский Санкт-Петербургский историко-филологический институт, встретил революцию 46-летним с немалым опытом не только преподавательской и журналистской работы, но и с некоторым политическим опытом. Избранный в 1906 году депутатом Первой Думы от области войска Донского, он провёл три месяца в «Крестах» как один из подписавших Выборгское воззвание. Он был активным сотрудником «Русского богатства», издаваемого В.Г.Короленко. В 1918 – 1920 годах он был секретарём Войскового круга, то есть, не очень сильно упрощая, можно сказать, что о Гражданской войне на Дону он знал всё, больше, чем кто-либо другой. Его впечатления о Февральской революции в Петрограде («Обвал»), о её первых днях - самое ценное, что написано по этому поводу.Чрезвычайно ценна и его информация о предреволюционной России и о первом годе революции («Мельком», «Новым строем») и десяток очерков о войске Донском в 1918 – 1920 годах – уникальная хроника этих событий. Недаром А.И.Солженицын так широко использовал эти его сочинения в «Красном колесе». В очерке «Цветок – Татарник» (ноябрь 1919 года) он сравнивает сопротивление народа войскам Троцкого со стойкостью и упорством этого цветка в «Хаджи Мурате».

*

Вернёмся к отношениям Д.Быкова с литературой советского времени в целом. Для Д.Быкова не существуютни Г.Владимов, ни А.Зиновьев, ни Юз Алешковский, ни В.Войнович с его «Чонкиным», «Шапкой» и «Москвой 2042» и т.д. Даже многие из тех, кого он упоминает, предстают в его изображении (причём – самые важные и ценные) безнадёжно обеднёнными, оболганными, окарикатупенными. Подобно Цинцинату из «Приглашения на казнь», изготавливавшему для своих учеников смешные чучела Пушкина и Гоголя, Д.Быков готовит для читателей такие же чучела писателей XX века. Однако существенная разница в том, что Цинцинат поступал так под давлением и осознавал эту свою постыдную уступку силе, это его огорчало; а у Д.Быкова такие чучела – результат свободного выбора (разве лишь он подстраивается таким образом под запросы «подавляющего большинства читателей», ожидающих от него именно таких чучел; подавляющего большинства, своей духовной близостью к которому он так гордится: несколько подробнее об этом сказано в моей статье «Нечто вроде восторга»).

Остановлюсь на отдельных примерах, в дополнение к тому, о чём говорил в своих статьях «Непростительная дань верхоглядству»,«Кого ещё прославишь? Какую выдумаешь ложь?»,«Нечто вроде восторга», «По страницам”Дилетанта”. II».

Д.Быков ограничивается ранними сочинениями В.Аксёнова, игнорируя его «Остров Крым», «Ожог» и «Таинственную страсть» (замечтельна справка В.Аксёнова в «Ожоге», к вопросу о колбасе, которую кошки есть отказывались: сосиска в буфете ЦК отличалась от магазинной примерно так, как виноград отличается от бузины!).

Ахматову Д.Быков в «Кратком курсе. 2012»и в «Расширенном курсе. 2015» упрямо запихивает в типично советские писатели, а А.Платонова туда не пускает, хотя сам Платонов говорил, что видит многие недостатки лучше, чем РКИ истарается помочь в этом, то есть хочет способствовать успеху советского проекта! Д.Быков, видимо, в этом пункте плечом к плечу с самой дремучей частью советской пропаганды мужественно противостоит гнусным проискам троцкистов – в «Расширенном курсе» (с. 120) презрительно величает Платонова «маргиналом».

Д.Быков посвятил Платонову отдельный очерк в журнале «Дилетант» (2016, № 2) – в своей «Портретной галерее». Здесь он готов признать Платонова гением, даже – единственным гением в русской прозе XX века, но совершенно, никак это не обосновывает. Опираясь на уровень и запросы массового читателя, он одобряет лишь рассказы Платонова, в сущности, совершенно игнорируя всё самое ценное в наследии этого поразительного писателя. В том, что касается «Чевенгура», напомню удивительную, так сказать, культурно-историческую цепочку, на которую обращают внимание А.Эткинд и Е.Толстая-Сегал – от пушкинского «Золотого петушка» к «Серебряному голубю», оттуда – в «Петербург» и из него, наконец, - в «Чевенгур». Д.Быков совершенно игнорирует такие сочинения А.П.латонова, как «Город Градов», «Сокровенный человек», «Эфирный тракт», «Шарманку», «Джан», «14 красных избушек». Игнорирует поразительные обличения Платоновым действий советской власти, о чём пишут Вяч.Вс.Иванов и практически все, кто достаточно серьёзно знакомился с творчеством А.Платонова. А ведь Платонов ухитрился дважды (!) беспощадно высмеять Сталина в печати (!): в повестях «Усомнившийся Макар» (1929) и «Впрок» (1931). Д.Быков игнорирует также и Платонова – удивительного критика и публициста. Комментарии Д.Быкова к «Чевенгуру» и «Котловану» просто стыдно читать. Вспоминая «Епифанские шлюзы» Д.Быков совершенно не замечает несомненную острую критику шальных советских проектов в этой повести, критику, подтверждаемую одновременным очерком «Че-Че-О» и дневниковыми записями того времени.

Говоря об Олеше, Д.Быков явно не замечает того, что мы имеем дело фактически с дилогией. В финале «Трёх толстяков» Просперо говорит: «Мы победили. Теперь мы будем работать сами для себя, мы все будем равны. У нас не будет ни богачей, ни лентяев, ни обжор. Тогда нам будет хорошо, мы все будем сыты и богаты». И вот Олеша в 1927 году в «Зависти» подводит итог: в какой мере выполнены эти обещания через 10 лет после революции, построено ли в действительности общество без эксплуатации («толстяки» и «обжоры» - эвфемизмы, взамен казённого термина «эксплуататоры») и без насилия – Андрей Бабичев в своём столкновении с братом Иваном грозит ему всем джентльменским набором средств насилия: арестом, тюрьмой и даже психушкой (уже в 1927 году!) Вследза А.Белинковым Д.Быков легкомысленно отмахивается от замысла Кавалерова убить Андрея Бабичева, а это – центральная пружина романа! Впервые в тексте замысел появляется в виде размышлений Кавалерова, каким образом это преступление осветят газеты. Его не устраивает то, что они всё объяснят «завистью»! То есть роман – именно про это! О подобном говорит и Иван Бабичев, но никак не сам Кавалеров! Окончательно останавливает Кавалерова, позволяет ему совсем отказаться от преступного замысла вещий сон, приснившийся Андрею Бабичеву (неодолимой знаменитой личности, вождю, правителю, комиссару, строителю нового общества, великану, идолу, живому монументу): молодой человек повесился на телескопе (только что сообщено о сне Володи Макарова – там он и Валя смотрят в телескоп на Луну). То есть повесился сам прекрасный новый мир, сама идея построения социализма в СССР. Иван Бабичев так и объясняет следователю: ничего построить невозможно в пренебрежении чувствами человека. А бухгалтерские выкладки Маркса и его российских последователей пренебрегали всем человеческим в человеке. Инсценировка романа так и называлась «Заговор чувств», там Кавалеров бросался на Андрея Бабичева с опасной бритвой.

Кавалеров – это сам Олеша, они ровесники, Олеша не сообщает о Кавалерове ничего, что помешало бы такому отождествлению. А.Белинков сравнивает трагедию Кавалерова с трагедией юного Вертера.

Д.Быков справедливо отмечает («Расширенныйкурс», с. 291) , чтоМ.Булгаков «интеллигент, умница, по самому составу крови не мог принять это царство хамства» (советскую власть).Но в целом его очерк, посвящённый М.Булгакову, неприемлемо «оригинален». Д.Быков упомянул лишь «Мастера и Маргариту», мельком, к слову – ещё «Дни Турбиных». А далее целиком сосредоточился на пьесе «Батум». Даже самый краткий разговор о Булгакове (мы говорим о «Курсе советской литературы»!) совершенно неприемлем без упоминания хотя бы такого шедевра как «Белая гвардия», а чуть более подробный разговор – без замечательных «Записок юного врача», таких драм как «Бег», «Кабала святош»», «Полоумный Журден», комедии «Зойкина квартира», рассказов вроде «Богемы» и т.д. Я остановлюсь несколько подробнее на «дьяволиаде» М.Булгакоа («Дьяволиада», «Роковые яйца», «Собачье сердце»), предваряющей «Мастера и Маргариту». В повести «Роковые яйца» Булгаков начинает главный свой разговор – об опасности экспериментов над человеком и обществом. О величайшей осторожности, которую следует соблюдать, если такие эксперименты всё же оказались (или показались) жизненно необходимыми. Главный герой повести Владимир Ипатьевич Персиков – двойник Ленина: оба родились в апреле 1870 года, у обоих инициалы «В.И.», оба Владимиры. Да и отчество Ипатьевич – о том же: среди преступлений Ленина то, что совершено в ночь на 17 июля 1918 года в доме Ипатьева в Екатеринбурге – из самых тяжких (не мог же Булгаков назвать его прямо Владимиром Ильичом!). Персиков родился 16 апреля, то есть – посередине между датами рождения Ленина по старому (10 апреля) и новому (22 апреля) стилю. Оба занимаются опасными, чреватыми кровью экспериментами: Ленин под красным знаменем, Персиков – с помощью красного луча. У обоих самый заметный результат эксперимента – неконтролируемое размножение гадов! А Д.Быков («Расшир. курс», с. 240) считает «Роковые яйца» «детской фантастикой» наравне с «Аэлитой» и «Гипербалоидом».

В «Собачьем сердце» роль Ленина – экспериментатора, выращивающего «нового человека», переходит к профессору Преображенскому, а донором является Клим Григорьевич Чугункин. Трижды судимый, все три раза – за кражи. В последний раз его осудили условно на 15 лет каторги (!) – помогло пролетарское происхождение. Он трактирный балалаечник, алкоголик, маленького роста, плохо сложен. Убит ножом в трактире. Очень многое здесь напоминает Сталина, начиная с фамилии персонажа: рост, сложение, уголовное прошлое, алкоголизм. Булгаков писал эту повесть в начале 1925 года, когда во власти укреплялся триумвират Сталина, Зиновьева и Каменева. Он и отразил в Шарикове наиболее близких к этому персонажу по развитию и культурному уровню: Сталина и Григория Зиновьева из триумвирата, а также Климента Ворошилова, занявшего ключевую позицию командующего Московским военным округом и готовящегося подняться через год до высокого и очень влиятельного поста наркома по военным и морским делам.

*

Очерк Д.Быкова об Эренбурге требует особого внимания. Именно здесь, на 278 странице книги он даёт определение «советскости», которая «предполагает послушность, следование канону, усвоение чужих мыслей, шитьё по чужим выкройкам». Получается, что лучшее, самое ценное из того, что Д.Быков относит к советской литературе, именно – совсем не советское! Почему этот вопрос возник только на 278 странице, как Д.Быков использовал эти критерии при отборе писателей, которых включил в книгу, и в результате соответствует ли содержание книги её названию, остаётся неясным.

Не могу не обратить внимания на такую частность: на странице 275 Д.Быков беспощадно расправляется с Ю.Тыняновым, с его отзывом о «Хулио Хуренито», просто рвёт Тынянова в клочья. Упомяну одну фразу Тынянова: «Великий провокатор напоминал ему не до конца сжёванного Достоевского». Комментарий Д.Быкова: «Достоевский тут, правда, ни при чём, просто не с чем сравнивать, не так огромна русская литература». Всякому понятно, что речь и у Эренбурга, и у Тынянова идёт о «Великом инквизиторе» Достоевского. На рубеже веков о нём многие писали: В.Соловьёв, В.Розанов, А.Волынский, а Н.Бердяев в 1933 году всё еще вспоминал о нём в естественной связке с коммунистическим соблазном. К концу 20-х годов в затылок к Великому Инквизитору выстроилась весёлая пародийная цепочка из Великого провокатора (Эренбург) и Великого комбинатора (Ильф и Петров). Такие литературные аллюзии у Эренбурга нередки. В «Николае Курбове» он странным образом уподобляет Ленина шару! Это – несомненная отсылка к статье Виктора Чернова о Ленине в апреле 1917 года (А.И.Солженицын. СС в 30 тт., т. 15, с. 491 – 492): «Ленин – крупная фигура по своим задаткам, но беспощадно измельчённая обстоятельствами своего времени. Он весь как из единого куска гранита, но круглый как бильярдный шар, зацепить его не за что, и он катится с неудержимостью сам не зная куда. Его ум однолинейный: не знаю, куда я иду, но я иду решительно … не понимает истинных интересов социализма. От однобокого волевого устремления у него несколько притуплена моральная чуткость…»

То, что Д.Быков, с таким его широким замахом в части культурологии, литературоведения и историософии, не слышал о Великом инквизиторе – прискорбно. Вот он и громит Тынянова во всём могуществе своей неосведомлённости. А процитированная фраза Тынянова очень глубока по содержанию и великолепна по стилю, именно «не до конца сжёванный»!

Обратимся к «еврейской цельности» Эренбурга, которая, будто бы, спасала его при Сталине. Думаю, что дело намного проще.Сталин не любил сложности и действовал очень просто: он полагал (и не без основания), что у него не будет хлопот с теми, кто знает за собой какой-либо серьёзный грех, кто понимает, что такого могут прихлопнуть в любой момент. Именно поэтому он назначил, например, на должность Генерального прокурора СССР в 1934 году именно А.Я.Вышинского, который в 1917 году (будучи тогда меньшевиком) выписал в соответствии с распоряжением Временного правительства ордер на арест Ленина. Вышинский, как и Эренбург благополучно пережил Сталина. Имелись серьёзные грехи и у Эренбурга – о них Д.Быков, видимо, не знает. Эренбург начинал свою революционную деятельность гимназистом в 1906 году под руководством Н.Бухарина и Г.Бриллианта (который в 1918 году уже под именем Г.Я.Сокольникова подписывал Брестский мир,позже наводил порядок в финансах СССР и, наконец, расстрелян в 1939 году). Бухарин расстрелян годом раньше. В конце 30-х годов такой революционной биографии было вполне достаточно, по меньшей мере, для пожизненной каторги.

Но за Эренбургом числился значительно более серьёзный грех. В 1917 году он громогласно и резко выступил с протестом против октябрьского большевистского переворота: Цветаева и Волошин оценили его «Молитву о России» как лучшее, что написано на эту тему, написано – по самым горячим следам. Затем последовали трагедия «Ветер», публицистика Эренбурга и его выступления в Киеве в 1919 году, всё это – с крайне резкими высказываниями в адрес неучей-большевиков, узурпаторов.

В 1920 году Эренбургу некуда было податься, пришлось заключать с большевиками некое мирное соглашение: не только старый друг Бухарин, но и Ленин, знавший Эренбурга по Парижу (с тех пор называл его «Лохматым») пошли ему навстречу – в слишком глухой изоляции они находились, годилось и такое, из под палки, сквозь зубы, признание. В результате Эренбург отправился весной 1921 года в загранкомандировку (оплачиваемую драгоценной валютой!) – писать роман. Среди влиятельных большевиков были решительные противники того, чтобы печатать этот роман (написанный, так сказать, с враждебных большевикам позиций. Чего стоит один намёк на то, что летом 1918 года главным в Москве был не Ленин, а Мирбах.! А в конце романа Эренбург с явной завистью говорит о процветании стран, которые обошлись без революций!) Но пока Ленин был дееспособен, а Бухарин, соответственно сохранял значительный вес во власти, Эренбургу и далее сходили с рук разные крамольные высказывания, вроде энтузиаста Терёхина (рассказ «Необычайное происшествие»), взявшегося переделывать мир на основе своего пятиклассного образования (что-то вроде восьми классов современной школы). Так было вплоть до «Николая Курбова» включительно. В 1923 году В.Шкловский посвятил этим фортелям Эренбурга отдельную главку (письмо XXV) в своей повести «Zoo». До того он писал в «III письме»: «Хорошо, что Христос не был распят в России, климат у нас континентальный, морозы с бураном, толпами пришли бы ученики Иисуса на перекрёстке к кострам, и стали бы в очередь, чтобы отрекаться». И в конце главы, посвящённой Эренбургу, о том же: «Из Савла он не стал Павлом. Он Павел Савлович»… «Он не только газетный работник, умеющий собрать в роман чужие мысли, но и почти художник, чувствующий противоречие старой гуманной культуры и нового мира, который строится сейчас машиной». Эренбург несколько раз вспоминает этого «Павла Савловича» в своей книге «Люди. Годы. Жизнь». Соглашается с этой оценкой (поступил прямо противоположно апостолу) и (несомненно – лукаво) повторяет себе в оправдание: «я многого тогда не понимал».

Д.Быкова восхищает мужество, будто бы проявленное Эренбургом в «осаждённом немцами Париже» («Расшир. курс", с. 285). Но Париж в 1940 году никто не защищал, соответственно не было и никакой «осады». Немцы торжественно вступили в Парижчерез заставу Сен-Дени- по мирному соглашению. Д.Быкову, с его смешными представлениями об истории страны и мира, только и заниматься широкими историософскими обобщениями! Чем меньше знаешь, тем легче обобщать, всякие занудные факты не путаются под ногами!

*

Самого пристального внимания заслуживает совершенно особый грех Эренбурга – провинность не перед Сталиным, а как бы – вместе со Сталиным перед историей. На рекламе инсценировки в Харькове романа Эренбурга «Любовь Жанны Ней»в июле 1926 года писали «18 миллионов прочли книгу Эренбурга». Такой тираж книги сам по себе должен был бы привлечь внимание даже совсем завалящего комментатора. Но речь не об одном лишь феноменальном литературном успехе. Дело гораздо, гораздо серьёзнее. Омри Ронен («Звезда», 2014, № 3) привёл свидетельство своего отца: «Самое большое впечатление, в смысле сочувствия СССР, производили не пропагандистские книжки (в Германии была очень сильная компартия), а роман Эренбурга “Любовь Жанны Ней”». Вплоть до 1933 года руководство Веймарской республики пребывало в страхе перед повторением в Германии русской революции (У. Ширер «Взлёт и падение третьего рейха»). Их пугали и действия Коминтерна в целом, и успех коммунистов в самой Германии – в особенности. НСДАП находила такую весомую поддержку и так стремительно усиливалась, в основном как защита от коммунистической угрозы. Именно как борец с этой угрозой Гитлер получил свои 6,4 млн голосов 14 сентября 1930 года, а в 1932 году НСДАП стала партией № 1 в рейхстаге (37 %), и Герман Геринг 30 августа занял пост председателя рейхстага. Не будет большим преувеличением сказать, что именно Сталин и Эренбург привели Гитлера к власти. Это был их великий грех перед Россией, Германией, Европой, миром. Вряд ли Эренбург искренне верил в историческую правду козней Коминтерна и в святость тех, кто реализовывал эти замыслы. Подневольный творческий, в том числе - писательский труд в некоторых случаях может достигать уровня «энтузиастического», как выражался Горький. Эренбург создал подлинный шедевр в частиагитационной литературы.

*

Пожалуй, из всех писателей, которые заинтересовали Д.Быкова, самый низкий уровень его осведомлённости о предмете, наибольшее количество его лжи, подтасовок и околесицы пришлось на долю Анны Ахматовой. В своей книге «Борис Пастернак» Д.Быков утверждает, что Ахматова в сборнике «Anno Domini» будто бы воспевает русскую революцию (включая октябрьский переворот и все его последствия) как нечто богоугодное, способствующее процветанию России. Те, кто видел этот сборник, знают, что всё это - пустая брехня, ни на чём не основанная. Мало того, в 1924 году, через 2 года после опубликования сборника, Ахматова написала своё знаменитое стихотворение «Муза», где прямо назвала происходящее адом. В той же своей книге Д.Быков утверждает, что «Поэма без героя» (как и роман «Доктор Живаго») – «страшный памятник страшных 30-х». Те, кто читал поэму (и роман), знают, что это – постыдная ложь, что тридцатые годы упоминаются и в поэме, и в романе лишь мельком, и никакими «страшными памятниками» 30-х эти сочинения служить никак не могут (в отличие от «Реквиема», например).

Больше всего мерзкой лжи Д.Быков выворотил на голову Ахматовой в двух своих «Курсах советской литературы»: «Кратком» (2012) и «Расширенном» (2015). Здесь Д.Быков уже не настаивает на том, что Ахматова воспевала богоданную русскую революцию в сборнике «Anno Domini» (но и не отказывается от этого своего прежнего утверждения, а по своему обыкновению оставляет читателя в недоумении).

Он почтительно повторяет за А.Жолковским его аргументы в пользу «советскости» Ахматовой и добавляет свой, чрезвычайно оригинальный (о чём скажу несколько позже). В результате Ахматова как «типично советский писатель» фигурирует в обоих курсах как советский писатель № 3, сразу следом за «стариками» Горьким и Луначарским. То есть именно с неё, в сущности, и начинается серьёзный разговор о советских писателях (вспомним, как в «Расширенном курсе» на странице 278Д.Быков определяет «советскость»: «послушность, следование канону, усвоение чужих мыслей, шитьё по чужим выкройкам» - что здесь относится к Ахматовой, кроме разве каких-то крох «послушности» из под палки, когда сына гноили в лагерях.Д.Быков в своей беззаботной болтовне совершенно не вспоминает о том, сходятся ли какие-нибудь концы с какими-нибудь концами в его научном творчестве, я уж не говорю – последнего десятилетия, но хотя бы под одной обложкой. Любому объективному человеку, знакомому с творчеством Ахматовой, понятно, что одно уже её трагедийное мировосприятие (такое же, как у А.Платонова) никак не увязывается с казённым бодрячеством официальной пропаганды. Поэтому она и оказалась в общем строю только во время войны, и только на время войны.

«Эстетически Ахматова – явление как раз русское, а не советское, и подлинно всенародная её слава началась тогда, когда советское уже побеждается и поглощается русским, архаическим, “консервативно-монументальным”». Своей фольклорностью будто бы Ахматова близка к М.Исаковскому и А.Прокофьеву (конечно, а Петрарка близок к А.Жарову и В.Асадову, и это – самое важное, что следует знать о Петрарке). «Не зря её снова начали печатать в сороковом», «культ Ахматовой создавался по преимуществу истеричками» («Расшир. курс», с. 39, 40).

Сначала про «подлинно всенародную славу» и «истеричек». К 1922 году суммарный тираж сборников Ахматовой достиг 75 тысяч. Именно поэтому в 1940 году так охотились за её новой книгой, терпеливо выстаивали в громадных очередях. Сколько было «истеричек» среди поклонников её таланта, судить не берусь, но думаю, что Д.Быков сильно преувеличивает их значение.

Теперь насчёт «снова начали печатать». После негласного запрета в 1925 году на её публикации (А.Платонов в «Чевенгуре» символически отразил судьбу Ахматовой и Гумилёва в виде «буржуйки», поющей грустные песни у бездыханного тела своего брата: <Н.В.Корниенко>) Ю.В.Тынянов в 1940 году подготовил в печать новый сборник («Из шести книг»), в который вошли стихи из пяти её предыдущих книг и стихи 1924 – 1940 года, включая упомянутое стихотворение 1924 года «Муза». Через шесть недель после опубликования сборника «вторым негласным постановлением» остатки тиража были изъяты из магазинов, а букинистам также было запрещено торговать этой книгой. Была масса разгромных рецензий в печати.На блудливом языке Д.Быкова это называется «снова начали печатать». А.Платонов в своей рецензии на сборник Ахматовой («Размышления читателя», 1980) особо выделяет именно стихотворение «Муза» (тогда эта рецензия не была опубликована). Думаю, что именно это, убийственно антисоветское стихотворение послужило главной причиной всего разгрома, хотя открыто об этом и не говорили.

В подтверждение того, что Ахматова была сосредоточена на самосовершенствовании, что она «устраняла в себе всё человеческое», Д.Быков не стесняется говорить о том, что она, лишённая властями средств к существованию, «радостно принимала испытания, которые совершенствуют нас», что она как сверхчеловек «поднялась над обыденным», что «её аскетизм доходил до мазохизма» («Расшир. курс», с. 39, 42, 44, 47), так сказать глумился над ней на всю катушку!

В отношении «Поэмы без героя» Д.Быков на этот раз больше не настаивает на том, что она «страшный памятник страшным 30-м» (но и не опровергает прямо это своё прежнее утверждение – пусть читатель самостоятельно выкарабкивается из очередной чащи взаимоисключающих быковских высказываний). На этот раз впечатление Д.Быкова о поэме совершенно иное. Он презрительно упоминает («Расшир. курс», с. 41) «немаленький отряд славистов», который кормится гаданием, «что кому посвящено». В том числе это касается, по его мнению, и «Поэмы», герои которой никак не индивидуализированы. Любому, сколько-нибудь знакомому с темой, ясно, что «слал ту чёрную розу в бокале» адресовано Блоку (у Блока «я послал тебе чёрную розу в бокале золотого, как небо, аи»). А «оставлю тебя живою, но моей ты будешь вдовою»:так же уверенно – как бы слова Н.Гумилёва. С такой же высокой степенью уверенности можно относить к И.Берлину фрагменты: «он не станет мне милым мужем, но мы с ним такое заслужим» и «Гость из будущего, повернув налево с моста». О беседах Ахматовой с И.Берлиным Д.Быков тогда, видимо, совсем ничего не слышал. Стратегию многих литературоведческих откровений Д.Быкова я назвал бы воинствующей некомпетентностью.

Главное открытие Д.Быкова, которое он обрушивает на читателя в этом сюжете: причина расправы властей с Ахматовой в августе 1946 года - «крошечное предисловие к “Реквиему”: “А это – можете описать?” -“Могу”». На беду Д.Быкова, «Реквием» к тому времени, конечно, ещё не был опубликован (такая шумная реакция на неопубликованное произведение выглядела бы очень странно, хотя бы потому, что совсем не в интересах властейбыло привлекать внимание к сочинению, посвященному такой болезненной теме и обладающему такой взрывной силой). Мало того, Д.Быков сосредоточился на словах Ахматовой, которые она вписала только в 1957 году! А Д.Быков посвятил этому «Могу» весь свой очерк, нагородил на это «Могу» горы своей глубокомысленной «философии», и сам очерк назвал именно так. Что называется, очень серьёзно вляпался со своим халтурным верхоглядством. А почему вляпался – потому, что тогда, в 2012 – 2015 годах ничего не знал ни о контактах Ахматовой с советником британского посольства И.Берлиным, ни об оченьтёплом, даже восторженномприёме, который отличал её встречи с читателями в Ленинграде и Москве в апреле 1946 года. Уровень неосведомлённости с предметом, для автора «Курса», - просто возмутительный.

Д.Быков договаривается до того, что без тюремных очередей настоящей поэзии не бывает («Расшир. курс», с.48): поэтому настоящая поэзия и была «возможна в советское время, всему вопреки, а сейчас, за редчайшими исключениями, ахти». Но была же поэзия, и совсем неплохая в разные досоветские времена: Державин, Пушкин, Баратынский, Лермонтов, Тютчев, Фет, Некрасов, Анненский, Блок. При разных размерах тюремных очередей, а, бывало,-и совсем без них. Ахматова, Гумилёв, Мандельштам, Волошин, Цветаева, Кузмин, Маяковский много успели сделать ценного ещё в досоветское время, до «тюремных очередей».

За всеми этими Гималаями нелепиц в октябре 2016 года последовал очерк Д.Быкова «Анна Ахматова. Постановление» в журнале «Дилетант», в «Портретной галерее» Д.Быкова. Очерк посвящён событиям 1945 – 1946 годов, поэтому почти всё, что ранее было нагорожено по адресу Анны Ахматовой в трёх книгах Д.Быкова («Борис Пастернак» и два «Курса»), как бы остаётся непоколебленным, правомерным, остаётся как бы в силе: и воспевание революции в сборнике «Anno Domini»; и «Поэма без героя» в качестве «страшного памятника страшным 30-м»; и всенародная слава, будто бы доставшаяся Ахматовой лишь в 1940 году, когда её «снова начали печатать»; и что культ её создавался преимущественно «истеричками»; и что в той же «Поэме» не разберёшься, где о ком; и что настоящей поэзии без тюремных очередей не бывает.

На этот раз разъярённым тигром расправляется Д.Быков с гнусными «ахматоборцами». Формально он отделяет при этом «уважительных» ахматоборцев Жолковского и Синявского от «идиотов и подонков, которых и в наше время хватает». Но это – явно неуклюжая уловка, так как далее он рвёт в клочья тех, кто не понимает, каково это, когда тебя«вычеркнули из списка живых, лишили хлебных карточек и любого заработка». Неуклюжая потому, что совсем недавно в 2012 и 2015 годах в своих «Курсах» Д.Быков почтительно поддакивал ключевым тезисам А.Жолковского о том, что «Ахматова искореняла в себе всё человеческое», что «поднялась над обыденным» и «радостно принимала испытания», что «её аскетизм доходил до мазохизма»! Тем самым Д.Быков косвенно присоединяет и А.Жолковского, и самого себя к тем же «идиотами подонкам». То есть и на этот раз он нисколько не помогает читателю сориентироваться в джунглях быковских словоизвержений: кто и когда был прав, и какую позицию Д.Быкова следует считать правильной сегодня, а какие его высказывания сегодня следует считать ошибочными? Кто же прав: «ахматоборцы», «истерички», «подонки», «идиоты» или кто-нибудь ещё? Ну, хоть какие-нибудь ориентиры! Но Д.Быков, видимо, считает, что читатели каким-либо образом выкрутятся самостоятельно, без его подсказок; да он, вероятно, не всегда и помнит, что и где он нагородил по какому поводу. Но косвенно он теперь, в 2016 году решительно отмежёвывается от всего, что написал по поводу Ахматовой в книге «Борис Пастернак» и в двух курсах. Мало того, он теперь величественно отгораживается и от самого Жолковского, которого так почтительно цитировал в «курсах», и на концепцию которого, в сущности, только что, в 2015 году опирался. Подчёркнуто отстранённо теперь он называет Жолковского «ахматоборцем», правда – ахматоборцем из «приличных». Теперь он даже не упоминает о том, что Ахматова – самый советский из всех советских писателей. О её «аскетизме вплоть до мазохизма» и других подобных мерзостях. Ни о том, что её в 1940 году «снова начали печатать», то есть «не так уж и преследовали». На одном он продолжает настаивать: «Ахматова никогда не знала такой славы ни при жизни, ни посмертно». Тут, несомненно, следует чётко отделить скандальную славу жертвы политических преследований от независимой (от всяких режимов и всяких вождей) славы одного из первых русских поэтов XX века (а то у Д.Быкова получается, что её до 1940 года никто не знал). К 1922 году суммарный тираж её сборников, как я уже упомянул, достиг 75 тысяч: это – совсем немало и по сегодняшним меркам, и по меркам столетней давности.

Четыре главки очерка (весь этот текст, за исключением первой главки) напоминают мне не вполне пристойный, но слишком уж уместный в данном случае анекдот о том, как первоклассник примчался домой после первого в его жизни дня учёбы – разгорячённый, взъерошенный, швырнул ранец в угол и, окрылённый сознанием, что обладает исключительным (в данной аудитории), чрезвычайно ценным знанием, провозгласил: «сидите тут, ничего не знаете, а писька называется…» и объяснил, как именно должен именоваться этот орган на данной стадии развития человечества, и русского языка в частности. Если бы не было ахматовских глав в двух «курсах», это был бы очерк как очерк, в общем уместный. Но после двух «курсов», после широко растиражированных в них сообщений Д.Быкова о его «открытиях», Д.Быков явно оказывается в роли этого первокласника из анекдота, с его эпохальными прозрениями. Наконец-то, к осени 2016 года Д.Быков выяснил, что Ахматову в 1946 году преследовали не за рукописный «Реквием» (и, конечно, - не за фразу 1957 года!), а за контакты с «англичанином» И.Берлиным и за тот восторг, с которым встречали Ахматову читатели в апреле 1946 года в Ленинграде и Москве. Такая стратегия Д.Быкова – сначала громогласно, на всю Ивановскуювысказываться по какому–либо поводу, и лишь затем знакомиться с предметом, хотя бы в самых общих его чертах, на этот раз завела его слишком далеко.

*

Так путано, с досаднейшими искажениями судит Д.Быков о литературе, именно на которую онв основном опирается в своих историософских обобщениях. Причём это в первую очередь касается самых выдающихся писателей, тексты которых должны бы быть для него самыми ценными, начиная, скажем, с Солженицына (про его высказывания в отношении Солженицына придётся как-нибудь написать отдельно, развёрнуто).

Конечно, его обобщения должны были бы строиться на безупречной историографической базе – прежде всего. Но егоисториографическая база слишком скудна и далеко не безупречна, при том, что он часто принимает за достоверные факты случайные плоды своей богатой фантазии. К упомянутым выше немцам, которые, будто бы «осаждали Париж в 1940 году», добавлю несколько типичных примеров из большого количества таких искажений, встречающихся в научных, казалось бы, текстах Д.Быкова.

Самый сильный аргумент Д.Быкова в пользу неизменной искренности и правдивости Горького звучит так: «в январе 1905 года нагрубил самому Витте» («Был ли Горький», с. 302). После парижского совещания российских революционеров осенью 1904 года – во время войны с Японией, -организованного на японские деньги (!),ни министр внутренних дел князь Святополк-Мирский, ни тем более Витте никак не могли накануне шествия принять этих настырных общественных деятелей, грозивших правительству непоправимыми последствиями в случае применения силы. Эти деятели уже воображали себя чуть ли не революционным правительством, которое придёт к власти в результате восстания. Что именно они наговорили, топчась в двух указанных предбанниках, большого значения не имеет. Почти все они после событий 9 января были арестованы в качестве государственных преступников, и каждого из них сопровождал в крепость жандарм с обнажённой шашкой.

Об отношении Горького к Февральской революции Д.Быков пишет так (там же, с. 212): «Горький увидел в происходящем только бунт примитива, бунт инстинкта – и заклеймил его раньше других в “Несвоевременных мыслях”». А где же, спрашивается, он раньше был, когда призывал: «Пусть сильнее грянет буря»?Ах, он не предполагал, что дело обернётся именно таким образом? Так на этот случай есть простое правило: плохо соображаешь – меньше кричи, чтобы не наделать беды. Он никак не мог раньше других «заклеймить», так как именно это предвидели, именно от этого предостерегали не только Пушкин, Гоголь и Чаадаев, но и Достоевский, и Леонтьев, и Победоносцев, а уже во времена горьковских призывов «бури» - А.Белый, к которому Д.Быков относится так презрительно, авторы «Вех», и из неопубликованного в то время- П.Н.Дурново, в частности. А Горький проклинал авторов «Вех», клеймил их как «палачей и крепостников»; даже 25 лет спустя, всё не мог успокоиться, продолжал разоблачать их. Потому что они оказались правы, а он – не прав.

Не верно, что Горький встретил Февральскую революцию «скепсисом и бурчанием» (там же, с. 210) , так как «знал Россию лучше, чем большинство современников». Чтобы доказать это, Д.Быков самым наглым образом приводит высказывания Горького об июльском восстании и об октябрьском перевороте (это –даже через 2 месяца после переворота) и выдаёт их за реакцию Горького на события февраля – марта 1917 года!А восторженными заявлениями Горького в апреле 1917 года: «Русский народ обвенчался со Свободой», «огромное счастье дожить до такого дня» (тут речь о похоронах «жертв революции» 23 марта)-Д.Быков так же нагло пренебрегает. Хороша же концепция, если ради неё приходится идти на прямой подлог!

Об угрожающей власти толпы с её звериными инстинктами, об охлократии, о хтонической силе – реке подземного царства Ахерон, грозящей выйти на поверхность, многие ораторы говорили накануне революции, на рубеже 1916 – 1917 годов. Многие читали Ле Бона и Тарда с их обобщением богатейшего опыта французских революций 1789 – 1871 годов. В 1917 году, когда Ахерон, наконец, вырвался на поверхность в виде Советов, моряков Балтийского флота, и («Спекторский» Б.Пастернака) в виде «тоски убийств, насилий и бессудств», переводы из Тарда и Ле Бона издавались и пользовались большим успехом. Созвучные Ле Бону, Тарду и Пастернаку высказывания о происходящем стали просто общим местом. Если же учесть ещё издание в 1918 году второго «веховского» сборника «Иэ глубины» с обстоятельным обсуждением первого года революции (хотя тогда уцелела лишь небольшая часть тиража), разговор о каком-то приоритете Горького в этой части утрачивает всякий смысл. А о чём-то подобном говорили в 1917 – 1918 годах и М.Цветаева в «Лебедином стане» (в том числе, и тогда, когда Горький продолжал восхищаться революционными событиями), и О.Мандельштам, и А.Ахматова.

В той же книге читаем: «В 1920 и 1921 годах в Москве и Петрограде … небо дышало такой ослепительной свободой, будущее представлялось таким величественным…» В 1921 году практически вся европейская часть страны (и не только европейская) была охвачена крестьянскими восстаниями, их подавляли с крайней жестокостью (применяли газы, морили голодом в лагерях семьи повстанцев, а то – и их соседей). Но и в самом Петроград были волнения на предприятиях, был расстрел демонстрации, практически весь год был очень напряжённым. Власти приходилось подавлять не только само Кронштадтское восстание, но и разоружать, либо блокировать части Красной армии, отказывавшиеся выступать на подавление восстания. Дезертиры бежали из частей Красной армии, бывало – и с оружием. Расправа с кронштадтцами продолжалась долго и после захвата самого Кронштадта и фортов. Сортировали тех, кто остался в городе, не ушёл в Финляндию. Значительную их часть распихали по лагерям, где смертность была чрезвычайно высокой. Тех, кто ушёлФинляндию, всяческими посулами выманивали оттуда, а тех, кто возвращался, если не расстреливали, то большей частью направляли в те же истребительные лагеря. К осени подоспело дело Таганцева. По нему расстреляли более ста человек и несколько сотен, например – бывших офицеров, без всякой иной их вины, распределили по тюрьмам других городов, так как петроградские тюрьмы были забиты выше всякой возможности. В феврале 1921 года Блок говорил на пушкинских чтениях в Доме литераторов о творческой свободе: «Покой и волю тоже отнимают … тайную свободу. И поэт умирает, потому, что дышать ему больше нечем: жизнь потеряла смысл». Он и умер через пять с половиной месяцев, лечиться – за границу его не отпустили. А у Д.Быкова всё это вместе называется «ослепительной свободой»! Достоевский называл таких мастеров слова «прелюбодеями мысли».

А вот снова из книги «Был ли Горький?»: «В августе 1921 года началось почти двенадцатилетнее изгнание» Горького. Горький выехал не «в августе», а 10 октября. Но это – мелочь. Он приезжал в СССР в 1928, 1929 годах и т.д. – на лето,зимовать же отправлялся обратно – в Италию. Приехавшего таким же образом «как бы на лето» в 1933 году на этот раз его в Италию уже не отпустили, он оставался в СССР до самой своей смерти в 1936 году. В 1921 – 1922 годах он, выехав из России, связи с ней не прерывал (да и сам же Д.Быков упоминает, что Горький должен был по заданию Ленина способствовать сбору средств для голодающих). Задание Ленина он, в сущности, бойкотировал, но переписывался, в том числе и с Лениным. Уже в 1922 году его стали настойчиво звать назад, «домой»: М.Ф.Андреева (видимо – от лица Бухарина и Рыкова) и Е.П.Пешкова (от лица Дзержинского). В 1923 году, всё для того же – чтобы перетащить его на свою сторону, не дать ему сблизиться с эмигрантами, ему даже пообещали заведомо невыполнимое – свободное распространение в СССРиздаваемого им в Берлине журнала «Беседа». В самОм Сорренто его настойчиво уговаривала вернуться в СССР Мура Будберг. С ним переписывался Сталин, обсуждал с ним различные вопросы жизни СССР, о чём-то даже (как бы?) советовался с ним, и всё это – в твёрдой уверенности, что Горький останется за рубежом ненадолго и скоро приедет в СССР. Его возвращение в СССР очень важно и для самого Сталина, и для всего народа. Как бы в подтверждение последнего его уговаривала вернуться скорее делегация от советских туристов, посетивших Италию. Какое же это «изгнание»; его так уговаривают, а он упирается, всё дальше и дальше откладывает своё возвращение. И.Гронский свидетельствует: и в 1928 году, когда всё уже было готово к отъезду, когда Горький с Максом и Липой уже приехали из Сорренто в Берлин, Горький всё ещё тянул с отъездом. Тогда Гронский с Артемием Халатовым во время поездки в Кёльн к бургомистру Конраду Аденауэру решились на крайнюю меру. Так как Горький, благодаря этой поездке, остался- без Макса и Липы - беззащитным, они долго не давали Горькому спать и изо всех сил поили его. В результате Горький вернулся в Берлин в совершенно бессознательном состоянии. Они перегрузили Горького, подобно багажу, с кёльнского поезда на московский, и разбудили лишь на советской территории, в Негорелом – толкать речь толпе радостно, несмотря на ночь, его встречающих. Его, в сущности, похитили в 1928 году, и заперли в 1933 году. Для всего этого есть разные слова в русском языке (например, «11-летняя операция похищения», даже не «из» Европы, а «у» Европы), но «12-летнееизгнание» - наименее подходящие.

И снова из книги «Борис Пастернак»: «Идея бегства никогда не была популярна у лучших представителей русской интеллигенции». А если вынуждали?! Ни за что не соглашусь считать «худшими представителями русской интеллигенции» Чаадаева, Герцена, Бунина, Алданова, Набокова, Куприна. Булгакову отправиться за рубеж в 1920 году помешал тиф, а на рубеже 20-х – 30-х годов – не отпустили. В.Шкловский весной 1922 года бежал из Петрограда в Финляндию по льду Финского залива, просматриваемому и простреливаемому из кронштадтских фортов. И.Бабель, оказавшись в Париже с женой и дочкой в 1929 году, примеривался, не остаться ли там насовсем: остановили лишь сомнения, сможет ли там прокормить семью литературным трудом. А «лучшую» по Д.Быкову часть интеллигенции представляет, видимо, Эренбург, который так обожал СССР, живя в Париже. И не одних лишь писателей всё это касалось.

Говоря всё о той же «еврейской цельности» Эренбурга («Расшир. курс», с.281), Д.Быков пишет: «Хрущёв … стилистической цельности не выносил … вот почему он так быстро разлюбил, скажем,Солженицына». Как говорится, полно врать! Заговор сталинистов против Хрущёва зародился ещё в кулуарах XXI «антисталинского» (!) съезда как непосредственная реакция на выбранный съездом курс. Уже в ноябре 1961 года Хрущёв на пленуме ЦК – с трибуны этого пленума (не всенародно, но всё же достаточно громогласно) жаловался участникам пленума (им всем раздали специально для них напечатанные, дополнительно к обычному тиражу, номера «Нового мира» с «Иваном Денисовичем») на свой Президиум ЦК (!):«Это важная и нужная книга. Будем печатать? А они молчат!» Минуя иные вехи, вспомним апрель 1964 года. За полгода до свержения Хрущёва в «Правде» была напечатана статья о том, что нельзя давать ленинскую премию за повесть об одном дне в лагере – подразумевался, понятно, всё тот же «Иван Денисович». Таким образом, накануне решающего голосования по ленинским премиям некий круг влиятельных лиц открыто выступил против присуждения премии повести, рекомендованной генсеком Хрущёвым! И премию Солженицыну не дали (А.И.Солженицын «Бодался телёнок с дубом»)! А Д.Быков во всеоружии своего крайне слабого знакомства с предметом, говорит о каком-то разочаровании Хрущёва в Солженицыне! Когда Д.Быкову не хватает фактов в подтверждение очередной пригрезившейся ему закономерности, он либо впихивает в качестве доказательства какой-нибудь, первый попавшийся «факт» (так сказать «бутафорский», ничего не доказывающий, но лишь создающий такую видимость), либо просто придумывает «факт», предъявляет в качестве такового очередной плод своей неудержимой фантазии.

*

Насколько в целом последователен Д.Быков в своём коленопреклонении перед советским проектом, реализовавшим «русский Модерн» на зависть всей Европе? Выше упомянуто: Горький, вслед за другими, осознал, что в 1917 году в России победил бунт примитива, инстинктов. Но, каким же образом в результате этой победы примитива восторжествовал «русский Модерн»? В надежде найти в текстах Д.Быкова ответ на этот, чрезвычайно интересный вопрос перелистаем их часть, посвящённую 1917 – 1985 годам – от ранних этапов «созревания Модерна» к более поздним.

О «Тихом Доне» («Расшир. курс, с. 221, 222) читаем: «В шолоховском романе между красными и белыми нет решительно никакой разницы. И те и другие – звери, а раньше были соседями. Почему попёрли друг на друга? Никакого ответа. И открывается страшная, безвыходная пустота … отсутствие человеческого … народ, не соблюдающий ни одного закона, народ, богатый исключительно самомнением, традициями и жестокостью, разрушает своё сознание бесповоротно. Остаются в нём только самые корневые, родовые, архаические связи». Ведь это – не об одних лишь казаках.

Применительно к 30-м годам о М.Булгакове (там же, с. 251): «Он по самому составу крови не мог принять это царство хамства … склоки вождей, их провинциализм, самодовольство и весь советский идиотизм московского разлива», то есть «Модерн» должен как-то произойти из «советского идиотизма»!

В книге «Борис Пастернак» - о середине тех же 30-х годов: «нельзя сказать, когда Пастернак пришёл к выводу, что история России зашла в очередной тупик». А чуть позже: «В 1936 году Пастернак, наконец, осознал, что жизнь ухудшается: Россия удовлетворилась большевизмом только временно; это – роковая подмена». И ближе к концу той же книги: и в 1926 и в 1958 годах Пастернаку одинаково ясно – революционная утопия была подлогом.

В сентябре 1941 года Пастернак писал пасынку об аресте его отца Г.Нейгауза: в России всех честных людей сажают.

В очерке о Г.Николаевой (Расшир. курс, с. 296, 297) читаем о послевоенных годах: «Конформизм, трусость, гниль – всего этого в советском обществе более чем достаточно».

В очерке об А.Твардовском («Дилетант», 2012, № 2) Д.Быков очень точно комментирует «Тёркина на том свете»: «мир наизнанку», «загробная, выморочная страна, всё в полном противоречииживой человеческой природе». «Сталин у него – бог мёртвых – уже при жизни умерщвляет всё вокруг себя», он – «бог преисподней. Всё живое, талантливое, сострадательное в аду запрещено. Царствует сознательный расчёт на расчеловечивание. Запрет на талант, проповедь тоталитарной казёнщины». Но оговорка Д.Быкова – «Этоне СССР … Это внутренний мир советского начальника, то, во что страна должна была превратиться» - не вполне убеждает. В какой-то степени она никак не могла не превратиться во что-то подобное, в большей степени – чиновничество, но не могло это не затронуть и остальную страну.

Европа по утверждению Д.Быкова осталась без «Модерна» из-за двух войн. Но на наши отношения с «Модерном» эти две войны почему-то не повлияли. Хотя мы, кроме этих двух войн, имели ещё и страшную Гражданскую, до сих пор не вполне затихшую, плюс то, что западные исследователи называют «войной Сталина с крестьянством», да ещё и Зимнюю Финскую, да ещё Афганскую и много всякого прочего. И всё равно, к 1985 году расцвели, видите ли, «Модерном»!

Какомуже такому нашему «Модерну» могла бы позавидовать Европа, если опираться наэтот набор цитат из текстов самого Д.Быкова? Следовало ли ей перенимать какой-то наш опыт?

В упомянутом очерке 2012 года о Твардовском Д.Быков высказывается более развёрнуто и более сложным образом: «История России окончательно переломилась во второй половине 1963 года – все прочие развилки были предопределены этой. Если бы Хрущёв … решился бы поставить на лучшую часть народа, на интеллигенцию, на своих искренних сторонников … многое могло бы быть иначе … ещё были возможны масштабные реформы без разрушения государства», «это последний этап, когда качество населения соответствовало этой задаче. После этого растление пошло быстро и зашло далеко». И ещё раз: к середине 1962 года «растление не успело зайти слишком далеко», можно опереться на «искренних и горящих праведным энтузиазмом».Значит, Д.Быков в 2012 году как бы авансом поддерживал указанную оценку М.Амусина о сложившейся в 60-е годы «особой констелляции, благоприятной для социально-культурного прорыва» и о том, что этот шанс был досадным образом упущен в 70-е годы. Тем самым, Д.Быков решительно опровергал в 2012 году свою сегодняшнюю оценку о благоприятной для реформ ситуации не 60-х годов, а1985 года!

Даже если ситуация начала 60-х годов и не была в действительноститакойблагоприятной для реформ, какой она представлялась Д.Быкову в 2012 году, и какой её видит М.Амусин сегодня, тогда, в начале 60-х она казалась такой очень многим. Л.Парфёнов («Намедни. Наша эра». 1961 – 1970. М., 2010, с. 2о) говорит о Гагарине: «Никогда больше главный официальный герой не будет главным народным героем». Символом этого времени, этой окрылённости Л.Парфёнов называет (там же, с. 102)фильм М.Хуциева 1964 года «Я шагаю по Москве» по сценарию 27-летнего Г.Шпаликова, можно сказать, - по песне, созданной на его же текст: «Бывает так на свете хорошо». Таким же воодушевлением наполнен и «Понедельник» братьев Стругацких, который «начитается в субботу», на что справедливо указывает М.Амусин.

Перспективы казались самыми радужными. После XX съезда ускорился процесс реабилитации политзаключённых: к концу 1956 года были реабилитированы 617 тысяч человек. Был ликвидирован ГУЛАГ: предприятия Воркуты, Норильска, Дальстроя были переданы профильным министерствам. Крестьяне были освобождены от «второй крепостной зависимости». За 1956 – 1966 годы109 млн человек переселились в новые дома. Комбинированный показатель смертности на рубеже 50 – 60-х годов был самым низким за всю историю СССР. Несомненно вдохновляли успехи СССР в космосе. Начавшийся с весны 1960 года общественно-культурный подъём, о котором говорят Л.Парфёнов и М.Амусин, называемый иногда «второй оттепелью», выражался, в том числе, в неслыханной тяге к поэзии: тысячные толпы могли слушать поэтов на улице, а на стадионах они собирали по 30 – 40 тысяч («История», с. 302, 335 – 337, 364).

Но в целом ситуация начала 60-х, конечно, была непростой. «Круг людей, охваченных этим общественно-культурным подъёмом, был достаточно узок: … столичные литературные круги, образованные слои крупных городов, университеты, крупные научно-технические центры. Ясно ощущались страшные последствия культурной катастрофы 1920-х = 1940-х годов, подавляющее большинство было предано“социалистическому выбору”, … верили», что «большевицкий переворот открыл новую светлую эпоху в жизни России и мира» (там же, с. 365, 366).

Одновременно с указанным подъёмом происходило немало настораживающего, расхолаживающего, а то – и пугающего, не позволяющего этим надеждам, этому энтузиазму развернуться в полную силу. Больше половины населения находилось у черты бедности (там же, с. 337). Положение в сельском хозяйстве было угрожающим (советник Хрущёва шарлатан Лысенко мог способствовать лишь ухудшению ситуации). В 1963 году СССР (впервые с 1921 – 1922 годов) СССР закупил за рубежом зерно – 9 млн тонн (в 1980 году – уже более 30 млн тонн). С 1 июля 1962 года были повышены цены на сливочное масло,мясо (чуть ли не в полтора раза) и молочные продукты. Протест рабочих Новочеркасского завода против этого повышения цен и одновременного повышения норм выработки был подавлен с чудовищной жестокостью. Важная часть носителей обсуждаемого энтузиазма – студенты (в 1960 году их было 2,5 миллиона) на производственной практике, в стройотрядах, колхозах и совхозах могли видеть суровую реальность: бесхозяйственность, полную незаинтересованность руководителей предприятий в повышении эффективности, злоупотребления, воровство, ложь, лицемерие.

Сложной была ситуация и в «социалистическом лагере» в целом. Крайне беспокоил резкий разрыв с традиционно дружественным Китаем, вплоть до вооружённых столкновений на границе. После жёсткого подавления советскими войсками восстания в ГДР 17 -20 июня 1953 года (Восточный Берлин, Магдебург, Лейпциг и другие города, сотни убитых и раненых; несколько десятков советских военнослужащих расстреляно за отказ стрелять в мирных демонстрантов) в 1961 году угрожающих размеров достигло бегство жителей Восточного Берлина в Западный. В ночь с 12 на 13 августа 1961 года Восточный Берлин был безо всякого предупреждения полностью отрезан от Западного. Через неделю началось строительство бетонной Берлинской стены, пулемёты на смотровых вышках при необходимости стреляли на поражение. Ещё жива была память о революциях 1956 года в Польше и Венгрии (там же, с. 296 – 299, 322 – 326, 373).

Возможно главной проблемой в умонастроении 1960 – 1985 годов было то, что в начале этого периода для «подавляющего большинства российских интеллигентов лозунгом была двусмысленная и фальшивая» формула «восстановления ленинских норм». Значительную роль в этом сыграл «приток в советскую прессу молодых и образованных людей», веривших в «социализм с человеческим лицом», в возможность построить его в СССРв ближайшее время (там же, с. 384, 387). В.Аксёнов («Таинственная страсть») свидетельствует, что из круга молодых писателей, к которому он принадлежал, к 1963 году веру в «социалистический выбор» сохраняли лишь Е.Евтушенко и Р.Рождественский. Этой верой питалось радостное ощущение, что страна по-прежнему находится в авангарде в общем движении человечества к светлому будущему. Утрата этого ориентира в значительной степени лишала жертвы 1917 – 1953 годов какого-либо смысла. Становилась катастрофой, делала нас, как писал в 1927 году Олеша, «бродягами на диких полях истории». Этот мучительный процесс расставания с верой в социалистический выбор Д.Быков (2012),видимо, и называл «растлением».

В борьбе деятелей культуры за доступ к государственной кормушке и за популярность в среде творческих элит сложились лагеря «левых» и «правых». «Левыми» считались те, «кто искренне или по другим причинам поддерживал решения XX съезда, “большевицкий ренессанс” и десталинизацию». Они «получили мощную поддержку в научном сообществе» - этот же период «был пикомвлияния учёных в правящих кругах и в обществе».

«Правыми считались сторонники сталинского подхода к культуре, прежде всего, поборники имперских, шовинистических, часто – антисемитски-националистических идей» - «писатели и журналисты старшего поколения» («автоматчики партии»), «придворные художники и скульпторы сталинских лет». В начале 1960-х к ним примкнули молодые писатели, поэты и художники (В.Солоухин, И.Глазунов, Ю.Бондарев, В.Кожинов, С.Куняев, В.Чалмаев)» и др. – с мечтой о «Великой России». «Хрущёв и партийный аппарат поддерживали то левых, то правых, пытаясь консолидировать» «советскую интеллигенцию» (там же, с. 389, 390).На этом фоне совет Д.Быкова (2012) Хрущёву опереться на «горящих праведным энтузиазмом» и конкретно – на Твардовского выглядит забавно упрощённым и наивным.

Для экранизации своей с Э.Брагинским комедии (1976)«Аморальная история» Э.Рязанов написал наполненную актуальным содержанием песенку: «Мы не пашем, не сеем, не строим, мы гордимся общественным строем»; фильм вышел на экраны в 1988 году, когда сторонники «социалистического выбора» сдавали уже одну позицию за другой.

*

Д.Быков возводит величественное здание своей апологии советскому проекту («социалистическому выбору», который он сегодня, в 2017 году назвал «расцветом Русского Модерна») из такой трухи, что просто удивительно, почему это сооружение само собой не разваливается. Какие-то из своих огрехов и неувязок Д.Быков, возможно, и сам не замечает, обуреваемый всякими ослепительными идеями, на что-то сознательно машет рукой в расчёте на невзыскательного и снисходительного читателя, для которого ощущение близости своего и авторского умонастроения важнее утомительных доказательств. Сильное впечатление в этом отношении производит кровопролитная битва Д.Быкова с «деревенщиками» («Расшир. курс», с. 553 – 559).Начинается она с «человеконенавистнического сборища», окопавшегося в журнале «Наш современник». После чего следует нагромождение Л.Толстым в драме «Власть тьмы» ужасов, «превосходящее Шекспира». Сразу же замечу, что главная для Толстого и для многих его читателей тема этой драмы – нравственная победа косноязычного Акима. Образу Акима уделяли значительное внимание и спустя десятилетия, даже и сегодня о нём не забыли. А Б.Пильняк в 1929 году в повести «Красное дерево» очень многозначительно назвал героя, соответствующего А.Платонову, не просто «коммунистом», и именно «коммунистом Акимом», показывая тем самым, что речь идёт именно о Платонове.

За Толстым сразу следуют мимолётные упоминания Овечкина, Троепольского, Черниченко, Стрелянного, Есенина с его «Сорокаустом», Клюева и Глеба Капустина из рассказа Шукшина. Так мы, миновав всё самое важное, что следовало бы учесть в разговоре о литературе, посвящённой деревне и её проблемам, утыкаемся в «нападки деревенщиков» на «новый народ», выразителями души которого являются «Окуджава, Матвеева, Визбор, Ким, Анчаров, Галич, позднее Высоцкий». Эту прослойку «ненавидели многие и за разное. Солженицын заклеймил её именем» «образованщины». А деревенщики, косвенно солидарные с Солженицыным, проклинали эту прослойку «за оторванность от почвы». Но Солженицын имелв виду никак не самих этих авторов, но даже и не благодарно их слушающих несколько десятков тысяч (Высоцкий доступнее, у него большее количество слушателей), а всё образованное общество в целом: в 1960 году в СССР было около 4 миллионов лиц с высшим образованием. Он сопоставлял нынешнюю интеллигенцию с дореволюционной, причём получалось,что современная унаследовала от дореволюционной чуть ли не все её грехи и почти ничего из её достоинств. В целом, говоря об этом, непременно следует привлечь одновременную статью Солженицына «Жить не по лжи» и несколько более позднюю (1976) «Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни». Возможно, после ознакомления со всеми тремя статьями и комментарий получился бы совсем иной.

«Кначалу застоя в деревне гнили сразу два уклада – общинный и колхозный». Какие признаки этого гниения обнаруживаются в текстах Шукшина, включая и их экранизацию (в том числе и авторскую экранизацию «Калины красной»)? Наоборот, у Войновича в «Чонкине» они явно видны уже на 30 лет раньше – в начале войны. В чём тут дело? Проблема слишком сложна, чтобы её можно было охватить поспешным обобщением, да ещё – и одной фразой (в 12 словах). Чтобы разобраться во всём этом, пришлось бы заглянуть в публицистику А.И.Эртеля и В.Г.Короленко, в «Василия Тёркина» П.Боборыкина (Твардовский говорил, что не знал о существовании такого романа), в «Деревню» и «Суходол» Бунина, в «Серебряного голубя» А.Белого, который так не понравился Д.Быкову, в дневники М.М.Пришвина; вникнуть в суть реформ Столыпина (не по советским учебникам, конечно).

Ненависть деревенщиков к городу «не что иное, как реакция на формирование нового класса, или, если угодно, нового народа». Об относительной немногочисленности этого «нового народа» я уже сказал, тем более что это никакой не «новый народ». Д.Быков смотрит на общение деревни с городом с искусственно выстроенных им позиций, совершенно негодных для сколько-нибудь полноценного изучения проблемы в целом. В истории России XX столетие - век «великого переселения народа». – из деревни в город. Доля городского населения составляла в 1913 году 18 %, в 1959 году – 52 %, в 1985 году – 72,4 % и только после 1991 года стала медленно убывать. Это переселение – отрыв от «отеческих гробов», от «малой родины», от векового уклада жизни, от воспитательного воздействия и контроля общины. Полная смена образа жизни – как бы рывком – из оседлого состояния в кочевое. Столыпинское переселение крестьян на восток, грандиозное само по себе, было лишь малой самостоятельной струёй в этом гигантском водовороте, в стороне от главного направления изменений и, в сущности, более мягкое – без коренного слома образа жизни и всего уклада. Психологические, культурные и социальные следствия этого общего, катастрофического переселения беспокоили уже А.Белого и А.Платонова (у которого Д.Быков, вместе с подавляющим числом читателей, интересуется одними рассказами). Это же – главная тема Шукшина.

Л.Толстой в своём учении отразил отношение крестьян к городу как источнику всяческих напастей, средоточию несправедливости, насилия, к царству зла. Он мечтал о самоуправляющихся сельских общинах, допускал наличие подобных же «фабричных артелей»; и всё это должно было каким-то образом общаться и взаимодействовать в отсутствии государства и городов – зримой базы этого государства. Козьма в «Деревне» Бунина называет себя «анархистом», но что это означает, объяснить не может: видимо, «толстовцев» такого уровня посвящённости было немало, и их положение в подвижном состоянии – между городом и деревней – было характерно.

Если считать «Чевенгур» главным романом о революции, а «Петербург» А.Белого главным романом о предреволюционной России, мы обнаружим (учитывая также первую часть дилогии А.Белого – «Серебряного голубя») любопытные параллели. И в «Чевенгуре», и в дилогии А.Белого революция рассматривается с двух сторон – и из деревни, и из города. В обоих случаях перемещающийся из деревни в город – революционер! Будущий – в «Чевенгуре» и уже сформировавшийся в своей сельской жизни – в «Петербурге». В полном соответствии с моими социологическими рассуждениями:важная сцена в начале «Чевенгура» - прощание сироты Александра Дванова с могилой отца.

Революция в значительной мере была толстовской – культуроборческой, в первую очередь направленной против петровской, западной культуры. Именно в этом была сила левых эсеров (В.Брюсов: «Мы те, о ком шептались в старину с невольной дрожью греческие мифы: народ, взлюбивший буйство и войну, сыны Геракла и Ехидны – скифы»).

Большевики решительно вмешались в исторический процесс; материалисты по названию, они были сущими идеалистами-волюнтаристами – в их лице надстройка, не дожидаясь созревания базиса, которому следовало бы оказывать требуемое для его развития влияние на надстройку, сама курочила этот базис, навязывала природе и обществу придуманные самой законы. Они понимали, какая это мощная сила – национальная мечта о некоем царстве справедливости и благополучия. СтранЫ их лидеры в большинстве своём не знали, о её благополучии всерьёз нисколько не заботились, и потому были достаточно свободны в выборе средств. «Соратник Ленина» Вислиценус из романа «Начало конца» М.Алданова с грустным цинизмом констатирует в 1936 голу: о том, что в результате их деятельности образуется социальная гармония, мечтали в парижских кофейнях «лучшие и глупейшие из нас».

А.Платонов писал в «Чевенгуре», стилизуя свой текст под манеру вымышленного писателя XIX века: «Люди рано почали действовать, мало поняв … Все грехи общежития растут от вмешательство в него юных разумом людей». А мудрец Захар Павлович высказывается по поводу переворота в октябре 1917 года: «Дураки власть берут, может быть, хоть жизнь поумнеет».

Кошмар военного коммунизма и начала НЭПа, подавление восстаний совершенно немыслимыми средствами, включая голодомор с пятью миллионами жертв, повторение этого кошмара в процессе «сплошной коллективизации» и «раскулачивания», на этот раз с девятью миллионами новых жертв – могли ли добавить крестьянам симпатий к такой власти, и к городу, эту власть олицетворявшему?

Пожарный в «Чевенгуре» (дело происходитв малоземельном нечерноземье) мечтает о том, как хорошо было бы, если бы город весь выгорел, и его землю пустили бы под вспашку

Претензии крестьян и к «социалистическому выбору» (по крайней мере – к советскому его воплощению, к советской власти), к городу и к образованным людям, всё это олицетворяющим, в какой-то мере сохранялись и в 60-е, и в 70-е годы. Вот и получается, что упомянутые «левые» («История», с. 389, 390: именно их взгляды воплощал Горбачёв в феврале 1986 года на XXVII съезде, провозглашая «перестройку», «ускорение». а позже и «гласность») ошибались, рассчитывая на «социализм с человеческим лицом» в России – завтра. Чтобы осознать конфликт «деревенщиков» с «левыми», нужно учесть меру их правоты, какими бы симпатичными ни казались «левые» (А.Володин, А.Твардовский, Б.Слуцкий, О.Ефремов, Ю.Любимов и т.д.).

*

Возвращаясь к 1985 году, воспользоваться замечательными возможностями которого нас призывает Д.Быков, напомню, как характеризовал правящий слой того времени (в добавок к тому, что об этом писал М.Амусин) Н.Рыжков, которого М.Горбачёв назначил премьер-министром («История», с. 512): «Ни черта не делали толком, пили по-чёрному, воровали у самих себя, брали и всучивали взятки, врали в отчётах, в газетах и с высоких трибун, упивались собственным враньём, вешали друг другу ордена». Всё это несомненно свидетельствует: правящий слой вполне осознавал – зашли в тупик. А насчёт «воровства у самих себя» - народ в значительной своей части откликнулся тем, что тащил с производства, всё, что подвернётся. В 1988 году родилась замечательная песня на эту тему – «Что артист несёт домой»: «Картон приносит картонажник … Несёт булыжники дорожник» (у этой строки был ещё более смешной вариант: «асфальт несёт автодорожник») и т.д.

*

Теперь мы можем подробнее поговорить о том, как массовая литература позднего советского времени «внушала идеи, образовывала, развивала, вместе со всем советским проектом была устремлена всё-таки ввысь, к образу нового человека». Ю.Семёнов писал увлекательные приключенческие романы, но всё это такая специфическая сфера деятельности и во имя «советского проекта» (мировой революции), который был ли действительно «устремлён ввысь»?В.Пикуль писал на исторической основе (М.Алданов на те же темы писал намного лучше и воспитательно намного убедительнее), что там было воспитывающего, «влекущего к образу нового человека»? Из названой Д.Быковым троицы остаётся один А.Иванов, писавший на более или менее близкие читателю темы. Вот как его характеризует сам Д.Быков несколькими страницами ранее (тот же «Расшир. курс», с. 558) как о воспитателе, «внушающем некие идеи, развивающем и устремляющем ввысь»: «Существовал Анатолий Иванов автор “Вечного зова” с могутными мужиками и ядрёными бабами, которые так и падали в духмяные росы … Существовали пудовые нагромождения фальши и безвкусицы, и извлечь из этих напластований какую-нибудь правду о российской деревне не представлялось возможным». «Деревенщикам не было никакого дела до реальной жизни деревни». Такая вот ошеломляющая «высь»!

*

Д.Быков почему-то считает, что возвращение в 1985 год означало бы «отмену бессмысленных запретов» (тогда те немногие, кому светил выезд за рубеж, представали перед специальной придирчивой комиссией, которая решала – выпускать или нет, особенно строго, когда речь шла о поездке в капиталистическую страну). Означала бы, якобы, «возвращение вертикальной мобильности» (упомянутая «гонка на лафетах» = несомненное свидетельство мобильности! А Высоцкий пел: «первых нет и отстающих, бег на месте общепримиряющий»!). Означало бы, якобы, «прекращение государственной лжи» (напомню, хотя бы, что пишет сам Д.Быков про А.Иванова). Это возвращение, якобы, означало бы «сосредоточение на модернистских добродетелях: не на потреблении, а на производстве» и т.п. Что в результате «настанет эпоха личностей» вместо прежней «веры в толпу». Д.Быков, призывая вернуться в 1985 год, провозглашает наступление эпохи «свободного разума» (замечу, что в 1984 году в стране числилось около 2 тысяч политзаключённых, видимо, - включая и жертв «карательной психиатрии»). Главное, что, по мнению Д.Быкова необходимо сделать по прибытии в 1985 год, - назвать всё происходящёё торжеством русского модерна, обогнавшего всех на свете.

*

Золотые слова Д.Быкова, которыми он практически завершает свою статью: «Всегда найдутся те, кто больше любит врать, чем думать»!!!

*

Поскольку возвращаться в 1985 год, в сущности,незачем и некуда, никаких расписываемых Д.Быковым молочных рек в кисельных берегах там не было, то сам Д.Быков совершенно игнорирует вопрос о механизме этого возвращения, так сказать «дорожную карту»: нужно ли восстанавливать СССР в границах 1990 года? Возрождать ли СЭВ и Варшавский договор? Сооружать ли заново Берлинскую стену? и т.д. Как приятно, что «чувственные идеи» Д.Быкова не нужно воплощать в жизнь!

*

Даже при проектировании табуретки, собачьей будки или какого-нибудь сарая всё же требуется определённое количество добросовестности, объективности, системного подхода, элементарного здравого смысла, внимания к полноте и надёжности исходных данных, к обоснованности умозаключений.Дозы всего этого, которой Д.Быков ограничился в своих размышлениях о судьбе страны, не на всякую собачью будку хватило бы.







Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 39
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Статья
Опубликовано: 14.08.2017




00



1 1