Чтобы связаться с «Александр Самойленко», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Александр СамойленкоАлександр Самойленко
Заходил 8 часов 46 минут назад

КАК НАПИСАТЬ РОМАН В ПСЕВДО РОССИИ.



КАК НАПИСАТЬ РОМАН В ПСЕВДОРОССИИ...
АЛЕКСАНДР САМОЙЛЕНКО. ВЛАДИВОСТОК.



С П О Р
О литературном творчестве

(Главы из романа ЭКСПЕРИМЕНТ)

Только научившись видеть вещи такими, каковы они есть,
мы осознаём, что они совсем не такие.

КОГДА ТАЛАНТЫ ПЕРЕСТАЮТ МЕТАТЬ БИСЕР ПЕРЕД СВИНЬЯМИ – СВИНЬИ НАЧИНАЮТ МЕТАТЬ НА ВЕСЬ МИР ДЕРЬМО.
ЛЮБОВЬ ; ЗЛА!

Один мужик очень любил читать. А читать в последнее время ему было совсем нечего. Тогда мужик пошел и купил книжку Дарьи Хренцовой под названием «КИЛЛЕР».
И мужик разыскал издательство, которое выпустило эту книжку, и убил этой книжкой хозяина издательства.
На суде мужика оправдали. Судья тоже очень любил читать…

ПИК АНТИ-ЛЛЕКТА…

- ГОСПОДА! – Обращается к присутствующим министр культуры племени Растутумба, бросая в костер под котел последнюю книгу. – Наконец-то мы достигли высшего результата в области искусствия! У каждого мужика нашего племени по два кольца в носу, а у каждой бабы – по три в пупе и еще кой-где!... И ни у кого ни муллиметра кожи без Тату! Вау!!!
- Вау-вау! Демосратия! Демосратия! – Завопило племя каннибалов и задрыгалось вокруг костра с котлом, в котором доваривался последний писатель Федя Достойноевский, упорно не желавший строчить детегенеративы и порнодрачию…

Вместо эпиграфа:

А супер-блеск несётся рядом -
В шикарных лимузинах и манто,
А нам, т а л а н т а м, умереть бы надо,
А не глядеть дырявым решетом...

И пусть украли все эти п р и в а т ы
У нас с тобою жизнь, авто-манто,
Но почему-то мы как будто виноваты,
Что превратили нас о н и в бомжёвое ничто...

АЛЕКСАНДР САМОЙЛЕНКО, РОССИЯ, ВЛАДИВОСТОК.

Среди окололитературных обожательниц встречаются иногда умные, иногда – красивые, хотя, те и другие – жестокие графоманки, ничего не понимающие в мужской литературе! К тому же, они слишком молоды, а у меня уже нет впереди предстоящих наивных лет, цементирующих любовью, дружбой, ссорами и лишениями, самой жизнью две души в одно неразъятное целое.
Впрочем, полное отсутствие белковой пищи в детстве и юности селекционировало из меня эдакое марсианское мужское существо без возраста. В свои под сорок выгляжу на пятнадцать лет младше и, говорят, неплохо.
Эдакий юный наивный мальчик, перенасыщенный пубертатностью! Наэлектризованные младые неизрасходованные девичьи тела буквально липнут ко мне во всех транспортах и пешеходных променадах.
Обманываются, дурочки, летя на мой псевдоогонь, на угасшую мужскую силу, на псевдоюное лицо, под которым – мозг старика-гения.
Мозг, сочинивший пять книг – со сложнейшими текстами. Только афоризмов около трёх тысяч! Самый сложный жанр, доступный единицам. Жанр гениев-стариков...

Да, внутри я уже давно старик. Сердце, мечтавшее объять всё и всех, такое же псевдоюнное как лицо, также не выросшее, истощенное и больное – от неполноценного питания в неполноценней стране – уже не может и не хочет впустить в себя какую-то одну женщину.
Моё же собственное творчество превратилось в моего Пигмалиона, который размял старую глину – меня прежнего, и слепил нечто совершенно новое, незнакомое.
Воистину: Self made man! (человек сделавший себя).
Я мог бы использовать свою обманчивую внешность и броситься
в этот бездонный омут странных примитивных наслаждений, которые так ценятся нами тогда, когда ничем другим мы не владеем. Я так и делал в молодости. Сейчас, когда это лицо, притягивающее к себе юных дам, вот-вот начнет катастрофически стареть, когда сказочный предстоящий слой лет почти исчерпан, казалось бы – лови момент!
Но я подавлен какой-то необъяснимой ответственностью за свой, пусть и невидимый, возраст, за прошлый опыт, за свою нынешнюю, оторвавшуюся от живого, мудрость.
Действительно: Есть время раскрывать объятия, и есть время уклоняться от объятий.
Есть время верить во что-то, и есть время понять, что всё и все – кратковременная иллюзия, дорога в никуда. И даже процесс творчества – наслаждение, выше которого ничего для нас в этом мире нет – тоже одна из иллюзий. Вдохновение – обман, наркоманящий мозг: непознаваемая фантастическая машина, впрыскивающая сама в себя морфин...

Редкие мгновенные связи приносят лишь некоторое физиологическое облегчение, но одиночества не разрушают, наоборот, после того, как мираж веселого ночного бала растворяется, я остаюсь в еще более безмолвной ледяной пустыне.
Я умудрился пережить самого себя, став много старше своей внешности. Иногда мне удается обмануть этот гениально-глупый набор костей и мышц: на бумагу, на бумагу, на бумагу – чувства, мысли, желания, тестостерон!!!
Эта моя вторая жизнь, жизнь волка в овечьей шкуре, жизнь мудреца в личине юноши – началась давно. Неоднократно я возвращался мысленно к началу, когда мой генетически запрограммированный Пигмалион стал лепить из меня нечто новое: неведомо-загадочное и пугающее.
Я пытался анализировать себя до самых скрытых и скрываемых нюансов психики, уже вполне осознавая, что то, что мы называем «психикой» – н и ч т о, непознаваемый туман, растянутый по бесконечности...
Мне п р е д о п р е д е л е н о было написать то, что я впоследствии написал, и подсознание, которое знает всё об этой Вселенной, сознательно толкнуло меня на тот эксперимент – ради моего будущего творчества...

М ы в о о б р а ж а е м, ч т о и г р а е м в в е щ и, а э т о в е щ и Б о г а и г р а ю т в н а с.

Светка не верила в мой литературный дар. Она считала меня слишком наивным, нехитрым, не способным к жизненному успеху. Ох уж эта моя обманчивая внешность!
«Он по-детски верит в справедливость, чересчур идеализируя людей. Даже если он и научится писать, то никому не сможет доказать этого, не сумеет завести нужных знакомств. Люди таковы, что верят не столько таланту, сколько высоким рекомендациям, связям, внешнему виду в конце концов: солидности, металлу в голосе, твердости взгляда. Сколько бездарных дураков процветают, выдавая свой жирный живот за талант! А у Сашки всего этого нет!» – Так думала она.
Ей трудно было бы высказать всё это словами, но так она ощущала, потому что очень хорошо знала своего мужа.
Так ей казалась...

Кроме того, я давал читать ей биографии писателей. Достигали материальных вершин лишь единицы! И как, какими лишениями, в каком возрасте!
«Писатели, что монеты – чем старее, тем дороже». Конечно, полно и посредственностей, но я-то хотел добиться слишком многого. А когда это будет? Ей надо жить сейчас, реально, пока молода, а не какими-то неясными расплывчатыми надеждами на будущее...

Да, я знал ход ее мыслей в отношении моих литературных планов. Но не пытался ее разубеждать, пошучивал, посмеивался и ни разу не показал ей свой н а с т о я щ и й уровень интеллекта, с тоскливым сожалением осознавая, что моя избранница н и к о г д а не сможет подняться ко мне – даже на одну ступеньку из тех тысяч, что н а в е ч н о разделяют нас и заставляют меня тщательно скрывать свое одиночество в ее присутствии...

Она считала меня неспособным управлять людьми в своих целях, дергать их за уязвимые ниточки. А я полагал подобное занятие слишком примитивным для себя. К тому же, мое воображение моментально, наперед, проигрывало предстоящую ситуацию. Я становился на секунду тем, чью волю мне предстояло подавить, и ощущал вдруг чужую неловкость, некомфортность. И сам превращался в подавляемого. Я краснел, мямлил, перевоплощаясь в просителя там, где нужно твердо требовать, и видел себя со стороны чужими глазами: робкого, стеснительного, с которым можно всё. И чем отчетливее я себя представлял таким, тем более соответствовал в действительности своему воображаемому образу.

В с ё, ч т о п р о и с х о д и т в о к р у г н а с – п р о и с х о д и т в н у т р и н а с.

Но однажды я услышал внутри собственного черепа тяжелые удары долота – это мой включившийся в час икс робот-Пигмалион рушил мое старое ego (Я –Лат.) и вырубал новое. Как-то он, как бы случайно, отодвинул мешковину, прикрывавшую мое нынешнее сотворяемое тело, я взглянул и ужаснулся, увидев себя, будущего монстра с бесконечной силой воли! Увидел и своих первых жертв: десятки, сотни редакторов, цензоров, партийных кураторов по идеологии...
Какими же слабаками они оказались! Впрочем, как и всякая бездарность. Сначала они были сильнее меня, потому что их было слишком много. Годами они запрещали мои книги к изданию. Но моя воля быстро крепла, превращаясь в гипнотическую. В конце концов я научился подавлять психику, практически, любого человека.
Если же мне встречался в той или иной ситуации равный, например, прожженный уголовник или убийца-мент, извращенная сила воли которых закалилась в диких преступлениях, то наши психики отталкивались, мы видели обоюдные равные силы и возможности воздействия на других, и мирно расходились.

А я через бумагу стал входить в массовое сознание сотен миллионов граждан. Я стал раскачивать их спящее сознание, раскачивать, раскачивать:

Ч е г о н е л ь з я с д е л а т ь з а д е н ь г и – м о ж н о с д е л а т ь з а б о л ь ш и е д е н ь г и.

Это о советских взятках: в райкомах, гостиницах, такси, где угодно.
Мне не нравилась та страна. То СССР. Очень не нравилась. Некоторым редакторам с их грошовой зарплатой – тоже. Но они, бездарные, не могли воздействовать на чужую волю. Они могли выполнять только мою. Печатать. Озвучивать.

А ч е г о н е л ь з я с д е л а т ь з а б о л ь ш и е д е н ь г и –м о ж н о с д е л а т ь з а о ч е н ь б о л ь ш и е.

Это о крупных ворах из Центрального комитета КПСС и Политбюро. Я, как и большинство, ничего не знал об истиной сущности кремлевских старперов.

В с ё з н а т ь н е л ь з я, н о о м н о г о м м о ж н о д о г а д ы в а т ь с я...

Я раскачивал сознание-лодку. И дерьмо в конце концов вывалилось. Но не утонуло. Как и всякое дерьмо...
Пошли мои листовки, безымянные, многомиллионными тиражами, всё с тем же воздействием на массовое биополе: «Да здравствует это! Долой то!»
Вот тут-то и произошел фокус, который такие как я, не учли: мы столкнулись с сильной преступной волей дерьма. Оно всплыло и залезло на свое старое засиженное место, став еще более мерзким и вонючим. На этот раз оно в открытую прихватило гигантские природные ресурсы в личное пользование.
Одно дерьмо, постарев, ставило вместо себя другое, молодое. А взамен н а ш е й постаревшей ослабшей воли не пришел никто...

Бедная-бедная Светка, моя первая невинная жертва! Много лет она прожила рядом со мной, не подозревая, с каким чудищем (или чудовищем?!) её свела судьба!
В самом начале я пытался подтягивать ее к себе, но быстро определил границы ее возможностей, и старался не показывать своих. Да и глупо было бы требовать от нее большего: женщины, за редким исключением, живут лишь настоящим, верят только конкретному, так уж они устроены, таков, наверное, инстинкт материнства.

Всегда найдётся женщина, которая разделит с нами самые нелепые глупости и самые ничтожные дела, но нет такой женщины, которая поверила бы в нашу гениальность прежде, чем её признают другие.

Впрочем, этим самым «инстинктом материнства» многие женщины пытаются оправдать свою жадность, потрясающие мужчин подлость и неверность, мелочность-ничтожнсть-глупость-продажность и ... даже – о, парадокс! – отсутствие, как такового, самого инстинкта материнства!

Зачем же я пошел на тот эксперимент? Конечно, мне были обидны ее сомнения относительно моего литературного дара. И я решил доказать ей –наглядно! – на что я способен. Но в большей степени, разумеется, доказать себе!
До сих пор я писал простенькие, вполне графоманские вещицы, ожидая своего полного созревания, мужского христового возраста, концентрации таланта, пока же я еще только предугадывал свои будущие способности, собирая незаметно для самого себя в невидимую копилку какие-то миги, регистрируя едва уловимые сквознячки полумыслей-полуощущений – своих и чужих.

Пока я еще входил в телепатическую связь со своим Пигмалионом, готовым вот-вот включиться и начать создавать из меня робота-писателя, превращая мою жизнь в ту фазу, ради которой я был послан Создателем в этот призрачный видимый мир...
Я поспорил со Светланой: смогу так описать ее один день, что она поверит в мои способности. Да, всего лишь один день ее жизни, но если я напишу неправду, то есть, плохо – она сразу же увидит, потому что себя-то она знает лучше, чем я её.
Э-эх, наивный, молодой глупый! Можно быть гением всей солнечной системы или даже Вселенной: в музыке, живописи, литературе – пусть и не признанным, но вот же результаты! Ты только взгляни, оцени, ведь не настолько ты глупа?!
Но если: У тебя маленькая зарплата и ты работяга, если ты не всегда удовлетворяешь ее в постели, если... Да мало ли! Она и не взглянет на твой роман, картину, не станет слушать твою симфонию. Потому что считает: раз это твое творчество нигде не печатают, не показывают, не слушают (а если даже иногда что-то по мелочам и печатают, показывают, слушают, но слишком мало платят!), значит, ты валяешь дурака, уходишь от действительности и компенсируешь этим дурацким домашним творчеством все свои «если»...

Настоящие творцы всегда фатально одиноки, даже те, кто как будто более-менее счастлив в семье. Они стремятся объясниться в любви всему человечеству, но не умеют или не хотят снизойти до одного-единственного, самого близкого существа. Они, лаская бумагу своими мыслями и чувствами, пытаются осуществить на ней то, что им плохо удается в реальности.
Устами своих героев они страстно и проникновенно объясняются в любви своим возлюбленным, но те, настоящие, из плоти и крови, презрительно отворачиваются от исписанных листков, не читая их.
«Что может написать этот обыкновенный, до мелочей знакомый человек, не побрившийся сегодня, с растрепанными волосами, в мятой пижаме, раздражающе-нудно прихлебывающий чай? Лишь свое ничтожество возвеличивает на бумаге...» – так, очевидно, думают все жёны, которым п о в е з л о быть женами творцов... Им ли не знать собственных мужей!

И чем выше взбирается муж по невидимым изотерическим ступенькам вверх, к Создателю, чем крупнее вызревает его интеллект, чем успешнее и полнее его познания людей и собственной души, в душе жены его накапливается нечто противоположное. Необъяснимая вредная злость и зависть к тому, чего нет у нее и никогда не будет.
Ревность к этой пустой белой бумаге, которая непреодолимо пролегла между ними! Бумага, бумага, бумага! Он постоянно ускользает от нее на бумагу, он всегда где-то в выдуманной жизни, а не с ней, ему там интересней. А она бьётся, стучится сквозь непрошибаемый тонкий белый лист к нему, в его систему фантазий, но не достучаться! Лист всё толще и непрозрачней...

Творчество – странное явление, неразгаданная дорога из Страны Чудес. Приближаясь – удаляешься.

Или всё проще? В молодости мы замечаем необыкновенные глазки и ножки, мы женимся, но проходят годы, симпатичные, но в общем-то, оказывается, совершенно случайные ножки топают по широкой проторенной дороге бессмысленного потребительства, а нам, творцам, нужно решать: следовать ли за ними или, все-таки, окончательно свернуть на мало изученную тропку творчества?
Действительно:
Всегда найдется женщина, которая разделит с нами самые нелепые глупости и самые ничтожные дела, но нет такой женщины, которая поверила бы в нашу гениальность прежде, чем её признают другие...

Итак, мы поспорили! Назад отступать мне было уже невозможно. Да я и не собирался. Я был уверен в своих силах. Я знал, что могу, но что я д е й с т в и т е л ь н о могу – это мне еще предстояло узнать. Открыть тот черный ящик, наполненный неизвестностью...

Г о л о в а – ч ё р н ы й я щ и к, к о т о р ы й н е в с е г д а с в е т л ы й.

В это описание одного дня собственной жены я втиснул всё её реальное и виртуальное существование и, конечно, всё собственное литературное Естество, на которое тогда был способен! Именно это мое произведение в жанре прозы и сделало меня писателем, потому что...
Эй, начинающие литераторы! Вы прочтете эти строки когда-нибудь.
Habent sua fata libelli (Лат.) – Книги имеют свою судьбу.
Сейчас я открою вам большой секрет: к а к с т а т ь г е н и е м! Или, хотя бы, как написать пусть одно, но гениальное произведение, чтоб гордиться, доказать прежде всего самому себе, выражаясь этой американо-интернациональной сакраментальной фразочкой: Я СДЕЛАЛ ЭТО!

В двадцать я написал первый фантастический рассказ. Графомания! В двадцать три – второй. Чушь! В тридцать – изобрел несколько десятков афоризмов и юморесок. П о ш л о! Всесоюзное радио СССР – триста миллионов слушателей! Журнал «Крокодил» – шесть миллионов тираж четыре раза в месяц! Журнал «Юность» – пять миллионов! «Литературная газета» – пять миллионов!
Вдохновленный, по ночам, после работы засел писать прозу. Первая повесть – графомания! Вторая – еще хуже!

Чёрт! Чего не хватает?! С пяти лет прочитал тонны-километры литературы. К четырнадцати годам – вся доступная мировая классика, наизусть – афоризмы Оскара Уайльда! Что еще надо?! Вот слова, вот знаки, вот ум – собственные афоризмы подтверждают... Но как стать талантливым?!
Вот же, я чувствую, этот шар, блистающий, притягивающий, но невидимый, висит на волшебном крюке – шар гениальности: нужно лишь что-то чуть-чуть понять, что-то чуть-чуть уловить; что-то чуть-чуть повернуть в своем мозгу – фантастической машине времени-пространства, и тогда – только протяни руку – он твой!

А теперь, дорогие собратья по литературному несчастью, обещанный секрет: чтобы в этой иллюзорной бессмысленной жизни на мгновенье прикоснуться к Высшему Разуму – нужно попытаться мыслить с высоты Этого Разума, а не дождевого червя, копошащегося в грязи. И еще – поскольку речь идет о литературе – нужно найти такой объект, вдохновивший на творчество, который бы о ч е н ь хотелось б е с к о н е ч н о раскладывать на атомы, электроны, кварки... Вот и весь секрет.

В ж и з н и в с ё п р о с т о – с л о ж н о т о л ь к о в о в р е м я э т о п о н я т ь.

Итак, в этот «один» её день я втиснул всю её жизнь. Такую композицию я задумал сразу же. Я много знал о ней документального: фотографии её детства, её родителей и деревенский дом, школу, в которой она училась. Кое-что она рассказывала о себе сама.
Я, постоянно забывавший дату ее рождения, автоматически улавливал и запоминал такие крохотные детальки из ее психики, на которые она не обращала внимания, но которые сообщали о ней гораздо более, чем сами ее рассказы.
Я раскопал весь фундамент ее детства, все её шалости и фрейдовские грешки... О юности её тоже многое знал. Мы познакомились, когда ей исполнилось только девятнадцать. Я писал и писал, логически и воображением продолжая её детские черты, экстраполируя их в юность и добрался до тех её младых лет, неприятно поразивших, потому что там не было меня, но были другие...
Но дальше, дальше! Я дописал до настоящего. Самый известный период. И самый таинственный...
Кто она?! Из чего сделана?! Почему именно она, а не другая?! Зачем мы вместе?! И что такое – это странное существование р я д о м, эта жизнь, я сам?! На каких неведомых небесах планируются события, браки, рождения, смерти?...

П О Ч Е М У В С Ё П Р О И С Х О Д И Т Т А К, К А К П Р О И С X О Д И Т?!?!

Я хотел написать так, чтоб разъять эту женщину на атомы, а вместе с ней и себя, и весь этот дурацкий театр – земной и вселенский непостижимый мир!!!
Я хотел создать гениальный гипнотический текст, ввести её сознание в своё, смешать два биополя, сделать их единым!
Я сам не знал, чего я хотел...

М ы п о з н а ё м В с е л е н н у ю, к о г д а п о з н а ё м с е б я?..

Я понял, что мне не хватает многих специальных знаний. Я приостановился. Черновики забирал с собой, когда уходил на работу –чтоб она не прочитала раньше времени.
Для начала я нашел справочник практикующего врача, из него узнал, например, что если человек выглядит моложе своих лет, значит, он не здоров. Если старше – тоже. Выяснил, как по суставам и половым органам можно определить, что мужчина развивается по женскому типу, у него неправильный набор хромосом, или, наоборот, женщина по мужскому.
Изучил все половые извращения и психические болезни.
Прочитал и удивился: как еще наивна медицина! И вместе с ней – человечество. Как четко разграничили: шизофреники, параноики, то, сё... Но природа неисчерпаема и бесконечна – редко выдает подопытных кроликов в таком чистом, разграфленном в справочнике виде. В каждом нормальном – бездонная мешанина! Уродливого и великого, низменного и высочайшего. Разве человек не бесконечная загадка – хотя бы для себя, которую, наверное, не отгадать никогда?
Ибо Те, Кто нас придумал и воплотил, гениальны настолько, что о б о в с ё м позаботились, и о том, конечно, что бы мы, их создания, знали с в о ё м е с т о и не выползали из пределов сконструированного для нас мирка...

Я побегал по библиотекам, покопался в новейшей литературе по психологии. Увидел: уровень значительно выше справочника. Здесь, как и в искусстве, есть графоманы-коньюнктурщики и истые работяги-ученые, фанатики Вселенной: ведь знают, что ничего, в сущности, не знают и не узнают н и к о г д а не то что ВСЕЙ ПРАВДЫ, а даже её ничтожнейшей части! Но продолжают копать, бросают свою жизнь на этот бесконечный алтарь познания...
А тогда я добрался до гипноза. Но к подобным текстам меня не допустили. Не положено. И я пошел другим путем. За триста километров от города, в глухой деревне Прохоры, я по слухам нашел бабку-знахарку, последнюю из «могикан».

ЗНАХАРКА.

Всё, что существует – существует в су¬ществующем, всё, что не существует – существует в несуществующем.

Из очага цивилизации, краевого центра, города с населением миллион жителей, я добираюсь до деревни почти сутки. Бессонная ночь в вагоне заштатного поезда – с пьяными перекошенными рожами, матами, гитарами, блатными песнями, картами, угрозами и стычками, готовыми вот-вот перейти в поножовщину... Поезд в дикое прошлое цивилизации – в реальное настоящее советской провинции.

К а ж д о е в р е м я д и к о п о - с в о е м у, т о е с т ь, ц и в и л и з о в а н н о – п о - н а ш е м у...

С железнодорожного вокзала районного городка – заплеванного, залузганного, сажусь в «Икарус», автобус, как и в большом городе. Но оказываюсь в гуще инопланетян. Большинство щелкает семечки и сплевывает шелуху на пол. Лица постарше – пропитые, изборожденные порочными тюремными морщинами, равнодушно-тупые. Лица молодые –жестокие, злобные, дебильные, странно контрастирующие с более-менее современными, но грязными замызганными куртками. Им больше бы подошли шкуры.
На улицах здесь властвует закон джунглей: прав тот, у кого мощнее бицепсы и увесистей кулаки. И кулаки у некоторых молодых забинтованы и выставлены на показ: смотрите, вчера вечером я этой самой рукой крошил челюсти и ребра!

Пройдут годы, и это многомиллионное стадо горилл и свиней превратится в многомиллионную армию киллеров и холуёв. Именно их заскорузлыми руками заграничные дяди шутя приберут наши нефть, газ, золото, алмазы и всё остальное.
Я хорошо знаю этот инопланетный мир, эту начально-конечную стадию советской цивилизации, потому что каждый год меня, как и всех других городских жителей принудительно отправляли летом и осенью в колхозы и совхозы, и каждый год мы, городские, сталкивались с лютой завистью и ненавистью местной молодежи, как будто именно мы являлись причиной их нищеты, дебильности и дикарской глухой провинциальности. Каждый год нас, городских, неорганизованных, трусливых, собранных с различных предприятий, поселяемых в сараи, конюшни, палатки – обворовывали, избивали, иногда убивали.
А мы, городские, шли на необъятные поля и вкалывали по шестнадцать часов. Мы упивались натуральным ароматным воздухом, и розовели наши бледнозеленые лица. Мы с восторгом разглядывали коров и лошадей, кур и гусей. Мы до слёз умилялись какому-нибудь полевому цветку или вдруг впадали на несколько минут в экстатическую стадию «любования», приметив возле речки склоненную плакучую иву или звенящие на ветру обыкновенные заросли орешника.
А потом мы возвращались в свой очаг цивилизации и культуры – в газовый ад, в свою искусственную, зачем-то длящуюся в ограниченно-замкнутом пространстве одновариантную жизнь, в которой страшно есть магазинные продукты, пить водопроводную воду, дышать воздухом, ходить вечером по улицам, существовать на символическую зарплату,.. Но мы возвращались. Нам уже не было дороги назад, к «папуасам»...
А к весне, в каком-нибудь грохочущем, промасленном, зачем-то существующем цехе, штампующим бессмысленные железяки, или в тесной комнатушке со стрекотней пишущих машинок и вползающим в оконные щели смогом, или на больничной койке – мы восстанавливали в одрябшей памяти те несколько счастливых н а с т о я щ и х дней, тот самый безымянный полевой цветок и плакучую иву, и звенящий на ветру орешник, и пьянящий запах навоза – и нам легчало, и мы существовали дальше...

За окнами «Икаруса» – зеленые бетонные и красные кирпичные заборы. Военные части. Казармы, казармы, казармы...
«Лузгают семечки. Грязные руки в рот... Противно. Тошнит. Для
кого собираюсь творить? Для дикарей...»
На автовокзале пересаживаюсь в другой, маленький задрипанный
автобусик и вместе с бабками и дедками, с мешками, корзинами и сумками, трясусь по ухабам полтора часа до деревни Прохоры.
Человек, которому за тридцать, которому с семнадцати лет в различных отделах кадров «очага цивилизации» заполнили две трудовые книжки, человек, сменивший около сорока мест работ – в поисках нормальных условий, зарплат, справедливых начальников, но заработавший в двадцать с небольшим гастрит, а к тридцати не расстающийся с валидолом и нитроглицерином, человек, собирающийся писать для народа нетленные произведения и только что раздражавшийся от полнейшего его бескультурия и дикости, едва не обозвавший этот самый народ скотом и быдлом, куда же едет этот человек?
Пытаюсь ли я добраться до первичных, чудом сохранившихся, просмотренных и не перекрытых всезнающими и всесильными советскими начальниками истоков этого самого народа, у которого были когда-то, наверное, и культурные традиции, и обряды, и народная медицина?
У старой, слабой, скорее всего неграмотной женщины, я постараюсь поучиться магии разума, чародейству силы воли, приблизиться к первоначальной тайне человека, оглупленного бессмысленными плакатами, чтобы потом перенести эту гипнотическую народную силу на бумагу.
Хорошо бы. Но... на чудо надейся, а сам не плошай. Потому что самое большое чудо мира состоит в том, что чудес не бывает...

Ку-ка-ре-ку. Ко-ко-ко. Хрю-хрю-хрю. Еще одна цивилизация. Кажется, погибшая. Черные домики. Проваленные крыши. Вот такие «истоки». Вокруг лес, а в деревне ни дерева. Тоска. Но с воздухом. А-ах, подышать бы с месячишко!!
Озираюсь. Из автобуса в Прохорах вышли двое – я и бабка.
– Скажите, пожалуйста, где тут у вас живет... В общем, она лечит…
– А-а, баба Нюра, что ль? Знахарька наша? Во-он, милай, во-она та хата, бревном стена подпертая, сарай побелен, собака вон бегить, вишь? Дык она чичас и не всех принимат: стара, грит, стала, а...
– Спасибо. «Да-а, истоки...»
– Здрасте, баба Нюра! Можно к вам? «Какая убогость где очередь страждущих не туда заехал была бы популярной так бы не жила в загранке миллионерша бы...»
– Можно, а чего ж нельзя, можно.
«А взгляд есть, есть взгляд, ух, взгляд!» – Вот, болящий явился
к вам...
– Что ж, милок, проходь до хаты. Да не пользую я уж, стара стала, силов уж тех нетути. Издалека, милок, видать приехал?
– Да, сутки почти к вам добирался. «Какая нищета!»
– А у мене петушок да две курочки картошечки трохи накопала а курочки два яичка травка на огороде...
«Что она несет?!» – ошарашен я, но вдруг эта комнатушка с простейшей утварью, печью, табуретками, вдруг она преобразилась, предметы заизлучали что-то, поплыло сознание, поплыло, четвертое измерение... кайф... дрожь ума... и в желудке... пружина...
Я опустился на табуретку.
– А курочки яички теряют травку полю картохи немного... – большое лицо старухи приблизилось к моему лицу, глаза к глазам – вокруг и во мне самом вибрировали упругие сжимающие волны, воздух можно было трогать руками! Странный приятный пьянящий кайф усиливался, обволакивал, в желудке погорячело.
– Кушаешь плохо спишь плохо в сердце колотьё? – утвердительно скороговоркой спросила.
– Да, манную кашу... – откуда-то, как из сна, пробубнил, оттуда же, как из сна, издалека, понимая, что со мной происходит нечто потрясающее, волшебное, но, впрочем, наоборот, совсем обыкновенное, п о л о ж е н н о е, то, чего я давно ждал, когда ходил по больницам и видел тупые, равнодушные медицинские физиономии шарлатанов с дипломами.
– Это нам просто уберем сейчас хорошо кушать будешь спать крепко будешь, – бормочет она, удаляя лицо и вытягивая к моему две старческие крупные ладони.
От них идет жар, они слегка вибрируют, глаза старуха огромные
и страшные, но не пугающие, они увеличиваются-увеличиваются, и голова ее дрожит...
Я лишь на секунду, как мне ощущается, прикрываю веки, и в эту безразмерную секунду мой гастрит, мои многолетние бессонные ночи жутких работ, чефиров, подонков-начальников, подушек из промасленных телогреек, сердечных приступов – вытягиваются из меня, вытягиваются-вытягиваются-вытягиваются, и там, внутри, по клавишам, по кнопкам, по реле, по сенсорам водят нежно пальцы Бога, прикасаются к сущности программы, настраивается м о я и г р а.

– Не будет не будет... спать хорошо кушать... – Продолжается настрой. Взгляд ее опускается ниже. Моя брючина поднялась и видна свежая рана, еще кровоточит. Позавчера ночью морской буксир, на котором я работаю матросом второго класса, пошел в сильный шторм спасать тонущее в Босфоро-Восточном проливе судно. Я кидал выброску – тонкий канат, к которому крепится трос, буксир провалился в пропасть между волнами, я завис в невесомости, потом рухнул на скользкую, заливаемую водой палубу, покатился и разбил об кнехт ногу...
Она направляет ладонь к ране, наклоняется, чуть-чуть дотрагивается. «Бу-бу-бу...»
– Всё, милок.
Я смотрю на рану. – Я не верю тому, что наблюдаю. Сначала исчезает кровь, испаряется неведомо куда, на глазах затягивается рана. Всё. Нет ничего!
Перевожу взгляд на знахарку. Какая разительная перемена! Несколько минут назад я видел довольно бодрую старушенцию лет семидесяти, сейчас же передо мной, едва держась на ногах, стоит столетняя старуха! Она медленно подходит к лавке и тяжело опускается на нее.
– Все, Саша – говорит она.
«Саша?! Но откуда?!...»
Конечно, я благодарю: «Спасибо большое». – «Не за что», – отвечают мне. «Сколько... Сколько я вам должен?» – спрашиваю я и почему-то ощущаю неловкую неуместность вопроса. «Ни, я никогда деньги не брала. Деньги сжимают божий дар, – отвечают мне.
«Прихватил конфеты! Но как же это мало – за д а р! Как несправедливо! В такой завалюшке! Как все таланты в Богом забытой стране. В подвалах и на чердаках...»
Мы чаёвничаем и, конечно, баба Нюра впервые пробует «Птичье Молоко», восхищаясь вкусом и нежностью начинки. Я очень интересуюсь, как она узнала мое имя.
«Из головы каждого человека его жизнь идет», – отвечает баба Нюра. И конечно же, я пытаюсь проникнуть в тайну, ради которой прибыл сюда: как, каким образом, что нужно думать, есть ли специальные слова, как нужно повернуть мысли – чтобы свою волю сделать мощной, гипнотической, воздействующую на людей, на время, на пространство, на материю – вот так, как она воздействовала на меня, на мой мозг, на мою рану?..

Да, есть и слова, есть и определенный способ мышления и переключение его в одну сторону, концентрация силы в один луч. Этому можно научиться, если Бог дал еще и дар от природы. Но не в один день. Надо ежедневно тренироваться, чтобы сила росла. Так, примерно, отвечает мне баба Нюра, не выдавая, впрочем, конкретных секретов.
– Нужно оченно-оченно захотеть. До невозможностей. И тогда получится, – говорит баба Нюра и пытливо, насквозь смотрит мне в глаза...

ГИПНОЗ.

В человеке есть много такого, чего в нём нет, но что в нём обязательно должно быть.

Итак, я убедился, что человек – фантастическая машина с непознанными возможностями, что искусство – гипноз, а талант, кроме природы – самогипноз, самовнушение. И чем чаще тренируешься, тем большую набираешь силу, тем гипнотичнее твое произведение, тем мощнее воздействие твоей воли на других.
Такие выводы сделал я, тридцатилетний, в той, прошлой стране, в том исчезнувшем социалистическом мире, где не верили ни в Бога, ни в чёрта, где живые боги сидели в московском кремле, где хотелось надеяться, что человек, ну пусть не сейчас, так потом, когда-нибудь – это и есть высший разум всей Вселенной.
«Новый завет» я прочитал, когда мне было уже за сорок – в тоталитарном коммунистическом режиме религия запрещалась, так же, как в нынешнем уголовно-фашистском российском режиме запрещены настоящая правда, настоящая журналистика, настоящие юмор-сатира, настоящее искусство, настоящая жизнь...
Одновременно с «Новым Заветом» мне пришлось, как писателю, который обязан знать если не всё, то очень многое, изучать различные науки: современные математику, физику, астрономию.
Ученым, как и людям искусства, хотелось бы считать себя единственными и неповторимыми – первооткрывателями Вселенной.
Но чем больше крепчает наука, тем меньше иллюзий у несчастных ученых, тем ближе мы к разуму пчёл, и тем дальше мы от Высшего разума, собирающего с нашего улья, с нас, свой мёд, ибо, чем выше разум, тем тоньше и изысканнее уровень его потребления...

Сейчас понятно, что наш мирок – крохотный экранчик, ничтожнейшая часть от НАСТОЯЩЕГО пространства-времени – неведомого и невидимого мира, в который нас не допускают.
Понятно также, что прошлое и будущее существуют одновременно, а значит, наш экранчик – кассета с ФИЛЬМОМ, который у ж е с н я т, и время идет из Будущего в прошлое.
В с ё з а п л а н и р о в а н н о.
Но в тридцать лет еще очень хочется верить в собственную с а м о с т о я т е л ь н о с т ь, в себя, в то, что твой талант управляем тобой, а не Высшим Разумом или его посланцами на НЛО, контролирующими человечество и потребляющими наше сознание...
На сём цыплячьем самонадеянном восторге-нарциссизме и держимся. В тридцать летиков, по крайней мере...

С женой я поступил нечестно и даже – значительно хуже! Если бы я писал о постороннем человеке или о придуманном. Но тогда я этого еще не умел. Мне еще требовался большой фактический материал. В сущности, она была тем трупом, на котором я, студент, учился препарировать! Но, дилетант в психологии, забыл, что она живая!
Забыл?! Нет, я сделал с ней то, чего никогда не совершал в жизни реальной. Там, на бумаге, я находил наиболее уязвимые места и бил, бил не щадя, без правил. Я испытывал садистское удовольствие от компенсации – в жизни я не решался и не хотел делать людям больно, а здесь делал и делал! Я успокаивал свою совесть тем, что чем талантливее «изобью» свою жертву, тем больше она подчинится мне, моей силе и могуществу, будет любить и верить в меня!...

Уже тогда, догадываясь о туманной бездонности нашей психики, которая, тем не менее, устроена с системой противовесов, когда наши гаденькие какие-то способности уравновешиваются более положительными, я сознательно расписал самые тёмные глубины своей жены, которых она стеснялась и наивно много лет пыталась скрывать. А я их рассмотрел под мощным электронным микроскопом, а потом увеличил так, что получилась не жена, а жуткий китайский дракон!
Я действовал знахаркиным методом. Плел успокаивающие, убаюкивающие, утомляющие внимание кружева и вдруг, как знахарь-гипнотезер, среди как будто незначащей бессмыслицы, выкрикивал властно и жестко одно нужное слово: «Спать!» – и опять кружева, и опять: «Ты спишь! Ты на моем плече! Спи, родная. Я всё про тебя знаю. Ты убедилась, я вскрыл твое детство. А твою юность... Мне намекнула лишь десятую часть твоя бывшая лучшая подруга, да-да, та самая, с которой я... Но переспал я с ней ради тебя! Ради той самой десятой части... А дальше я узнал всё сам: логически-фантастически-гипнотически. Спи! Вот я и подавил твою волю. Ты мне не верила. Ты убедилась, что напрасно. Я знаю про тебя то, в чем ты сама себе не признаёшься.

Впрочем, мы не о том. О чем мы? О литературе, о тебе, обо мне.

Ч е м м е н ь ш е в ж е н щ и н е з а г а д о к, т е м б о л е е о н а з а г а д о ч н а.

Спать! Спи, родная, у меня на плече. Спи всегда. Думать за тебя
буду я.

Ч т о б ы в л ю б и т ь с я в ж е н щ и н у – е ё н у ж н о с н а ч а л а п р и д у м а т ь.

И я тебя придумал. Люблю ли я тебя так, как ты хочешь? Конечно, нет! Но ты об этом не узнаешь и не прочтешь между строк. Я тобой дорожу. Мне необходимо твое присутствие. Живая душа рядом. Нет, ты не полное ничтожество. Есть много женщин хуже тебя... Мой друг Витя, да, он выше меня на две головы и шире в два раза в плечах. Супермен. У него римский профиль и шикарная черная борода с проседью. Он переспал с женами всех друзей, но не с тобой. А ты... Ты так хотела... Да-да, что делать, это природа.

Б о г р о ж д а е т с я в м е с т е с н а м и, ч ё р т – н а м и н у т у р а н ь ш е.

Но я такие вещи вижу за миллион километров. Твои глаза!.. Приш¬лось принять классические меры.
В и г р а х б е з п р а в и л п р а в и л а н у ж н о з н а т ь о с о б е н н о т щ а т е л ь н о.

Это просто до неприличия и уже описано в литературе много раз. Для начала я с л у ч а й н о обратил твое внимание на его порченные зубы, которые он искусно прятал. Потом совершенно нечаянно рассказал одну грязненькую историю о нем. Я, правда, громко спохватился, что зря рассказал – ведь друг. И умолчал, что участвовал в ней и сам...

Ч т о б ы н и з к о п а с т ь – н е о б я з а т е л ь н о п е р е д э т и м в ы с о к о п о д н и м а т ь с я.

И еще мне удалось убедить его сбрить бороду. У него оказался удивительно тяжелый и неприятный подбородок...
Он стал тебе противен, но и меня ты не без оснований заподозрила в умышленном «убийстве» друга. Спи! Спи, родная, на моем плече. Я опять поступил классически: «влюбился» в нашу общую знакомую и заставил тебя ревновать.

Е с л и в а с н е р е в н у ю т, з н а ч и т, е с т ь з а ч т о!

Я вернул так дешево и простенько твою любовь. Или, хотя бы, чувство собственности... Тебе обидно? Хочется пожаловаться? Но кому?
Бесполезно жаловаться Богу на Бога. Тем более, что Бога на Земле не существует. Вместо него – я, твой бог! Да-да, ты-то знаешь, что я далеко не бог и вовсе не ангел!
Ты видишь всё ничтожное и хорошее во мне так же, как я в тебе.
Но мысли и слова застревают где-то глубоко в твоем сознании, вязнут, из междометий нельзя сложить мозаику гармонии. В этом и дар – загонять слова паз в паз, без щелей.

Г е н и й – э т о ч е л о в е к, к о т о р ы й и з н и ч е г о с о з д а ё т т о, ч т о о н х о ч е т.

Спи! Спи, родная, на моем плече всегда. Впрочем, о чем мы? Мы об искусстве.

И с к у с с т в о – в е ч н о е д е т с т в о ч е л о в е ч е с т в а, к а к и м б ы в з р о с л ы м о н о с е б е н и к а з а л о с ь: и и с к у с с т в о, и ч е л о в е ч е с т в о.

Я знаю тебя всю: прошлую, настоящую и будущую. Года через два тебе захочется опрощения и перемен. Ты мне можешь даже изменить с какой-нибудь заурядностью. Ты поразишься его убожеству, ты сравнишь его со мной и полюбишь меня сильнее. Еще сильнее. Уже до конца дней своих. Если... Если выдержишь со мной подобную жизнь. Если интеллект твой не увянет, а подрастет. Если... Спи! Спи, родная, на моем плече.

И с т и н а р о ж д а е т с я с о с л е з а м и, а у м и р а е т с о с м е х о м.

Л ю б я т н и з а ч то, н е л ю б я т – з а в с ё.

Спи! Спи, родная...»
В сущности, это была художественно оформленная работа по психологии. Навести научный лоск, припудрив терминами, – и готовая диссертация. Но из нее следовало, что жена моя, Светка, все-таки не пойдет за мной по жизни. Да, она поверит в мои способности, в меня, но за мной не пойдет. Она меня бросит. И скоро. Но почему?! Вот этого-то я тогда и не смог определить в своей «диссертации». Психолог...
Такая концовка меня совсем не устраивала, я и не думал о подобной развязке. Я уничтожил её, а приписал что-то юмористически-фальшивое, в том же духе, в каком я обычно отшучивался со Светкой дома.

Я перепечатал и дал ей. Она прочитала одну треть и порвала в клочья! Она вспотела, лицо покрылось резкими темно-красными пятнами... Такую я видел её впервые. Впрочем, я предугадал реакцию и отпечатал в трех экземплярах. Один надежно спрятал, а два приготовил, для неё.
Ухмыляясь, протянул ей второй. Этот она дочитала до конца. Периодически то всхлипывала, то нервно всхохатывала от стыда. Пятна с лица не сходили, руки дрожали и слезы блестели на ресницах.
Я поразился воздействию своих бумажек и, пожалуй, впервые подумал о силе своего ума и его опасности для некоторых... Но я еще не понимал того, что уже поняла она...
А она в сомнабулическом, почти действительно гипнотическом состоянии, глядя мимо меня размыто и невидяще, заговорила: – Да, ты талантлив. Может быть, чего-то и достигнешь. Хотя люди не любят всей правды про себя. И тебе ее не будут прощать. Трудно тебе будет. Одному. Ты слишком нехороший человек. Или слишком хороший. В тебе два полюса – жестокость и доброта. Жестокость, конечно, в тебе теоретическая, ты с ней борешься и победишь. Ты мягок. И ты совсем не наивен. Твоя наивность – это и есть твой ум, твоя приманка и обман. Но дело не в этом. Я не могу жить и чувствовать всегда рядом с тобой себя дурой. Ты слишком умен для меня. Может, это для тебя не счастье, а наказание... Очень широка пропасть между нами. Я никогда не переберусь к тебе, даже если бы мы оба сильно захотели. Потому что я действительно... глупа от природы. Да и некогда тебе будет со мной заниматься. Ты всё отдашь бумаге, всё!

«Вот оно! Своим женским умом мгновенно поняла и «дописала» концовку! Идиот! Что я наделал! Нельзя т а к писать!»
– Проснись! – грубо крикнул я.
И она очнулась. Я бросился заглаживать словами! Попятился назад. Но как оратор я был тогда слаб. Да и что еще добавить? Я всё написал.
Я гладил её руки, миленькое уютное домашнее платьице, ее голые колени, как будто предчувствуя ладонями, что всё это я теряю, выпускаю, не удержать...
Она сложила вчетверо свой экземпляр, встала и куда-то унесла, спрятала. «На память», – понял я.
Через год, когда каждую минуту свободного времени я стал отдавать творчеству, Светлана ушла от меня. Мы расстались спокойно и мирно, как будто и не было одиннадцати совместных лет. Потом последовала реакция: она тяжело заболела, едва ни умерла – наше нежное подсознание страдает за нас...
Несколько лет тяжело было и мне: есть большая тайна в нашем устройстве –неведомые нам биополя, их соединение, разрыв... Но эти годы разорваных биополей оказались для меня самыми лучшими, счастливыми – теми, ради которых я и пришел в этот мир. За три года я написал четыре книги в четырех литжанрах!

А Светка предпринимала попытки вернуться, но я уже не принадлежал себе. Я шагнул совсем в иную, призрачную виртуальную жизнь, которая оказалась гораздо более настоящей, чем все материальные семейные материи...
Впрочем, пройдут годы, и я, наконец, осознаю, что обман – всё! Однажды я даже напишу объемную научно-популярную работу со «скромным» названием: «Вселенная? Это очень просто!» Из синтеза научных данных я сделаю собственные некоторые выводы: на НЛО, бесконечную скорость, телепортацию, течение времени из Будущего, жизнь после жизни, Высший Разум...
Я перестану воспринимать этот мир серьезно, также, как и отношения с женщинами – даже тогда, когда изредка, до пятидесяти с лишним буду влюбляться в них – подчас, со слезами, со стихоизвержениями! Но оставаясь наедине, я буду смеяться над собой, над своей глупостью и дикарским атавизмом...
Сейчас мне как-то очень явственно чувствуется нечто волшебно-мистическое: наша жизнь не принадлежит нам. Мы: и гении, и ничтожные обыватели – лишь передаточные звенья в неведомой нам цепи, тянущейся к неизвестной цели. К цели, которой, конечной – может быть нет и у самих наших К о н с т р у к т о р о в!
Словно некая Высшая Сила вела меня много лет, создавая специфические условия для творчества, в том числе – и одиночество. Наша семейная жизнь со Светланой была заранее обречена…

ARS lONGA, VITA BREVIS*
(Искусство обширно, жизнь коротка. Лат.)

И у бездарности есть талант: умение окружить себя еще
большей бездарностью.

В тридцать семь лет я продолжал работать матросом на буксире. В тридцать семь! Когда многие уже готовятся к старости, подсчитывая дивиденты от прошлого, я начал с самого начала, с нуля.
Чернорабочим! Унизительнейшая, грязная, тяжелая, вредная, ничтожная, малооплачиваемая работа. В тридцать семь лет...
Но – сутки через трое! Сутки – по акваториям: бухтам, бухточкам, заливам и заливчикам. Сутки – чистка гальюнов, ночные заправки водой: шланги, гидранты, колодцы, больное бухающее сердце, ни секунды за сутки сна... сутки – на грани жизни и смерти – спасательные работы во время штормов... Днем – перегруз: мешки с картошкой, капустой, мукой, крупой... и бесконечная борьба с ублюдочной ржавчиной: обчистка, обдирка, покраска... И окрики дебильных дармоедов-начальников с жирными животами и гигантскими в сравнении с моей зарплатами, ворующих продукты из общего судового пайка...

Но: Е с л и я н е г е н и й – т о з а ч е м я?!
Сутки – через трое! И вот они – рукописи книг в четырех жанрах! Много ли граждан на планете Земля имеют т а к и е достижения?!
А ещё: кровь носом и ртом, прединсультное состояние, легкий –пока –паралич правой стороны лица. Покалеченные кофеином и биостимуляторами: пантокрин, женьшень, лимонник, алоэ, взвесь плаценты, и бессонными суточными, на износ, работами – разваливающееся сердце, рассыпающаяся печень, отказывающая предстательная железа...
И одиночество, воздержание – ради искусства. При еще ослепительной внешности, при задержавшейся молодости.

Любя всех, всё человечество; ты, чтобы объясниться ему в любви, должен держаться от него на определенной дистанции; даже от самых близких! Добровольно ввергая себя в страшную пучину одиночества, ты именно из него, из этого разрушающего невыносимого проклятия, словно паук из железы, тянешь и тянешь тонкую нить искусства. И чем хуже и горше тебе, чем пустынней вокруг, тем прочнее и изящнее сотканная тобой сеть...

Пик интеллекта и... наивность! Если есть талант – он для народа, для страны, для искусства, для Бога!
Вот же они – рукописи книг в ч е т ы р е х жанрах!
Но здесь я столкнулся с чем-то загадочным, необъяснимым, потусторонним.
Н е ч т о невидимое, прозрачное, но абсолютно непроницаемое не пропускало мои книги. Я н и ч е г о не понимал! Нужны чьи-то о с о б ы е рекомендации?
Но вот же, без всяких рекомендаций сатирический журнал «Крокодил» с разовым тиражом в ш е с т ь м и л л и о н о в экземпляров уже несколько лет в каждом номере четыре раза в месяц целыми колонками публикует мои афоризмы. Семь рублей, сорок копеек за штуку. Правда, некоторые из них, самые острые, печатаются без моей фамилии, как и н о с т р а н н ы й юмор. Такой прием придумал главный редактор Дубровин, чтоб обмануть проклятую гэбовскую цензуру...
И уже сотни миллионов граждан СССР и других соцстран твердят наизусть мои фразы в качестве «народных» пословиц: ЕСЛИ ЖЕЛАЕМОЕ ВЫДАЮТ ЗА ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ, ЗНАЧИТ, ТАКОВА ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ.
САМЫЕ СЛОЖНЫЕ ПРАВИЛА В ИГРАХ БЕЗ ПРАВИЛ. ЧЕГО НЕЛЬЗЯ СДЕЛАТЬ ЗА ДЕНЬГИ – МОЖНО СДЕЛАТЬ ЗА БОЛЬШИЕ ДЕНЬГИ.
ЕСЛИ СТОИТ СТАДО БАРАНОВ, ТО ВСЕГДА НАЙДЕТСЯ ОСЁЛ, КОТОРЫЙ ЗАЙМЕТ ОЧЕРЕДЬ!
Уже вовсю используют мои афоризмы «Мосфильм» и Центральное телевидение, ни копейки не платя автору. Уже крутятся на Всесоюзном радио для трехсот миллионов жителей СССР мои четыре острые юморески, купленные у меня этим радио за сто рублей... Крутятся и год, и два, и десять...
Уже пять миллионов читателей журнала «Юность» – престижного, но весьма дурацко-советского, знают меня как автора весьма крутой сатирической штучки с эзоповым, но вполне понятным текстом. Да, в те времена в этой стране люди читали, хотя особенно и нечего было читать. А сейчас – считают: кто последние жалкие гроши, а кто – украденные миллиарды долларов.

«Твою книгу юмора-афоризмов запретил к публикации «Главлит», –сообщил мне редактор отдела прозы Дальневосточного книжного издательства и вернул рукопись, пролежавшую там п я т ь лет.
И тогда я собрал все свои публикации в жанре юмора-сатиры: пачки центральных газет и журналов – две объёмистые посылки, и отправил в Москву, к у р а т о ру литературы Дальнего Востока, члену союза писателей СССР, секретарю (одному из высоких начальников этого союза), т о в а р и щ у Ерхову с вопросом: «Почему я, автор вот этих газет и журналов с уникальными м н о г о м и л л и о н н ы м и тиражами: «Юность», «Крокодил», «Советский экран», «Советский Союз», «Труд», «Собеседник», «Литературная газета» и т.д., автор «народных» пословиц, а еще вот гонорары со Всесоюзного радио, а еще журнал «Советский союз» на двадцати языках в ста странах мира распространил некоторые мои афоризмы, почему же я не имею права книжку-то издать?!?!?!?!?!?!?!?!?!?!?!?!?!?:?!?!?:?:?!?:?!?!?!"

Человеческая наивность порой не имеет пределов. А мозг устроен так, что одновременно можно быть гением и дураком.
В этом мире и, тем более, в этой стране – дикой и каннибальской –благополучно живут только люди с в р о ж д е н н ы м Ш Л Ю Ш Ь И М с о з н а н и е м. Для них понятия: творчество, принципы, мораль, честность, справедливость, красота, чистота – абстрактны, виртуальны, книжны. Хочешь нормально – в их представлении жить: шлюшествуй, ублажай властвующих преступников.
Единственность, уникальность, неповторимость индивидуальной жизни они воспринимают как уникальность собственного желудка. И всё. Вся Вселенная – личная печенка...

«Афоризмы – это хорошо, но нельзя же увеличивать мудрость человечества бесконечно...» – В О Т Ч Т О О Т В Е Т И Л М Н Е К У Р А Т О Р Л И Т Е Р А Т У Р Ы Д А Л Ь Н Е ГО В О С Т О К А, Ч Л Е Н С О Ю З А П И С А Т Е Л Е Й С С С Р, О Д И Н ИЗ Н А Ч А Л Ь Н И К О В Э Т О Г О Ж Е «С О Ю 3 А»...

«Что это?!!! Я схожу с ума?! Или вся эта страна находится где-то в потустороннем, зазеркальном, сумасшедсшем измерении?!» – Читал и перечитывал я ответ «куратора», перебирая возвращенные пачки журналов и газет.
Да, конечно, я знал – в к а к о й стране живу. Эта неправедная революция, эти сталинские концлагеря и массовые – многомиллионные – расстрелы... Каннибализм.
Но история – ловкая дамочка, умеющая поразительно изменять свой возраст! И если она не прихватила н е п о с р е д с т в е н н о тебя в свой жуткий капкан, то кажется тебе эта дамочка эдакой древненькой седенькой хилой старушкой даже тогда, когда жутчайшие события происходили каких-нибудь двадцать лет назад с твоими ближайшими родственниками.
Мы воспринимаем реально историю только тогда, когда в качестве подопытного материала попадаем в её мясорубку сами. А всё то, где нас нет, кажется нам чем-то далеким, сказочным и глупым.

Я показал ответ «куратора» редактору отдела прозы издательства, у которого рукопись пролежала пять лет и с которым были уже почти приятелями. Тот не выдержал, сжалился, просветил наивного чудака, пишущего умнейшие тексты, но не понимающего элементарнейших с о в е т с к и х правил...
– А что бы он тебе еще ответил... на твои крутые афоризмы и юморески... Он же г е н е р а л КГБ. И в с е о н и т а м... Да и везде... офицеры ГБ.
– А ты? – Спросил я в упор.
– Я – нет. Я же филфак заканчивал, Вот если бы журналистику... Там с третьего курса подписка о сотрудничестве... добровольном... стучать...
Через много лет, когда некоторое тайное стало явным, я узнал, кто в этом издательстве работал сексотом-стукачем, он, кстати, тоже заканчивал филфак...
Симпатичный молодой человек, клявший на всех углах евреев, демонстративно преклонявшийся перед всем русским: старинными песнями, обрядами и так далее, обожавший на халяву выпить, считавшийся почти другом, вынюхивал – что я пишу «в стол», что думаю, высказываю... и строчил подробные докладные в р о д н о е ведомство.
Предав свою нацию – ибо, расхваливая всё русское и проклиная евреев, он сам оказался евреем, это гэбовское бездарное ничтожество предавало всё и вся – лишь бы залезть повыше.

После развала коммунистической империи КГБ не забыло своих холуишек. Государственные издательства рассыпались в прах, но на украденные у народа деньги генералы для своих деток и внуков пооткрывали частные – с теми же тупыми гэбовскими кадрами.
Стукачек стал главным редактором такого издательства. Буквально год-два назад эти советские «редакторы» размашисто черкали авторские рукописи, причесывая их под собственную бездарность, вычеркивая самые невинные вещи и угодливо спеша накатать докладную в ГБ, если находился в тексте малейший повод...
Но обретя свободу от государственной зарплаты, новосостряпанные
частники-издатели мгновенно позабыли свои «незыблемые» моральные устои и широчайшим потоком запустили самую низкопробную дебильную бульварщину!
Но народ, как его ни опускай, в своей общей массе обладает высшей мудростью. Его не обдуришь. Макулатура осталась на прилавках немногих сохранившихся книжных магазинов. Издательство занялось печатанием плакатов-портретов преступника-губернатора и продажей поддельной водки. Стукачка выперли, и его подобрала частная, тоже организованная КГБ, радиостанция.
Но вскоре, когда основной и единственной сильной властью стали уголовники, они всё подгребли под себя, в том числе и СМИ. Отобрали у ГБ радиостанцию, а бездарного алкаша выперли и отсюда.
Известно, дерьмо не тонет. Стукачек по габовско-фээсбовской протекции пристороился к американским деньгам. Причем, в особенно изощренной форме!
Самые демократичные демократы из USA через подставные фирмы и третьи страны уничтожали остатки уникальной уссурийской тайги – ценные породы деревьев, а чтобы это выглядело не так, как есть, pour sauver les apparences, (Чтобы спасти лицо. Фр.) наши американские друзья на наши же украденные деньги издавали у нас журнал «ПРИРОДА», который выходил раз-два в год символическими тиражами, но, разумеется, широко рекламировался... Главным редактором этого «журнала» стал стукачек.
У меня уже не будет другой возможности поделиться с новыми, пришедшими в этот земной мир поколениями описанием того кусочка трагедии страны, который мне вместе с моими современниками пришлось проглотить, поэтому я использую эту документальную главу и приведу еще несколько примеров из недавнего прошлого, логически и автоматически перетекшего в настоящее – уголовное, кошмарное, холуйски-трусливое, ежегодно уносящее миллионы граждан уже весьма небольшой по населению страны...
В том же издательстве трудился или, как говаривали в советские времена, п р и д у р и в а л с я еще один молодой редактор, возглавлявший отдел пропаганды. Должность офицера ГБ. Стукач, рангом побольше выше описанного. И вот, после распада СССР и деградации издательства, этот товарищ вдруг выпускает толстенный высококачественный, отпечатанный в Финляндии журнал-альманах: о российских дальневосточных писателях и поэтах начала двадцатого века. Одни расстреляны НКВД в первые годы советской власти, другим удалось бежать в Китай, в Харбин, где они и поумирали. Все публикации: документы и произведения репрессированных – из архива НКВД-КГБ! Но, разумеется, в переработанном виде: ни слова о концлагерях, расстрелах, только стихи, рассказы, биографии – с ловким умолчанием о роли НКВД...
Когда я спросил у этого редактора – откуда деньги на столь роскошное издание, он аж взвился от злости, посчитав, что я в с ё знаю и специально задаю провакационно-издевательский вопрос... А я, наивный, всё еще не понимал!
Офицер КГБ, паразитировавший на должности редактора стукачек, по заданию своих генералов состряпал лакированный альманах из кровавых «дел», из трагических судеб людей, которых дико пытали и убили в подвалах этого же НКВД-КГБ!
С какой целью узколобые провели свою рекламную кампанию? Реабилитировать себя – с прицелом на н о в о е б у д у щ е е?
А в это время в стране поголовная безработица, гиперинфляция, голод, массовые убийства... Не до дорогих альманахов, не до гэбовского вранья!
Журнальчик ушел в макулатуру. Но местное ГБ-ФСБ не успокоилось на достигнутом – тяжело терять неограниченную власть! В макулатуру сдали альманах частные книжные магазины – им ГБ больше не указ, но государственные телерадиоканалы продолжают расхваливать нераскупленный журнальчик и его редактора.
Отпечатаны и развешаны всё по тем же книжным магазинам красочные портреты-плакаты самого редактора! Но средств на продолжение выпуска альманаха у ГБ больше нет. И тогда по какой-то гэбовской линии «редактору» устраивается турне в США. А там, конечно, полно честных гуманных наивных людей с деньгами, они верят в сказки «борца за демократию» и щедро субсидируют... Не проходит и десяти лет после первого номера, как выходит второй – такой же лакированный, лживый и нераскупаемый.
А портреты «редактора» и «писателя» до сих пор висят в некоторых книжных магазинах и, как говорится, вызывают недоуменные взгляды посетителей – кто такой?
Россия – страна дурной нелепой фантастики. Страна с постоянно унич-тожаемыми традициями. Кладбища-то старинного не найти – всё сносится, распахивается, застраивается. Каждое новое, только что вылупившееся поколение ощущает себя эдакими марсианами-первопроходцами на планете Россия, где до них не было никого, потому что от прошлого, практически, ничего не сохраняется.
Потому-то и сознание наше, оторванное от реального прошедшего времени-пространства, витает как бы само по-себе в зыбком неустойчивом настоящем, неподкреплённым, неподпитанным вековыми традициями. В Великобритании по бережно сохраняемым тысячелетним судебным, церковным и домовым книгам можно быстро восстановить свою многовековую родословную, пообщавшись с далекими пра-пра-пра... А мы собственных дедушек-бабушек по отчеству не знаем! Оттого-то нам так зыбко, неуютно и одиноко в диком российском мире, где кличем мы друг друга: «эй, женщина», «эй, мужчина» – не сумев выработать даже элементарной бытовой культуры общения! Что уж говорить о культуре экономики, политики, искусства...

Tous les genres sont bons, hors le genre ennuyeux – (ту ле жанр сон бон, ор лё жанр аннюйё) – Все жанры хороши, кроме скучного. Французская пословица.
Простите меня, уважаемый читатель, за эту сухую газетную главу. Современная литература скатилась до сказок для взрослых.

Л о ж ь и с к у с с т в а д о л ж н а б ы т ь т а к о в а, ч т о б ы п р а в д а ж и з н и с т а н о в и л а с ь в и д н е е.

Но большинство нынешних взрослых литературных сказок не имеют к искусству никакого отношения... А у меня уже совсем не остается времени на э т о м свете перелагать реальную жизнь на сказочный лад.

П р и х о д и т в р е м я, к о г д а у х о д и т в р е м я, и т о г д а н а с т у п а е т д р у г о е в р е м я, к о г д а н е л ь з я т е р я т ь в р е м я...

Поэтому следующий эпизод опишу кратко и реалистично. Обойтись без него я никак не могу, ибо сия повесть творческих лет окажется далеко не полной.
В оправдание этой газетной главе скажу: все литературные произведения, чудом сохранившиеся в веках, приобретают в конце концов совсем иную – документальную ценность, а не ту, о которой некогда мечтал автор, выдумывая какие-то сюжеты, раскрашивая своих героев. Но с годами-веками эта древняя фантазия усатаревает, о б н а и в н и в а е т, становится нелепой, и лишь разбросанные по произведению детали реальной материи: описания нравов, быта, утвари, одежды – привлекают любопытное внимание и через тысячи лет.
На столь долгие времена я не рассчитываю, к тому же совершенно уверен, что очень скоро человечество заменит себя на совсем других, генетически переделанных существ, а то и вообще могут победить компьютеры с искусственным интеллектом, после чего всё современное искусство будет заменено на что-то совсем иное. Но пока, думаю, некоторые документальные описания вчерашних нравов будут интересны нескольким поколениям начинающих писателей, а также – искушенным опытным читателям...

Но прошу пардону, уважаемые господа читатели! Просмотрел сей только отпечатанный текст и вижу, что грубо нарушаю литературные каноны: мало того, что глава получилась слишком документальной (примите это как приём!), так я вдобавок её не закончил и перепрыгнул на другие параллельные темы. Поэтому свои впечатления о системе советских литжурналов расскажу позже, а сейчас закончу начатое.
Итак, я был одним из многих – одним из тех, которых губила наивность: неискоренимая, врожденная. Я слишком по-детски принимал советскую историю за древнюю старушку, слишком долго оставался молодым, сохраняя такие же юные иллюзии: уж наше-то поколение цивилизованное, у нас-то всё по закону, по справедливости...

Б ы т ь у м н ы м – э т о у м е н и е б ы ть у м н е е с о б с т в е н н о й г л у п о с т и.

Мне было двадцать три, когда я пытался поступить на факультет журналистики, но у меня даже не приняли документы, хотя я с отличием закончил заочные подготовительные курсы.
Понадобилось много лет, чтобы узнать и понять – врачи, журналисты, дипломаты – получали образование за взятки и... по наследству! Взятки принимали только у с в о и х – по рекомендациям.
Взятка, кроме своего денежного веса, но принимавшаяся строго по системе рекомендаций от партийных и руководящих чинов, была неким общим звеном, общей кровью, залогом всеобщего тайного знания-молчания элитного свинного общества.
Слово «интеллигенция» оказалось в дикарской стране с совершенно противоположным значением: гнильё, жульё, тухлые душонки, испорченные с семнадцати-восемнадцати лет фактом вопиющей нечестности – поступлением в высшее учебное заведение за взятку!
И сама «учеба» – иезуитское извращение: коммунистическая мораль – честность, равенство, братство, справедливость – преподавалась ворами-взяточниками студентам, заплатившим «борзыми» и н а т у р о й! Да, студентки, будущие у ч и т е л я, врачи, журналистки, воспитанные в каннибальской лжи, за положительную оценку очередного экзамена плюхались в постель к деканам, проректорам и ректорам...
Разумеется, там где нужны были н а с т о я щ и е мозги и руки, учились без взяток и дураков. Но огромнейшая часть людей с дипломами, занявшие престижные должности и посты, прошедшие этот учебный советский бордель, оказались шлюхами с гнилыми зубами – со всеми дальнейшими вытекающими катастрофическими канализационными последствиями для Страны Дураков, естественно и закономерно перетекшую в Страну Негодяев!
Но хвала воровской фортуне: ныне процесс получения образования з а к о н е н и д е м о к р а т и ч е н – плати официально десятки тысяч долларов, и диплом в кармане. Правда, среднемесячная зарплата – двести долларов – это в лучшем случае, если есть работа... Поэтому право на образование опять имеют избранные деточки, но уже не партийных прохиндеев, а преступников и «новых русских», обирающих страну и нищий народ...

Эх, как долго я принимал советскую историю за безобидную древнюю старушку! Эх, как наивно поверил в болтовню бездарнейшего шизофренического нового царя-либерала, в «демократизацию» и «перестройку»!
А новейшая «демократическая» история оказалась полнейшим логическим и физическим продолжением старой, и была она молодой ядреной уголовной шлюхой, к которой я по неистребимой наивности вляпался в кровать! Всю ночь она развратничала и болтала про любовь, а утром перебежала к своему пахану-альфонсу и сказала: пойди обворуй и убей его!

Земная цивилизация – короткий путь от каннибальского костра, где дикари пожирают тела своих врагов, – до неоновых рекламных костров, под которыми властвующие мафиозные людоеды пожирают труд, талант и жизни своих сограждан.

В сущности: что такое – цивилизация? Планета? Звездная система?
Галактика? Время? Вселенная? И на этом бесконечном непознаваемом фоне какие-то: Честь? Совесть? Идеология? Жизнь? Смерть?
В к а к о м б е с к о н е ч н о м м о з г у с у щ е с т в у е т НИЧЕМ НЕОГРАНИЧЕННАЯ ФАНТАЗИЯ, в к о т о р о й г д е-т о затерялись и мы?!
Цивилизации, жившие тысячи лет, исчислявшие время по собственным календарям, исчезли бесследно, оставив после себя – в лучших случаях –несколько черепков.
Один ф и л ь м сменяется другим, наш календарь – иллюзия, ничем не лучше бесследно сгинувших.
Планета Земля – в космических масштабах она меньше, чем песчинка на пляже. Только в нашей небольшой галактике – двести миллиардов звезд различного типа, а сколько планет – неизвестно, они не просматриваются. А во Вселенной галактик – б е с ч и с л е н н о е множество...
НАСТОЯЩИЙ РАЗУМ – конечно же, не наши несовершенные головы.
НАСТОЯЩИЙ РАЗУМ – плазма, звёзды, которые в свою очередь порождение еще более мощного разума, находящегося за пределами н а ш е й Вселенной.

ВРЕМЯ? Еще одна иллюзия, в с т р о е н н а я в нас. Ибо, никакого прошлого и Будущего не существует для тех, кто умеет передвигаться по времени-пространству. Многочисленные съёмки аппаратов других разумных существ, далеко опередивших нас и не вступающих с нами в контакт по причине нашей полной дикости, показывают: их скорость во много или в бесконечность превышает скорость света. Летая, они никуда не летают, а как бы остаются на одном месте, переходя в другое, заданное время-пространство – в л ю б у ю точку Вселенной. Значит, физика Эйнштейна – заблуждение и по времени-пространству можно гулять с к о л ь к о у г о д н о и в л ю б о м н а п р а в л е н и и!

Мы пытаемся сохранять себя в фотографиях и фильмах, Вселенная сохраняет себя в НАТУРАЛЬНОМ ВИДЕ!
Мы считаем, что живем в трех пространственных измерениях, но математика выдает другой результат: количество измерений – бесконечно! То есть, мы и всё вокруг находимся на некой суперсложнейшей неведомой и невидимой для нас «плёнке», которая перематывается не из Прошлого в Будущее, как нам к а ж е т с я, а наоборот, из БУДУЩЕГО в ПРОШЛОЕ. К а ж д о е м г н о в е н и е м ы «п е р е м а т ы в а е м с я» на этой «плёнке» из Будущего в прошлое.
Ф И Л Ь М У Ж Е С Н Я Т. И существует столько, сколько живет Вселенная.
ГЛАВНЫЙ ВОПРОС: ИМЕЕМ ЛИ МЫ ВОЗМОЖНОСТЬ ВМЕШИВАТЬСЯ В С Ц Е Н А Р И Й хотя бы на своём ничтожном уровне?!
Прожив и умерев, М Ы О С Т А Ё М С Я Н А В С Е Г Д А – от дня рождения до дня смерти – В Р Е А Л Ь Н О С О X Р А Н Я Ю Щ Е М С Я П Р О С Т Р А Н С Т В Е-В Р Е М Е Н И.
Так же, как сохраняются все наши мысли, мыслишки, дела и делишки.
ВОТ ЧТО ВАМ НУЖНО ЗНАТЬ И ПОМНИТЬ, ГОСПОДА ПОДОНКИ ВСЕХ МАСТЕЙ: В СЕ В А Ш И Т А Й Н Ы Е П Р Е С Т У П Л Е Н И Я – В Е Ч Н А Я Я В Ь!!
Ваши мерзкие извращенные кровавые хари уже показывают по в с е л е н с к о м у телевидению, а ваши праправнуки уже на своих машинах времени-НЛО побывали в прошлом и достаточно насмотрелись на своих ублюдочных предков-людоедов...

«Вы считаете, что «нельзя бесконечно увеличивать мудрость человечества». Но ведь человечество как раз и делится на две половины: тех, кто старается увеличивать мудрость и тех, кто плодит глупость.
Tertium non datur! (Третьего не дано. Лат.)
А мудрость – бесконечна, как бесконечна Вселенная и ее разнообразные проявления. Увеличивать мудрость – это не только совершенствовать науку, технику, писать новые гениальные афоризмы, романы, музыку. Увеличивать мудрость – ЭТО ЗНАЧИТ УВЕЛИЧИВАТЬ КОЛИЧЕСТВО ГУМАННОСТИ.
Увеличивать глупость, значит, увеличивать мерзость, подлость, преступления, ибо всё подонство на земле и есть глупость – от ущербного ума и психики.
Вы – против увеличения мудрости человечества, значит – за увеличение глупости. А поскольку Вы един в двух лицах: с одной стороны – член союза писателей СССР, секретарь этого же союза и куратор литературы Дальнего Востока, а с другой – генерал КГБ СССР, то значит, как писатель пропагандируете своими произведениями – если таковое у вас имеются – мерзость, подлость, преступления против своего народа и человечества – за народные же деньги!
А как у генерала КГБ, у Вас есть, надо полагать, п р а к т и ч е с к и е возможности продолжать развивать доктрину Вашего предшественника, подонка всех времен и народов, Лаврентия Берия –«увеличивать количество лагерной пыли», стирая в эту самую пыль миллионы честных сограждан. А для наиболее талантливых и опасных для вас – увеличивать количество мест в ваших гэбэшных психушках...» – так я ответил «куратору литературы Дальнего Востока.

ВЕЛИКИЕ ГУМАННЫЕ ИДЕИ НЕ РЕАЛИЗУЮТСЯ ПОТОМУ, ЧТО ПРИДУМЫВАЮТ ИХ ГЕНИИ-АЛЬТРУИСТЫ, А ПРАВО НА ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ ПРИСВАИВАЮТ ПРЕСТУПНЫЕ НИЧТОЖЕСТВА, ОБВОРОВЫВАЮЩИЕ КАССЫ...

Но если ты такой умный – откажись от переустройства этого иллюзорного мира, от цивилизации этой дикарской страны, в которой каких-то сто сорок лет назад процветало рабство, от развития мозгов своих сограждан, большинство из которых – пустота в человеческой оболочке.
В конце концов, ГЕНИАЛЬНОСТЬ – ЭТО БАНАЛЬНОСТЬ, ДОВЕДЕННАЯ ДО УМА ПОСРЕДСТВЕННОСТИ.
Откажись от собственной гениальности: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего пред свиньями, чтоб они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас». (Евангелие от Матфея).
Забудь, забудь это сладчайшее наркотическое зелье – ТВОРЧЕСТВО! Это древнее: Ars longa, vita brevis. Стань отшельником в навозной человеческой куче, Робинзоном на необитаемом острове – среди дикой неполноценной толпы!
Вспомни: этот мир и сам ты – с л и ш к о м р а з у м н о у с т р о е н, ч т о б ы б ы т ь С Л У Ч А Й Н О С Т Ь Ю !
Значит, ты и всё вокруг – ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА н а с т о я щ е г о РАЗУМА! Неважно, кто ПИСАТЕЛЬ-РЕЖИССЁР: Солнце, ядро галактики, Вселенная или ТО, что за Вселенной, ЧТО мы наивно называем Богом.
Важно что ты, искусственный, являясь произведением искусства НАСТОЯЩЕГО ВСЕЛЕНСКОГО РАЗУМА, будучи мотыльком-однодневкой, пытаешься создать собственное искусство – бледное отражение – с помощью каких-то жалких слов и тленной бумаги, тужась описывать ТО бесконечно-гениальное и вечное, ЧТО тебя создало, не имея о НЁМ никакого представления...

Жалкое, нелепое, грустное явление скоро будет наблюдать человечество, когда новейшие поколения суперкомпьютеров с искусственным интеллектом – ИСИНТЫ, возомнят себя Творцами и возьмутся разглагольствовать о Создателе – Человеке...
Впрочем, до подобной наивной ахинеи они, возможно, не дойдут: у Нового разума – новые глупости. Они нас просто сменят на земном посту – как устаревшие модели...
Итак, можно сказать себе: ты, в сравнении со Вселенной и тем, что ее создало – н и ч т о, и твое творчество – нелепо и смехотворно также, как и любое человеческое творчество.
В конце концов: кто придумал колесо, гайку, самолет, электричество, компьютер? Определенные гении на планете Земля? Нет, конечно. Им лишь позволено взять крохот н ы й к у с о ч е к о т в е ч н о с т и и воплотить в колесо, гайку, самолет, компьютер. Также, как УЖЕ существуют во Вселенной – независимо от нас – триллионы других неоткрытых нами открытий, которыми у ж е пользуются другие разумные существа.
В конце концов можно сказать себе: если Прошлое и Будущее сохраняются навсегда и существуют одновременно, то в с ё запланированно и нечего зря напрягаться. Просто живи – это и будет твоим творчеством, ибо, если возможно путешествие по пространству-времени, то любое мгновение остаётся в натуральном виде, зачем его так бледно-жалко ненатурально описывать?
В конце концов можно сказать себе: стоит ли пытаться обрисовывать какие-то человеческие чувства, события, социальные законы, если наш мир так загадочен, текуч, быстроизменчив?
Если невозможно вырвать тайну у Бога и познать себя, то как же можно описывать примитивными словами сложнейшее, с неизвестно какой целью созданное устройство – «человек»?!
Не остановить мгновения. Не трать бесценных неповторимых искорок жизни на изобретение бумажного колеса, наслаждайся каждой секундой этого фантастического бытия!

А ИСКУССТВО – ВСЕГО ЛИШЬ НАИВНОЕ УДИВЛЕНИЕ ПЕРЕД НЕПОСТИЖИМОЙ ТАЙНОЙ МИРОЗДАНЬЯ...

Но жизнь невозможна и не нужна без творчества! За сто восемьдесят миллионов лет динозавры не изобрели колеса, за что и были стерты с полотна Земли.
И в конце концов можно сказать себе: при всём том, что Прошлое и Будущее существуют одновременно и ФИЛЬМ У Ж Е СНЯТ, но пространство-время настолько гениально-сложно устроено, что с о з д а ё т с е б я и з б у д у щ е г о. С одной стороны – Будущее уже существует, с другой – создаётся каждое мгновение.
И ты – крохотная, но часть ВСЕОБЩЕГО РАЗУМА.
Человечество запрограммированно на творчество – в своей экологической нише.
Лишь два процента живущих на планете людей – творцы. И если ты из их числа – над собственной жизнью ты не властен. Ты будешь до конца идти сквозь лишения, нищету, преследования нетворцов, пытающихся повернуть время вспять – к примитивному животному. Ты будешь выдумывать свое КОЛЕСО – таким ты, з а п л а н и р о в а н н о, пришел в этот И 3 О Б Р Е Т А Ю Щ И Й мир.

КТО НЕ ТВОРЕЦ, ТОТ – Т В А Р Е Ц...

Через несколько месяцев после того, как я отослал в Москву письмо-ответ «куратору» и генералу КГБ, я обратился в районную поликлинику номер шесть города Владивостока.
Страшнейшие головные боли, кровь носом, отказывающее сердце. На помощь я особенно не рассчитывал, не раз сталкиваясь с советской медициной, вернее, с ее полным отсутствием для рядовых смертных. Ведомственные спецполиклиники, оснащенные больницы, фешенебельные санатории – всё для пройдох, прорвавшихся к власти и их холуев. А остальным – аспирин и универсальный диагноз: острое респираторное заболевание.
Но хоть что-нибудь, хоть какие-нибудь лекарства: ведь без рецепта этой малограмотной бабенки в белом халате из поликлиники в аптеке ничего не продадут.
– Вы у нас больше не обслуживаетесь. Вы поставлены на психиатрический учет. Идите в психдиспансер на Некрасовскую, 50, – сказала мне милая девушка из регистратуры.

Ч т о б ы н е с о й т и с у м а в с т р а н е и д и о т о в – н у ж н о с т а т ь ш и з о ф р е н и к о м!

Как описать реакцию человека, которому ни с того, ни с сего заявляют в медицинском учреждении, что он – сумасшедший?!?

Ж и з н ь в д и к о й с т р а н е – э т о м а с с о в ы й и и н д и в и д у а л ь н ы й г и п н о з - с у м а с ш е д с т в и е!

У меня возникло чувство нереального жуткого сна, зазеркалья, где гении – дураки, а дураки – гении...
«Но этого не может быть!» – хотелось крикнуть – так же, когда я читал фантастический ответ «куратора» – генерала КГБ, утверждавшего, что уже нельзя более увеличивать мудрость человечества…
Пиша в нескольких жанрах, мне приходилось многое изучать, в том числе и психиатрию. Она утверждает: настоящим чувством юмора обладают т о л ь к о люди с очень здоровой, «железной» психикой.
А афоризмы – высококонцентрированное чувство юмора, выше не бывает! Десять лет я в единственном числе в качестве писателя юмориста и афориста представлял в центральных печатных и электронных СМИ, с уникальными для планеты многомиллионными тиражами, гигантский дальневосточный регион...

Что ж: С н а ч а л а с т р а н а т е р я е т ч у в с т в о ю м о р а, а п о т о м – с е б я!

– Хорошо, дайте мне, пожалуйста, мою карточку, я поеду в психдиспансер.
И милая простая советская девушка из регистратуры поликлиника № 6, сворачивает карточку в трубочку, заклеивает её бумажкой и со словами: – Только не разворачивайте и не читайте, а передайте там в регистратуру, – отдаёт ее мне...
С сумасшедшим как с сумасшедшим.
В карточке я нашел два листка с грифом: «Копии не снимать, на руки не давать». И «диагноз»: «Шизофрения, параноидная форма, приступообразное прогредиентное течение. Депрессивно-ипохондрический синдром».
На каждом листке – разные числа и месяца, как будто они меня
дважды осматривали. Но подписи «осматривавших» одни: некая или некий Хегай и завдиспансером Моисеева.

В психдиспансер я не пошел. Но через некоторое время психдиспансер, под различными личинами, сам явился ко мне в квартиру...
Сколько же средств, народных денег проклятое ГБ и их хозяева затратили на мерзость против меня и моего таланта! Если бы их тысячную часть – да не во вред, а на помощь мне и таким, как я!!!
И тогда бы... Тогда огромная страна не развалилась бы на отдельные уголовно-каннибальские княжества. Тогда эта многонациональная территория стала бы действительно Великой Страной с н а с т о я щ е й дружбой счастливых народов, где люди бы соревновались не в деградации, убийствах и воровстве, а в гуманизме, созидании, творчестве...
Но почему-то всегда побеждает плохое и плохие. И прекрасная сказка-мечта о рае или коммунизме на земле – всего лишь сказка.
Потому, наверное, что людям свойственно соревноваться, н о н а с т о я щ и х творцов на планете всего лишь два процента, и они соревнуются между собой, они достигают н о в о г о, они двигают прогресс.
А все остальные – тоже соревнуются: в ничтожности, ненужности, деградации, мерзости, преступлениях...

Через год в круг моих знакомых была введена дама – врач-психиатр. Звали ее Наташа Ф. В том диспансере, где я «стоял на учете», она проработала шестнадцать лет. По совместительству подрабатывала на психиатрической скорой помощи. Однажды машина перевернулась, Наташа получила травму головы, после чего её собственная психика стала давать сбои. Из диспансера ей пришлось уйти, но на скорой психиатрической она продолжала трудиться.
Наташа пошла в диспансер и как ветеран сего заведения свободно взяла мою карточку – святая святых, которую никогда не показывают пациентам, и прочитала: «Вялотекущая шизофрения. «Пишет книги».

«Вялотекущей шизофренией» я даже гордился. И это при том, что подобный «диагноз» лишал меня и тех ничтожных прав гражданина, которые на тот момент декларировались в дикарской двуличной стране. И в любую секунду меня могли посадить в дурдом, сделать действительно ненормальным или заколоть насмерть их уколами – для того таких как я и ставили на учет, чтобы в час икс можно было бы без проблем уничтожить.
И тем не менее, этот стандартный диагноз для всех инакомыслящих-диссидентов: самых честных и талантливых граждан СССР – автоматически подключал меня к самому лучшему, избранному Богом обществу!
Но «Пишет книги» – в к а в ы ч к а х! Это уже слишком! Ну, ладно, к примеру, летал бы на метле по ночам на Луну, а то – «пишет книги»!
Впрочем, A la guerre, comme a la guerre (Франц.) – а ля гэр ком а ля гэр – На войне как на войне.
И тем не менее – обидно, даже – от узколобых. К тому времени, пусть и по мелочам, но у меня уже были десятки, даже сотни публикаций многомиллионными тиражами. А крупные вещи – в жанре прозы – годами лежали в редакциях, где другие работяги из КГБ, редакторы, писали на них свои диагнозы...
«Ну и сволочи! – возмутилась даже Наташа. – Для такого диагноза нужна комиссия не менее из пяти человек! Тебя хоть кто-нибудь осматривал?»
«Нет, только однажды, были нестерпимые головные боли, и я несколько минут беседовал с невропатологом из поликлиники…»
Наташа, толстушка-веселушка, по приказам своего начальства оформляла вызовы психиатрической помощи на мою фамилию и мой адрес, приезжала, оставляла машину с санитаром и водителем возле подъезда, заходила ко мне, снимала белый халат, несколько раз настойчиво намекала, что готова снять и всё остальное, но полные женщины не раздражали мой инстинкт самца, и мы гоняли чаи, а Наташа рассказывала разные веселые истории из области психиатрии.
«Недавно. Нарядилась. Платье. Туфли на каблуках. Иду по центру города. А навстречу – мой бывший пациент! Я три, представляешь, т р и квартала бежала от него!»
«Что ж, он такой буйный?»
«Да какой там буйный! Абсолютно здоровый человек! На пять лет я его упекла в дурдом! И вот он отсидел, вышел. А там, представляешь, жуткие уколы, таблетки... Так я так бежала от него, каблуки сломались, туфли скинула и босиком по центру города!..»
«А зачем же ты его упекла?»
«Ну что ты, не понимаешь? Начальство приказало. Против власти он шел...»
Уверен, что начальство приказало Наташе рассказать эту документальную историю мне - запугать...
А ещё всё через тот же год ко мне подсоединили человечка о т т у д а.

Когда-то мы с ним познакомились через общего приятеля, работали на одном заводе, играли в карты, выпивали. Всё это было в другой, бессмысленной жизни.
Потом родственник, полковник ГБ, устроил его без экзаменов в среднюю мореходку, а после окончания – третьим механиком в престижное тогда пароходство, одно из крупнейших в мире. Толя Б. годами пропадал за границами, катая на наших шикарных зафрахтованных теплоходах: с барами, кабаками, бассейнами и сотнями отборных комсомолочек обслуги – богатую публику из Австралии в США и обратно.
Жили мы рядом, но при нескольких случайных встречах Толя небрежно, через нижнюю заднюю левую губу здоровался, а тут вдруг явился сам ко мне в квартиру, в мой старый неказистый дом... Да не один, а с весьма представительной молодой девкой, буфетчицей со своего суперлайнера.
Девушка, как потом выяснилось, предназначалась для меня, она должна была стать мостиком в квартиру, зацепкой, внутренним агентом...
В процессе выпивания принесенного алкоголя и поедания тоже принесенной гостями закуси – у меня, как всегда, ни денег, ни еды, –мне было как бы невзначай рассказано, что девушке, якобы, надо бы где-то между рейсами жить на берегу, хранить многочисленные чемоданы с импортом, что у девушки несколько весьма дорогих японских авто, и вообще, неплохо бы ей иметь здешнюю прописку, потому что сами они не местные, с Украины...

Позднее я несколько раз встречался с этой буфетчицей, но ей, бедняжке, не повезло – к ее сексапильной внешности на небесах вместо интеллекта приделали расчетливость и жадность. Она продолжала скупать японские автомобили (тогда в Японии они стоили еще очень дешево), на японских автосвалках – запчасти, в японских комиссионках –почти бесплатную старую бытовую технику. Кроме того, выяснилось, что ей вполне хватало – где и с кем жить на берегу. Потом она
уехала на ридну Украину – на распродажу.
А Толино гэбовское инкогнито я раскрыл быстро и просто. Вернее сделала это его жена.
Бедный-бедный Толя. Впрочем, какой там бедный! Нахапал он с помощью ГБ достаточно. Но тогда его сняли с самых дальних лучших рейсов в Америку и пересадили на каботаж – на местные линии. И всё из-за меня. Чтоб мог почаще посещать.
Он познакомил меня с женой, и она, выпив лишнего за столом и падая носом в тарелку, стала кричать на мужа: «Дурак!!! Ничтожество!! Все уже с погонами и по второй звезде, а ты, придурок, ничего не можешь!»
«Молчи, дура!» – кричит Толя в ответ, но поздно. Мне всё уже понятно...

Толя являлся ко мне как на работу. Я и был тогда его настоящей работой! Он притаскивал спирт, закусь, и мы вели за столом беседы... У Толи широченная кость, плечи – порода. А у меня – гири, гантели, эспандеры, бег на десять км. Я перепивал его шутя. Однажды я все-таки умудрился вытащить у него японский диктофон – невиданнейшая вещь в СССР, и в туалете прослушал плёнку – запись нашей застольной беседы...
Мы играли с ним в кошки-мышки до самого конца. Конца СССР. Как-то, будучи всё в том же состоянии расширенного алкогольного сознания, Толя нечаянно проболтался: «Если б ты знал, какая из-за тебя суета!»
Страна рассыпалась, рассыпался и Толя. Однажды он явился ко мне с бутылками и полоумной девкой, которую снял в электричке. Он сообщил, что прилетел с Филиппин через Москву. Якобы, на судне с ним произошел нервный срыв и ему пришлось лечь в госпиталь на Филиппинах. Скорее всего, на судне его вычислили, как стукачка...
Всю ночь девка выла какие-то дурацкие песни, а утром я их выгнал. Советская власть закончилась, закончилась и наша «дружба». И сколько таких «дружб» мгновенно развалилось по всей стране. Вот уж воистину прав был Галич: «Пол страны – стукачи, пол страны – палачи...»
Со страху, что откроются архивы КГБ, Толя бросил на старшего сына городскую квартиру, а себе построил (ему построили за его
деньги) в самой дикой таёжной глуши дом и перебрался туда с женой и младшим сыном.
Но зря Толик пугался! Слава богу, президент России – полковник КГБ...
А еще всё через тот же год ко мне в квартиру въехало подселение. В трехкомнатной квартире я занимал две комнаты, а третья принадлежала другим людям, они в ней не жили, и вот в неё въехали, якобы, их родственники. Таня, Слава и их грудная дочь Ксюша.
Таня, тогда тридцатилетняя, весила килограмм девяносто. Смесь русско-греческо-еврейской крови ума ей не дала. Полудебилка. Слава – полный дебил, алкаш и как оказалось, педик. Но он был всё время в морях, рыбачил.
Таня, с выпученными от сексуального голода глазами, компенсировала свои молодые гормональные потребности пожиранием продуктов. Машина для жратвы! Вареных яиц она съедала за раз по десять штук – на завтрак. На обед – полуторакилограммовая курица...
К концу своего пребывания в моей квартире она поправилась еще килограмм на девяносто. Передвигалась как утка – с боку на бок. Дома я ходил в шортах, и Таня доходила – едва не бросаясь на мои ноги, иногда как бы шутя их гладила, неоднократно просилась ко мне в кровать. Но она мешала заниматься мне литературой, и я испытывал к ней недобрые чувства. И еще она редко мыла свои телеса...
Однажды я услышал, как мой Толя беседовал с ней на кухне. Она скороговоркой вполголоса давала Толику краткий отчет: чем я занимался во время его отсутствия и кто у меня был в гостях!...

Через четыре года, когда закончилась советская власть, Таня съехала. Я взломал замок в эту комнату, откуда ползли тараканы и летела моль, и на подоконнике нашел у д и в и т е л ь н е й ш и е бумаги!
Наверное, это была последняя шутка КГБ – оставить свои шпаргалки...
К тому времени я уже публиковался в жанре прозы: в Дальневосточном издательстве и в региональном литературном журнале «Дальний Восток». И вот на таниных бумажках, написанных совсем не ее рукой, я обнаружил список своих публикаций, а также – планы этих издательств на будущее, причем, с весьма профессиональными специфическими терминами и целым рядом произведений и фамилий авторов. Против моей фамилии везде стояли «птички». Вот так «дебилка», вот так Таня!..
А вскоре после Таниного отселения мы стояли с ней на вещевом базаре и торговали: я – дешёвыми китайскими кожаными женскими куртками, Таня – тоже различным китайско-корейским барахлом.
Страна вошла в полный ступор: бывшие секретари райкомов-обкомов вместе с уголовниками делили нефть, газ и всё остальное. Гиперинфляция, почти стопроцентная безработица. Десятки миллионов людей ринулись на бесчисленные барахолки – пытаясь выжить.
Мы стояли с Татьяной, удивляясь, что так быстро промелькнули четыре странных года нашего совместного проживания. Про ее истинную роль в моей квартире я её так и не спросил – мне всегда стыдно за тех, кто меня пытается одурачить...

«Не верю! – сказал бы здесь Станиславский. – Подумаешь, какой-то неизвестный начинающий писателишка накатал несколько «теплых» слов генералу КГБ и к нему сразу такое обширное внимание?! Не верю!»
И действительно, Станиславский и любой сомневающийся читатель были бы правы. Подумаешь, какой-то там генерал КГБ, «куратор» вшивый! Не сталинские, чай, времена! В конце концов всё через тот же год, на семинаре молодых писателей-прозаиков Дальнего Востока я занял первое и единственное место и моя проза была рекомендована к изданию книгой. А по СССР проехала международная комиссия психиатров. Трижды ко мне приезжали из диспансера: «Пожалуйста, придите, снимем с учета!» «Как ставили, так и снимайте! – отвечал я.
Пройдет четырнадцать лет и новая уголовная власть попытается затолкать меня в сумасшедший дом...
А тогда я уже ногой открывал двери в местный союз писателей и под портретом товарища Фадеева, сочинившего известный советский роман «Молодая гвардия», разглагольствовал о литературе и искусстве с ответственным секретарем этого филиала союза писателей, Львом К.
Фадеев начинал свою карьеру как раз с этого владивостокского союза, был его секретарем, а после романа возглавил Союз писателей СССР в Москве. Потом Сталин заставил Фадеева переписать роман. А потом Фадеев, в пятидесятилетнем возрасте, застрелился. Может быть, совесть замучала? Ведь он подписал массу расстрельных документов – на расстрел десятков (или сотен?!) писателей и поэтов...
И вот я, не зная всего этого, под портретом двуличного каннибала, беседовал о высоких материях искусства с секретарем и писателем Львом К. Не ведая также, что общаюсь... с подполковником КГБ! Этот т о в а р и щ стряпал бездарнейшие графоманские романы, р о д н о е ведомство их публиковало, плюс – недурная зарплата – т а м и т а м!
Весь честный народ в СССР был огорожен от мира «железным занавесом», а Лёва и ему подобные исколесили шар земной на много раз!
Но не успел петух три раза прокукарекать, только-только рухнула страна и компартия, как Лёва первый публично, перед телекамерами порвал партийный билет!
Эта шлюха получила от партии всё: образование, квартиры, деньги, поездки, публикации своей чуши миллионными тиражами! А уже при новой уголовной капиталистической власти, на старости лет, он решил, видимо, себя реабилитировать и стал строчить новую графоманию, проклинающую КГБ, черпая материалы из... архива ГБ!
Ведь там остались его прежние друзья, такие же шлюхи, как он.
Но новая власть проигнорировала его трусливое полнейшее замалчивание о массовых современных преступлениях, о беспрецедентной «приватизации» и ограблении народа. Его вышвырнули из кресла союза графоманов и посадили очередную холуйскую бездарь – помоложе...
Вот такие дяденьки сидели в «союзах писателей», на воротах в и х лживый двуличный гэбэшный рай, строжайше отслеживая талантливых и категорически не пропуская их во внутрь. За эту о с н о в н у ю функцию их и кормили из Кремля, ибо там, при всём маразме, достаточно хорошо понимали: талант – это правда. А если правда открыто выйдет наружу, то быстро проснется рабское народное сознание и от Кремля и их вампирско-воровской системы полетят перья...
А потому в «союзы писателей» принимались т о л ь к о умственно-неполноценные, психически-ущербные «творцы». Тем более, на подобном фоне можно выгодно отличаться – даже дуракам.

У м н ы м м о ж е т б ы т ь к а ж д ы й – б ы л и, б ы р я д о м с о о т в ет с т в у ю щ и е ц е н и т е л и...

Тот же отлаженный гэбэшный механизм крутился и в толстых литжурналах. (Когда же я напишу новеллу о толстых литжурналах?!).
Так в чем же дело, господин литератор?! С какой стати КГБ окружило тебя столь нежной лаской и сдувало с твоих худых плеч пылинки? – Спросит недоверчивый Станиславский и любознательный читатель.

Е с л и у ж е с т ь и р о н и я в с у д ь б е, т о о н а о б я з а т е л ь н о д о й д е т д о г р о т е с к а...

В том же, 1987 году, я узнал, что являюсь родственником, и весьма близким, императора всея СССР, товарища-господина М.С. Горбачёва...
Не очень люблю немецкий, но пользуюсь некоторыми их пословицами: Hier liegt der hund begraben – хир ликт дэр хунд бэграбэн – здесь собака зарыта!
Как человек пишущий, владеющий несколькими литжанрами, могущий выйти по разным каналам на широкую мировую аудиторию, я представлял для своего д я д и опасность. Потому что владел неким секретом и мог бы его весьма красочно расписать!
С тех пор прошло достаточно много лет, и то, что я сейчас поведаю, уже не повредит моему с в о е о б р а з н о м у д я д е Мише Горбачёву...
Впрочем, мне абсолютно до задней левой ноги этот "дядя" - бездарнейший дебильный шизофреник!!! Убогое ничтожество, отказавшееся от близких родственников.

Но прежде чем по секрету сообщить всему свету некоторые семейные тайны, выдаю самый большой общеземной секрет: ЖИЗНЬ НАСТОЛЬКО ТРАГИЧНА, ЧТО ЕЁ НЕВОЗМОЖНО ВОСПРИНИМАТЬ СЕРЬЁЗНО.
Жуткая старость – расплата за прекрасную молодость.
Смерть – расплата за жизнь.

Л ю д и, н е о с о з н а ю щ и е, ч т о ж и з н ь – к о м е д и я, п р е в р а щ а ю т е ё в т р а г е д и ю.

Жизнь – комедия даже тогда, когда она с п л о ш н а я трагедия. Чтобы мы ни делали в этой жизни, чего бы ни достигли или не достигли, она для всех заканчивается одинаково – смертью.
Спасибо, конечно, нашим Создателям: они подарили нам шанс – один из бесконечности – появиться в этом мире на мгновенье и получить свою и н д и в и д у а л ь н у ю порцию жизни...
Даже если и продолжится наша жизнь после смерти в энергетическом виде, это уже совсем не то – без земных чувств, тел, дел... «Что свяжешь на Земле, то т а м и будет», – говорит Библия, книга, продиктованная Высшим н е з е м н ы м разумом.
А здесь, на Земле – игра: в мужчин и женщин, в родителей и детей, в писателей, ученых, врачей, учителей, рабочих...
Но мы заигрываемся и воспринимаем эту игру в определенные периоды жизни слишком серьёзно.

В с ю ж и з н ь м ы б о р е м с я с д р а к о н а м и, а н а с а м о м д е л е – с с о б с т в е н н ы м и г о р м о н а м и...

Но всё проходит.

Sic transit Gloria mundi*

Придут другие времена,
В которых нет нас ни хрена,
В которых прошлое смешно,
Как устаревшее кино.
И на конвейере племён,
Где миллиарды есть имён –
Уже нет наших.
Проехали. Другие тут поют и пляшут.
Девчоночки и мужички!
Не заблуждайтесь, дурачки –
На мимолётной сцене
Никто вас не оценит.
Придут другие времена –
И вас не будет ни хрена!

Поэтому, не будем терять чувство юмора даже тогда, когда мы испытываем чувство острой сатиры!
* Так проходит слава мира.(Латынь)
Но пожалуй, пора добавить в текст немного юмора-сатиры в химически чистом виде. Я только что упоминал о "квартире с подселением". Что это? Такое возможно было ТОЛЬКО в СССР и остаётся в нынешней России. Итак, правда дикой жизни в дичайшей стране, закодированаая в юмореску...

АВ-ТО-РА!

Много запатентованных изобретений на счету у социалистическо-коммунистического абсурда. Любимый дедушка Ленин ЛИЧНО придумал великолепное словосочетание – новояз: концентрационный лагерь! И тут же материализовал его: огородили колюченькой проволочкой участочек и поместили туда несколько тысяч всяких там дворян, попов, военных, инженеров и прочих интеллигентишек.Под открытым небом на сибирском морозе.
Удачненько получилось и совсем дёшево – большая экономия патронов! Два-три дня – и загончик пуст, готов для следующей партии.
Это уж немного погодя великий ученик дедушкин, отец всех времён и народов – великий товарищ Сталин, перевёл изобретение великого товарища Ленина в другое качество, стого соблюдая, разумеется, законы материализма-марксизма-энгельсизма-ленининзма-иудаизма! Это когда то самое «количество» переходит в иное «качество» - за колюченькой проволочкой, в хорошо торганизованном аду на Земле, оказались уже десятки миллионов граждан – самых лучших. Там и остались навсегда в братских могилах.
Так что какому-то там вшивому товарищу Гитлеру переплюнуть своих учителей – великих товарищей Ленина и Сталина, не удалось! Куда ему со своими всякими Освенцимами! Конечно, много там всяческого народу пожёг товарищ Гитлер, но всё-таки, как ни крути, народа чужого, не германского, не своего, то есть.
Что ещё из патентованного? Вот, ДВОЕМЫСЛИЕ, например. Знаменитое оруэлловское. Ну, это уж позже, позже. Ведь нужно было сначала пройти стадия хотя бы ОДНОМЫСЛИЯ. Да, это уж потом «каждая кухарка» - или, пусть каждая тысячная, дошла до «двоемыслия» у себя на кухне, на пустой, посылая проклятья в адрес «великих» товарищей Ленина, Сталина и очередного самоизбранного великого…
А что ещё из величайших мировых комдостижений? Колхозы? Совхозы?
Колхозы-совхозы – это организации, которые должны были выращивать всяческие сельхозпродукты. Так великие товарищи задумывали.
Но поскольку великие руководящие товарищи физически уничтожили несколько миллионов НАСТОЯЩИХ крестьян вместе с их детьми, то выращивать сельхозпродукты было в общем-то некому. И поэтому каждый год со всех многочисленных военных заводов и со всех многочисленных НИИ, военных научно-исследовательских институтов, то есть, каждое лето-осень на поля сгоняли сотни тысяч рабочих и учёных.
Но что взять с рабочих и с НИИ!? Поэтому и пожрать в СССРе и не было НИИХРЕНА!
Зато были очень ВУМНЫЕ лозунги – по всем обшарпанным стенам и заборам: «Народ и партия – едины!», «Партия – наш рулевой!»
И нарулили эти долбанные рулевые так, что самые ничтожнейшие продукты и товары стали распределять по карточкам! А многочисленные советские заводы продолжали гнать утильтовары в миллиардных утильколичествах, нге соблюдая собственные же законы марксизма-энгельсизма-ленинизма: так никогда и не перешло совколичество у т и л я в мировое к а ч е с т в о т о в а р а.
А ещё: больницы для народа, где лечились самовнушением и выживали сильнейшие…
А ещё: армия, где многочисленные солдаты насиловали и убивали друг друга в мирное время.
А ещё: нищенская зарплата, на которую нельзя было купить ни квартиру, ни машину, ничего!
А ещё: КГБ везде, и во всех редакциях липовых журналов и книжных издательств…
А ещё: дурдома, где совершенно психически здоровых людей закалывали насмерть – чтоб не смели думать по-своему, не так, как приказывают великие руководящие товарищи…
А ещё… Да всего не перечислишь и всё это было известно всем, кому «повезло» присутствовать в данном времени-пространстве.
Но эти фантастическонечеловеческие задумки-придумки хотя и изобретали вполне определённые т о в а р и щ и, однако их было слишком много – коллектив авторов.
Можно списать как бы на массовый гипноз и самогипноз. Как бы всё само-собой катилось. Система! Дела идут, контора пишет! (Популярное народное выражение тех лет).
Но есть у этой системы «светлого коммунистического будущего» такое изобретение, такое!...
Все эти колхозы-совхозы – они, как ни крути, всё-таки как-то абстрактно выглядят. И не только потому, что существовали тоже абстрактно, сами по себе и для себя: зарплату получали, а жратву не производили. Но и потому, что авторство размыто и далеко тянется: какие-то там социалисты-утописты с коммунами, потом какие-то там дворцы из алюминия с вопросами «Что делать?» в них…
Но есть такое комизобретение, которое должно принадлежать только одному! Ав-то-ра, ав-то-ра!!!???
К В А Р Т И Р А С П О Д С Е Л Е Н И Е М!!! ??? !!! ???
Слов нет.
Ведь не может быть такого, чтобы сразу в сто голов пришла «гениальная» идея: всё –для советского человека! Квартиру ему. С ПОДСЕЛЕНИЕМ!
И если какая-нибудь шибко гра-амотная такая, шибко в очках «каждая кухарка» вякнет вам, что нечто подобное про «квартиру с подселением» она читала у Оруэла или, там, Кафки – не верьте ей, уважаемые, нагло врёт! Да плюньте ей прямо в очкастую морду! Преклоняется, зараза-космополитка, перед загнивающим западом!
А у нас свои «невтоны» есть! Эх, фамилию б его узнать…
Так что впереди планеты всей мы не только по балету (И ещё говорят, что у наших балерунов самые большие в мире половые члены. А другие говорят, что балеруны что-то к ним, членам, привязывают, но, наверное, враки и происки империалистов.), шахматам и ракетам. Мы ещё на первом и ЕДИНСТВЕННОМ в мире месте по «квартирам с подселением»!!!
Сэры и сэрихи! Джентльмены и джентльменихи! Бывшие эсэсэсэрцы! Настоящие эсэнговцы или какие-нибудь другие говцы! Или гэвцы? Все, кто живёт в "гениальном" советско-говском изобретении, уря!
А сам-то изобретун давно почил, да и как всякий сапожник, он,конечно, не имел сапог, в смысле - некоей уютной квартирки с подселением, а существовал, несчастный, в каких-то обрыдлых городских и загородных дворцах в стиле рококо или того хуже - барокко! И несчастные его дети, внуки, правнуки - тоже влачат свой жалкий жребий в тех же и новых дворцах, забитых мебелью в стиле ампир, супер-пупер аппаратурой и со слугами в стиле вышколенный холуй!
Но где же справедливость?! Память и благодарность народная!? Где памятник, мемориал действующий!?
А видится он, ох, выплывает в голубой мечте… Вот так: дом. Не то, чтобы совсем уж барак аварийный, нет. (Тем более, для заграничных граждан опять же необходимо объяснять, что это такое – барак аварийный и как в таких бараках граждане СССР и нынешней России жили и живут всю свою жуткую жизнь!).
Пусть будет просто дом. В целый один этаж. И даже с крышей. И даже в некоторых местах некоторые двери есть.
Но чтобы всё-таки, как в соцреализме: не беленный, не крашенный. Лет сто. Ну, а чтоб штукатурка на голову, трубы насквозь проржавевшие текут, полы проваливаются , никакой горячей воды, отопление чисто символическое – при зиме в минус тридцать, зато требуют за него заплатить всю вашу месячную зарплату – всё это обязательно. Для соцреализму!
И так идёшь, анфилада: комнаты-комнаты – все проходные. Раз, распахиваешь двери в одну – в ней благородное семейство. Все в доску пьяные и блюют. Проходишь по свежевыблеванной блевотине через эту комнату, открываешь двери – а в следующей комнате другое семейство. Все в сосиску дурные, визжат и показывают половые органы.
А через неё – в следующую. Там – все со СПИДом, сифилисом и другими достопримечательностями…
Открываешь в очередную - а там мёртвые с косами стоят!...
И так – чтоб комнат двадцать. А лучше – пятьдесят. Как в соцнатуре. И один на всех – маленький-маленький туалетик с одним вонюченьким-вонюченьким унитазом! Строго по соцреализму! Можно и ванну. Одну. Даже отдельно от туалета взятую. Но, конечно уж, без горячей воды. Чтоб и труб таких и в природе этой ванны никогда не существовало! По соцреализму!
Так вот. И поселить в этом действующем соцкоммемореале родственников того самого изобретуна «квартиры с подселением»! А чё? Не чужие всё же. Пусть себе объединятся до тыща первого колена. А если кто и даст кому на кухне (обязательно, чтоб кухня 2х2 квадратных метра!) чугунной сковородкой по черепу, или кто по пьяному делу накакает в туалете на пол - ничего! Не чужие ведь!
Вот когда чужи-ие, совсем даже не родственники живут и делают что-нибудь эдакое в одной хате, тогда оно, конечно, невдобно как бы. Некомфортно вроде.
Хотя известно, что русский человек не то, что ко всему привыкает, но и ко всему остальному. А уж если проживёшь в таких условиях лет сорок-пятьдесят, то и отвыкать уже не нужно, на пол какать будешь не только в доску пьяным, но и в доску трезвым, и не только в своём общественном гальюне, но и в любом другом …

Но вообще-то, говорят, что автор величайшего советского изобретения известен.
Кто же этот… хороший человек? И-и-и!!! Неуже… Дедушка! Опять он! Вот же гений, едрёна в подселенье мать!!!
Да, гений и в бездарности гений, но все остальные негении ни хрена не хотят этого понимать!
Вот поэтому даже труп гения живёт в гранитномраморном отдельном доме, в персональном пуленепробиваемом гранатоневзрываемом колпаке, с охраной, обслугой и сотнями миллионов рубликов на содержание. По соцрелизму!!!
Да скучно ему там, сэры и сэрихи! Эй, кто-нибудь, из проживающих в «гениальных» изобретиньях! Возьмите его к себе на хату! Можно в прихожей, в угол. Смотреться будет – конгениально!
И когда ваши недоразвитые в комуналке дети в конце концов вопросят: мапа, а почему( сколько, до каких же пор, да пошло оно всё к …) мы живём вот в такой охерпизьдерьмовой хате!?!?
Тогда-то вы подведёте его-её-оно к углу красному, где мумиё торчит, сотрёте паутину и скажете: - А вот дедушка Ле-е-е-енин! Ну-ка, скажи, детка: Ле-е-е-енин!
- Ме-е-е-е-е-е… - Ответит ваш рахитик.
А какой-нибудь средней борзоты сосед в вашей хате-мемориале выскочит в одних рванных затруханных трусах и молвит величественно-похмелюжаво: - Детка, история –это презерватив, который можно и нужно использовать один раз!»

altER EGO.

Парадокс прошлого: понимаешь, как грандиозно глупо прожитое, и грустишь, что невозможно эти глупости вернуть...

Когда-то я имел большие телепатические способности. Это было в той фазе моей жизни, когда я еще почти не осознавал, что всё в человеческой вселенной имеет свое начало, свое развитие и свой конец. В той фазе, как и большинство из нас, я наивно верил в так называемую «вечную любовь», дружбу, в бескорыстие, в родственные чувства и что там еще... Забывая и не веря, как все мы не верим в молодости в эту оскорбительную для разума правду, что для человека не существует вечности, что всё кончается смертью и что вообще – всё кончается – предварительно многократно видоизменившись...

М ы у м и р а е м г о р а з д о р а н ь ш е н а ш е г о т е л а, н о н е з а м е ч а е м э т о г о у ж е у м е р ш и м у м о м.

Когда-то я имел о ч е н ь сильные телепатические способности, это было тогда, когда я еще умел и хотел кого-то любить и во что-то верить, это было тогда, когда еще умели и хотели любить, жалеть и желать меня. Как будто это было на другой планете, в другой галактике, в иной Вселенной...
Но потом пришли другие фазы моей жизни. Обратные. Противоположные, когда количество любви, ласки, нежности и доброты, дружбы, верности и порядочности, проявленные ко мне молодому, красивому и сильному, заменилось вдруг или постепенно на такое же, если не большее, количество нелюбви, равнодушия, предательства, зависти, продажности, подлости и жестокости.
Какой-то закон равновесия, что ли? Как должное я принимал когда-то чужую любовь, ласку, доброту, дружбу.
Как должное я принимаю сейчас чужую подлость и мерзость – порой, от тех
же самых людей.

Ч е л о в е к н а с т о л ь к о к о в с е м у п р и в ы к а е т, ч то к
э т о м у н е в о з м о ж н о п р и в ы к н у т ь!

Раньше мой мозг был открыт для многих. Я не ставил специальных экспериментов, но порой за десятки километров я принимал телепатосигналы от тех, кто хотел меня видеть. Иногда я мог улавливать отдельные конкретные слова их мыслей и даже видел, в чем одеты в данный момент те, чьи телепатические волны я принимал. А потом это мое видение подтверждалось в реалии. Я всегда слышал и знал – к а к и к т о обо мне думает.

Ч е л о в е к н а ч и н а е т с я т а м, г д е к о н ч а ю т с я с л о в а.

Но когда сменились добрые фазы моей жизни на противоположные, когда я вместо волн доброжелательности стал принимать телепатосигналы зла, я постепенно научился ставить в своём мозгу блоки защиты от всех тех, кто посылал мне эти волны ненависти.

О с о б е н н о м н о г о в ж и з н и н у ж н о у ч и т ь с я т о м у, ч е м у н и г д е н е у ч а т.

Человек может средь бела дня вдруг заявиться в мой мозг со своей мерзопакостью, но защитный блок тут же вышвыривает его из сознания. И я либо больше не думаю о незваном госте, либо, если он у меня вызвал особенно большое раздражение, могу послать его далеко-далеко...
Такие блоки – штука, возможно, очень опасная. Я, кажется, убил нечаянно двух человек, а может быть, и гораздо больше...
Но действительно ли проявились мои загадочные экстрасенсорные способности или произошли – не менее загадочные совпадения?

М ы с е б е к а ж е м с я т а к и м и, к а к и м и с еб е к а ж е м с я ...

Эти двое хотели причинить мне большое зло – отобрать у меня единственную квартиру, которая для меня являлась одновременно и рабочим местом, где я написал несколько книг. И вот, взглянув на одного из них, у меня почему-то промелькнула мысль, что он уже не жилец на этом свете. Он был очень здоровый мужик, но на мгновение я как будто увидел необъяснимый, невыразимый словами к о к о н категорической обречённости, в который он был у ж е закутан...
Через два месяца его буквально размазал по асфальту грузовик.
А взглянув на вторую, мне почему-то представились холм могилы и свежий, пахнущий деревом и едва уловимым трупным тлением крест...
Через месяц она неожиданно умерла – не болея.
Я не хотел их смерти, я просто в и д е л их смерть. Или всё-таки хотел?! И убил... Я этого не знаю, это знает мое подсознание, которое управляет мной, которое и есть моё и с т и н н о е «Я».
Мы – т а и н с т в е н н ы е создания, может быть, каждый мозг с ч и т ы в а е т с я и у п р а в л я е т с я. И человечество – компьютер чувств или энергетический огород – для Кого-то или Чего-то...
Фантастическое наше подсознание, это Alter ego, проделывает с нами то, чего сами мы часто не хотим, стыдимся, что мы отрицаем, скрываем и всеми силами стараемся забыть, изгнать из с о з н а н и я.

Е с ли б ы л ю д и н е д е л а л и т о г о, з а ч т о п о т о м б ы в а е т с т ы д н о, т о л ю д е й б ы н е б ы л о.

Во сне подсознание снимает блоки моей дневной защиты... Я сплю, мне снится мой вечный сон. Уж сколько лет. Прекрасный сон. От которого хочется умереть, квинтэссенция вселенского одиночества. Как переход в энергетический мир.
В моем сознании распускаются необыкновенные, неразгаданные, невиданные цветы, сказочные а л е н ь к и е цветочки.
Под каждый аккорд плачущей музыки, страдающей от материального бессилия своей нелогической красоты, от невозможности переделать собой несовершенный человеческий мир, неземной музыки, нет, слишком земной, созданной словно и не грешным человеком, а неизвестной Природой, под каждый аккорд плачущей по человеку музыки распускается в мозгу гениальный цветок...

Но отчего же так смертельно-грустно?! Призрачно-невнятно, почти узнаваемо, как это всегда бывает во сне, мелькают женские лица – символы ушедшей молодости и жизни.
Они обращены ко мне, всматриваются одним знакомым тоскливым взглядом, полным надежд на невозможное счастье, и исчезают, тают, пропадают навсегда-навсегда-навсегда, растворяясь в иллюзии быта и бытия: в серых плащах, в паутине черных чулок, в стуке каблучков – цок-цок-цок – всё дальше и дальше – эхом ночного подземного перехода, уходящего в пустую бездну...
Как когда-то, давным-давно, в другой вселенной, отзвучавшая в призрачной молодой душе величайшая космическая музыка, так и не записанная прозаическими земными нотными знаками.

Ни имени, ни лица, ни знакомого жеста, лишь малый намек на бесконечно родное, лишь какая-то общая женская субстанция. И я кричу, молю плачу – не уходи, не уходи, не уходи!!!
Но тебя давно нет, потому что никогда не было. В самых страстных и близких объятиях ты была не ты, не принадлежала мне, а я был не твой, ничей, потому что в с е м ы з д е с ь н и ч ь и, а лишь одинокие кратковременные гости...
Сжимая милое, горячее, молодое упругое, но такое мимолетное, непрочное, истаивающее в секундах эфемерное тело, заслоняясь актом любви от страха смерти, от завывания бесконечной пустоты, от ухода в ничто, пытаясь разъять собственную трагическую оболочку одиночества и проникнуть навсегда в д р у г о е, дружеское и любимое н е ч т о, предчувствуя высшей интуицией то ли амёбы, то ли Бога, что те, от нас и после нас, будут лучше и величественнее, мы словно творили н о в о е человечество и изменяли Будущее...

«Мне снится – без лица – который год! Придуманная женщина. И плачет, и целует, и зовет – куда-то. Ни смысла нет и ни конца у сна: придуманная женщина без лица, как пуля без свинца, как смерть от одиночества – ни имени, ни отчества... Как будто жил когда-то я в каком-то сне, в каком-то мире, в какой-то старенькой квартире, но этот дом давно снесён, остался только вечный сон, где нет ни ночи и ни дня, в котором я ищу кого-то, и плачу горько отчего-то, и кто-то ищет там меня...»

Калейдоскоп меняет рисунок. Я сплю и вижу женщину во сне как наяву. Когда-то я прожил с ней много лет. Когда-то я ее любил и, возможно, она меня тоже, за долгие годы совместной жизни мы, наверное, создали общее биополе. Что это такое – никто не знает.
С тех пор, как мы расстались, прошло тоже много лет, больше, чем мы прожили совместно, у нее давно другой муж, другие дети, другая жизнь. И у меня тоже совсем иная жизнь, чем та, которая была при ней, и сам я давно совсем-совсем другой.
Я к ней абсолютно равнодушен. Днём. Если она иногда и является в мое сознание, я тут же ее вышвыриваю с раздражением, граничащим с ненавистью. И это совсем не та ненависть, от которой один шаг до любви.
Она давно подурнела, постарела, стала совершенно чужим, посторонним человеком. Не-нуж-на. И если бы она, как в фантастическом сне, вдруг заявилась ко мне наяву, то я бы не знал – о чем и зачем с ней говорить. И уж тем более, не возникло бы у меня никакого желания начать заниматься с ней сексом. Это отталкивающее равнодушие к ее телу зародилось под конец нашей совместной жизни, поэтому, вероятно, и разошлись.
Впрочем, сейчас, когда мне уже известны некоторые тайны этих о б м а н н ы х видимых и невидимых миров, когда я понимаю, что в с ё предопределено и Будущее у ж е существует, я знаю, что мне было предопределено писать мои книги, вытаскивая их из вселенной собственного одиночества, а ей – о п р е д е л и л и прожить обыкновенную животную жизнь...

Но вот я смотрю сон – с ее участием в главной роли. В который paз! Во сне она, конечно, молодая, красивая и вся моя. Мы с ней всю ночь о чем-то разговариваем, занимаемся любовью, а потом, вместе, под утро, рыдаем – над тем, что разрушили и что вернуть уже нельзя – нигде, никак и никогда.
Утром просыпаюсь, чувствую мокрую от слёз подушку, и моему дневному сознанию стыдно за глупое сентиментальное ночное подсознание, с которым я, дневной, поделать ничего не могу...
«Какого чёрта!» – говорю я себе. «Когда это проклятие кончится!?» – говорю я себе, «сто лет она нужна моей памяти!» – говорю я себе и забываю свое ночное подсознание - до очередного вещего сна...

Но в реальной, в и д и м о й жизни случается так, что этим же утром, после размалывающей психику ночной ретроспективы, мы, наяву, встречаемся с главной героиней сна. На трамвайной остановке. Света. Бывшая жена. Но как же мало от нее прежней осталось! Женщины –быстроувядающие цветы.
Когда-то она первая оказалась свидетельницей моего нарождающегося таланта. И первым подопытным мышонком, на котором я испытал свои литературные силы. Я провел опыт: с собой, своими творческими способностями, с её психикой. Я написал рассказ о ней и назвал его «эксперимент», впоследствии этот рассказ, в различных вариантах, многократно публиковался, и она, работник библиотеки, его, конечно, читала...
Странная жизнь. В рассказе я предсказал её и свою судьбу – как будто текстом сотворил будущее. Как всё совпало! Через год после этого моего первого рассказа, когда я стал отдавать бумаге всё свободное время, Светлана, ушла и впоследствии, следуя моим предсказаниям, вышла замуж за полнейшее ничтожество, погрязая с ним в нищете, в крохотной комнатушке, с детьми...
Пожалуй, если бы город был поменьше, то эта парочка среди небольшого населения выделялась бы как с т р а н н а я парочка. Она – рослая, сто восемьдесят, а муж – по пояс, страшненький и старше лет на двадцать.
Впрочем, многое угадала и она в моей будущей жизни: я тоже не разбогател на литературной ниве, мои произведения не пригодились в каннибальской стране...
Сейчас, на трамвайной остановке, она одна, без мужа и выглядит вполне полноценно.
В случайной нелепой близости приходится заговорить. Нехотя, сквозь зубы, приличия ради. Ведь не о чем, не за чем, всё-то нам давным-давно ясно. Кроме одного: ЗАЧЕМ Э Т О ВСЁ БЫЛО В ПРОШЛОМ?!
Но на такие вопросы может ответить только Бог...
И случается так, что каким-то образом мы всё-таки потихоньку-полегоньку разговариваемся. Трамвая всё нет, и оба нечаянно проговариваемся: сегодня ночью мы видели один и тот же сон – такой яркий и такой явный...
Нет, мы, конечно, давно не наивные простачки, чтобы наяву быть искренними, но по отдельным словам, фразам, взглядам мы понимаем, что сюжет у сна один, и слёзы – одни, и что сон много лет повторяется... И факту сему не мешает ни ее спящий рядом муж, ни те разномастные дамы, бывающие иногда рядом со мной, ничего.
Мы смотрим друг на друга, и, может быть, начинаем понимать, что когда-то, за много лет совместной жизни, создали двух ф а н т о м о в, две какие-то электронные оболочки, две призрачные души, которые давно отделились от наших временных несовершенных грешных тел, остались всё теми же – молодыми, красивыми и любящими, и где-то они мечутся по неведомым для наших грубых тел т о н к и м пространствам, временам, измерениям! И периодически находят друг друга! Ночью. Встречаясь в наших гениально глупых мозгах. Используя их как машину для времени. Как машину для слёз…

Мы смотрим в глаза друг другу и начинаем осознавать, что сейчас, прямо сейчас мы узнаем... Поймём... как фантастически сложно устроен этот мир и мы сами! Мы поймем! Сейчас мы поймем. Но... если... мы это поймём... М ы н е с м о ж е м ж и т ь д а л ь ш е.

М Ы Б О Л Ь Ш Е Н Е С М О Ж Е М Ж И Т Ь.

Нет-нет, зачем нам э т о?!
Всё п р о с т о. Надо сказать себе: в с ё п р о с т о!
– О, извини, я забыл, мне здесь надо в одно место... – говорю я, глядя, с каким колоссальным трудом она сдерживает судорогу, захватывающую ее лицо, и думаю: что творится с моим собственным?!
– Да-да, мне тоже надо... в магазин, – хрипло говорит она.
Мы, не прощаясь, разворачиваемся и буквально разбегаемся друг от друга.
Зачем нам з н а т ь?! В С Ё П Р О С Т О!..

В тот же день, ближе к вечеру на этой же остановке я вхожу в автобус, полный устремившихся как будто в неизведанность людей, и мне чудится некая особенная предзакатная атмосфера ожидания ЧЕГО-ТО.
Тонкий запах косметики и духов, пестрота и яркость летних светлых нарядов молодых женщин, полуслучайные прикосновения, полувзгляды со скрытыми в них полувопросами, полунамеками и полуразрешениями…
Словно целые человеческие миры, галактики скользят мимо, опахивая возможными контактами – в настоящем ли, прошлом или будущем? Одурманивают иллюзией несчетных встреч и вариантов, способностью объять необъятное.
Как будто рядом вспыхивают радостные искорки надежд, предчувствуемой и красивой к и н о ш н о й жизнью: с другими жёнами, тёщами, детьми, квартирами, городами, странами, интересами, осуществленными и неосуществлёнными мечтами…
Как будто где-то, когда-то, в каком то странном, вне времени и пространства, почти знакомом концертном волшебном зале, за той самой потайной дверцей, где находится сказочный театр папы Карло, оказываешься на миг в уютной ложе, обитой ярким красным бархатом, и слушаешь фантастическую гениальную симфонию, написанную тысячу лет назад или еще не придуманную.
И барельефы амуров на потолке и стенах, и мерцающие в напряженном полумраке тяжелые хрустальные люстры, и застывшие глаза, всматривающиеся в себя, напыляющие на растущей кристалл души тончайшие новые слои ассоциаций, в которых прорастают инопланетные а л е н ь к и е ц в е т о ч к и…
И все это уже было когда-то много-много раз в другом обличье и бытии и будет повторяться всегда, вечно, в пересекающихся в бесконечности параллелях…
Ах, эта тайная транспортная явь, висящая в воздухе как бы сама по себе, без слов, телепатически, вблизи тел и биотоков, в полудогадках и полуощущениях!
Но каждый сходит на своей остановке, тут же навсегда забывая чужие лица, только что проигранные в каких-то запредельных антимирах и недоосознанных полугрёзах…

Потом, на досуге, я размышляю о том, что если люди встречаются во сне, даже если один из них умер, то они д е й с т в и т е л ь н о в с т р е ч а ю т с я в в е ч н о с т и, там, куда все мы идём, где все мы найдем и поймем друг друга. И простим...

С о н – э т о м а л е н ь к а я с м е р т ь.
Ж и з н ь – э т о м а л е н ь к а я л о ж ь.
С м е р т ь – э т о м а л е н ь к а я п р а в д а.

П Р О Щ А Й, Л И Т Е Р А Т У Р А!

Писателями можно объявить кого угодно, но создать фальшивых читателей невозможно

Fac et spera… - Твори и надейся. Древние римляне, как всегда, правы: творчество возможно лишь тогда, когда творец явно или тайно, сознательно или подсознательно надеется на ВОСТРЕБОВАННОСТЬ своих творений.
«Пусть не сейчас! Пусть… Но… потом… когда-нибудь… Ведь я же знаю – мои творения НЕОБХОДИМЫ ЭТОМУ ВРЕМЕНИ-ПРОСТРАНСТВУ! Рукописи не горят…» - Твердит себе в который раз в голодные-холодные минуты /месяцы, годы!/ творец и продолжает свое альтруистическое в дикой стране дело.
Segui il tuo corso, e lascia dir le genti. /Сэгви иль туо корсо, э ляшья дир ле дженти/ - Красив итальянский! – Следуй своей дорогой и пусть люди говорят /что угодно/.

Но… страна свалилась на дно уголовной помойки и НИКАКИХ дорог для творцов не осталось, кроме кольцевой – по замкнутому кругу нищеты, бескультурия, смерти…
И никаких надежд на всё ту же древнеримскую мудрость: Habent sua fata libellee /хабэнт суа фата либэлли/ - Книги имеют свою судьбу.
Но я сдался не сразу. Нет! Я предпринял колоссальные усилия! Я рассылал свои произведения по старым и новым издательствам, обращался к местным и московским миллиардерам, присвоивших народные и мои деньги, предлагал: издайте хотя бы афоризмы, а? Вот, некоторые переводились на двадцать языков мира и распространялись в ста с лишним странах, а некоторые давно стали нашими народными пословицами. Издайте, такой литературы нет на прилавках, пойдет на расхват – как все мои прежде изданные книги! Будете иметь приличную прибыль, а я смогу продолжать заниматься литературным творчеством, создавать культурные ценности для страны и народа?

Но не все эти узколобые горилообразные понимали – что такое «афоризмы»…
«Анжелики», «Тарзаны», «Космические проститутки» да небольшое количество мировых бестселлеров столетней давности – вот что теперь издавалось.
Впрочем, стране никогда не нужны были писатели, кроме нескольких «членов», обслуживающих Систему и ее кремлевских князей.
Сейчас же, во времена беспрецедентного ограбления – воровского выкачивания фантастических природных ресурсов в несколько карманов, понятия КУЛЬТУРА, ЛИТЕРАТУРА, ИСКУССТВО, ЮМОР-САТИРА – стали для грабителей опаснейшими субстанциями, против которых они развернули тотальную дорогостоящую войну – на полное уничтожение. ВЕДЬ КУЛЬТУРНЫЙ НАРОД НЕ ПОЗВОЛИТ СЕБЯ ОБОКРАСТЬ И УНИЧТОЖИТЬ.
Но я поначалу, как большинство одураченного населения, не понимал, что страну захватили преступники – вместе с заокеанскими дядями и тетями…
Как я унижался, путешествуя по многочисленным местным новым печатным и электронным средствам информации, прося работу журналиста!
Я показывал список многолетних публикаций многомиллионными тиражами в центральных журналах и газетах, даже показывал пачки гонорарных талонов с бывшего Всесоюзного радио, телевидения и «Мосфильма»… И, конечно, показывал свои книги в пяти литжанрах.
Я рассказывал, что единственный в огромном регионе, а может, и во всей стране, имеющий опубликованные книги в ПЯТИ литжанрах! Говорил, что именно благодаря таким, как я, стали возможны частные газеты, теле- и радиостанции, потому что мои книги в свое время долгие годы были под запретом к изданию КГБ, как, якобы, антисоветские…

Но «новые русские», раскормленные молодые, дышащие коньяком холуи, выдававшие себя за владельцев этих «СМИ», а оказавшиеся лишь хорошо оплачиваемыми гарсонами у настоящих хозяев – заокеанских цэрэушных подонков – нехотя мычали сквозь зубы: нам нужны не культура и таланты, а реклама, баксы…
Я приходил в средства информации, принадлежащие власти. Там меня встречали всё те же – старые, вечные, несгораемые, но прожженные кадры. Еще вчера они восхваляли партию, коммунизм, равенство, братство, справедливость. А сегодня…
Махровые уголовники захватили страну не сразу. Первыми после распада были вчерашние секретари горкомов и обкомов. Они начали с воровства, хапанья, «приватизации». Для этого им пришлось «убирать» конкурентов и объединяться с настоящими уголовниками-убийцами. Которые потом официально и захватили – вместе со сказочными бездонными ресурсами – власть.
Бывшие «шепелявые», «виннипухи», «мохнатые», «косые», «джемы», и прочие мокрушники, уголовные «авторитеты», купили прокуроров, милицию, судей, а потом и должности губернаторов и мэров, депутатов и сенаторов, министров и президентов…
Старые шлюшьи бездарные журналистские кадры им стали не нужны, их вышвырнули. А настоящих, самых честных и талантливых перестреляли еще вначале «приватизации». Но взамен, на губернаторские и мэрские «гранты» - украденные из народных бюджетов деньги, были выращены и выучены новые «журналисты» - сопливые мальчики и девочки без комплексов – безмозглая ничтожная мразь с их «газетами» - туалетной бумагой, и электронными СМИ для дебилов.

Я все-таки устроился на работу. Сторожем – охранять автобазу, приватизированную бывшими советскими начальниками. Однажды, глухой ночью, я вышел из будки в поисках курева. Надеясь найти пару «бычков», я отомкнул раздевалку, забитую рундуками с робой и кирзачами шоферов.
От многонедельного голода привычно кружилась голова. Зарплату воры давали раз в три месяца, предварительно прокручивая ее на проценты в таких же воровских банках. Ее, сторожевой , хватало дней на пятнадцать…
Заглядывая на верх рундуков, нашел несколько окурков. Увидел какую-то растрепанную пропыленную книжицу. Снял ее, сдул пыль и … застыл на несколько минут.
Я смотрел и смотрел на захватанную, замусоленную, промасленную обложку. Книжка прозы. С моим именем и фамилией.
Я вернулся к себе в будку. Ссыпал из окурков на бумажку табак, сделал самокрутку, закурил. Перелистнул веером книжку, остановился на рассказе «Эксперимент».
В углу дремала собака. И я вслух прочитал дворняге Мухтару рассказ. Посидел, подумал, взял поломанный пастовик, которым мы расписываемся в приеме и сдаче смен, и приписал в книжке в конце рассказа фразу: супружество – это эксперимент, который вытворяешь над партнером, но все ядовитые результаты всегда выливаются тебе на голову.
А потом приписал еще: К а ж д ы й с х о д и т с у м а п о - с в о е м у, но в с е п о п а д а ю т в о д и н д у р д о м!
Книжку я бросил в ящик с дровами. А ближе к утру, когда мы с Мухтаром совсем продрогли, я растопил своей бывшей книгой прозы печку-буржуйку…

ВСЕМ НАСТОЯЩИМ ГРАЖДАНАМ РОССИИ: СРОЧНО ПОДДЕРЖИТЕ НАСТОЯЩУЮ РУССКУЮ ЛИТЕРАТУРУ И АВТОРА!!! ПРИСЫЛАЙТЕ СКОЛЬКО НЕ ЖАЛКО ПОЧТОВЫМ ПЕРЕВОДОМ: 690077, Владивосток, ул. 50 ЛЕТ ВЛКСМ, д. 20, кв. 9. Александру Самойленко.




Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 70
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Быль
Опубликовано: 20.11.2018




00
Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1