Чтобы связаться с «Галина Сафонова-Пирус», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

6. Снег под босыми ногами



Так-то и докатилися мы до того, что и прикрыться нечем стало, и обуться не во что. Как помер отец, так и не помню, что б у меня обувка какая была… опорки мамкины старые есть, ну и ладно. Или чуни одни на всех… надвинешь их да и выскочишь на улицу, а то и вовси, босиком.

Помню, соседи напротив жили, семеро детей у них было. И вот зимой как соскочишь с печки да как лупанёшь к ним через дорогу босиком!.. и сразу – на их печку. А она бо-ольшая была! Разогреешься, наиграешься там и-и домой. Бяжишь, а снег под ногами!.. Когда обутый-то идешь, ведь не так он хрустить, а вот когда под босыми ногами... во когда неприятно! Как-то по-другому он хрустить и колить.

Ну, хоть обувки у нас и не было, но иногда всё ж лапти выручали. Помню, сплёл мне дед лапоточки, и крепко ж они мне понравилися! Но раз десять я, нябось, упала, пока не научилася ходить в них. Они ж ши-ирокими показалися, цепляются друг за дружку и всё.
А тогда эти лапти в каждом дворе плели. Рясник, Трыковка, Верховка, Мокрое - это все лапотниками звалися. Для морозной зимы лапти крепко хороши были! Легкие, удобные. Бывало, если в лес мужик едить, так валенки, чтолича, обувать будить? Не-е, лапти обязательно. Пенькой их подплятёть, онучи* одни, другие накрутить и по-ошел…
А уж как оттепели начнутся, так в них плохо было, ноги-то все-егда мокрые… вода-то по онучам, как по фитилям поднималася.

Но лапти больше для взрослых пляли, это ж онучи надо было уметь наворачивать, а мы, дети, зиму в кой-чём перебивалися, а как только снежок сойдёть и по-ошли босиком! Бегаем все лето, так ноги потом черными стануть, как лакированные всёодно, да и цыпки заведутся. Другой раз нагреить мамка воды, начнёть их нам мыть, а мы плачем, кричим! Больно ж...
А потом смажить маслицем конопляным… а во приятно!
Вот так-то мы и одевалися-обувалися.

Ну, а когда подрастать я стала, подарил мне солдат, что стоял у нас на квартире, ботинки свои старые. Вот радость-то была! Ботинки-то большие, крепкие, так я что? Стельки туда, портянки одни, другие и как придешь в них на работу… ох, ноги-то горять, прямо! И вот в таких-то ботинках я и ходила года четыре, должно, пока свататься ко мне ни стали.

А что за туфли на фотокарточке, спрашиваешь?..
Ну, к той поре купила мне мамка туфельки востроно-осенькие такие! Как же я их берегла, как же я их чистила! Думаешь, в них сниматься шла? Не-е, туда я их несла, а только и обулася, когда пришли с подругой к Мендюку-фотографу…Любил он над деревенскими посмеяться, вот и сунул мне в руки книгу, а она, нябось, полпуда весила! Помню, стою с этой книгою и ни-икак не удержу ее в руках, а он ишшо и смеется:
- Ну на что вам фотокарточки-то?
- Нужно, - отвечаю.
А нужно вот на что… Когда отец-то помер, так ни одной фотокарточки от него не осталося! Вот мать всё-ё, бывало, так-то и скажить:
- Была бы фотокарточка моего Тишечки, хоть взглянула на него!
А у меня здоровье пло-охое было, всё ноги болели. Сейчас заболять, затрусются, не устоишь прямо! Вот мать и хотела... А тут подруга как раз пошла к этому Мендюку сниматься, мамка и попросила ее взять меня с собой, как раз тогда-то она мне и платье первое сшила из альпаги...
Да была такая материя… и стояла она, как рочег. Вот в этом-то платье из альпаги я и снялася.
И было мне тогда пятнадцать лет.
Во, видишь, до пятнадцати и ходила кой в чем. Если мамка сгондобить что из своего старого платья, то и ладно. Или смертное носила. Я же в детстве ча-асто болела, и вот заболею так-то, сошьють мне платье смертное, а я и выздоровею.

Помню, сшила мне раз мамка платьице розовенькое, красивое, а я и выздоровела, и повели меня в нем к обедне. Стою, слушаю, как певчие поють... а жарко было, раскраснелася вся! И подходить ко мне вдруг дьякон, и говорить:
- Ах, какая девочка хорошенькая! Глазки черненькие, щечки и платьице розовенькие! Ну, как ангелочек всё равно.
Вот тут-то я и подумала: видать, и вправду я хорошенькая, раз дьякон говорить, а то бабка моя
всё-ё, бывало, так-то и скажить:
- Тебе, Машенька, помереть бы лучше. Крепко ж ты страшная! И кому нужна будешь такая?
А дед Ляксей еще и вскинется на неё:
- Да что ты плятёшь, старая! Да Машенька у нас королевной будить! Смотри, какие глазки у нее красивые!
Вот, бывало, и поспорють с ней так-то...

Мамка работала тогда на фабрике, но жить на ее заработок нам было трудно. И вот раз приходит она с работы и говорит:
- Пора и тебе, Маня, на работу.
А шел мне уже тогда девятый год…
И повела утром на бахшу. Подошли мы к бахшевнику, а он как начал матом садить:
- Тудыт-твою-растудыт-твою! Не успеют выскочить, а им уже работу подавай! Что я, манную кашу ей варить буду, чтолича?
А я стою и думаю: видно и вправду я такая уж никудышная…
Но ничего: поругался он, поругался, но взял.

Бахша эта была недалеко от нас, и хозяйничал на ней Барок, батька его когда-то арендовал эту землю, а теперь вот и сын. И до самой революции они на ней овошшы выращивали...
Потом, после революции-то... запустовала эта земля, заросла травой, болотом покрылася, а тогда…
Сколько ж добра она давала! Урожаи на ней росли богатые…
Но как же тяжело было на этой бахше работать! Бывало, начнется сбор огурцов, так цельными днями спину не разгибаешь, а надсмотрщик следом ходить да следить. Если заметить, что огурец пропустила, сорвёть его да как дасть им тебе в спину! Аж подскочишь...

А когда полотье начнется!.. А садка капусты...
Ведь воду для поливки надо было таскать из речки, да по два ведра сразу. И вот девчата, что постарше, обгонють нас, маленьких, когда побежим в сарай за ведрами, похватають себе те, что поменьше, а нам и останутся большие, вот и таскаем потом их...
Да все ж босиком, босиком! Бяжишь, бывало, рано утром на эту бахшу, а трава росная по ногам тебя так и хлышшыть, так и хлышшыть!
И это еще ладно!.. летом-то, а вот в августе, во когда лихо от этой росы было! Она ж хо-олодная становилася, долгая! Вот тогда всё и поглядываешь на небо, всё-ё поглядываешь: когда ж солнышко-то пригреить, чтоб её высушило!

Зарабатывали мы на бахче копеек по восемьдесят за неделю, а когда начиналась садка капусты или сбор огурцов, так еще и прибавку выторговывали. Подойдем, бывало, к бахче... а там ракита возле росла, вот и сядем под ней в холодок, и сидим. Хозяйка выйдить:
- Девчат, пора ж на работу-то...
А мы си-идим, не идем, а кто побойчее, и начнёть с ней торговаться, чтобы вечером еще и по булочке дала.
А раз так-то подозвала она меня к себе и говорить:
- Маня, ты девочка хорошая, послушная, вот я и хочу попросить тебя... Если девчата замышлять что начнут, так ты подойди ко мне да скажи: так, мол, и так...
- Ладно,- говорю,- скажу.
А я и вправду была послушная: что ни попроси, обязательно сделаю. Другая, можить, и заартачится, а Маню - хоть в омут посылай.
Вот она меня так-то и высмотрела, и начала: или в город пошлёть что снести, или еще куда. А мне ж легче это, чем полоть или воду таскать? Потом еще и булочку мягонькую дасть, или баранок несколько, а теперь и для этого дела выбрала, и стала я ей передавать.

Стала я, значить, всё, что девчата удумывали ей передавать, а они узнали и устроили мне суд страшный. Кончили мы как-то полоть, собралися домой... А ходили через речку, через мост деревянный, и доски на этом мосту взъерошились так, что босыми ногами наступить было страшно.
Пошли мы... Подошли к этому мосту, а девчата и схватили меня. Схватили, заголили юбку и кричать:
- За то, что ты все передаешь хозяйке, мы тебя сейчас голой задницей по мосту проташшым.
Да ухватили за ноги и поволокли. Как закричала я!.. Бросилися мои подруги выручать меня, за руки схватили да к себе тянуть. Крик, шум!..
А тут из города бабы как раз шли, да подскочили:
- Что ж вы это только делаете, злодейки! Забясилися, чтолича!
И отбили меня от девчат, отташшыли.
Прибежала я домой вся зарёванная, а навстречу мамка:
- Чего ты?..
Рассказала ей всё… а она выслушала меня да и говорить:
- Стоить тебе!.. Только не по мосту надо было тебя таскать, а крапивой высечь.
Но на другой день, когда пошли мы с девчатами на работу, догнала нас и говорить:
- Это кто тут хотел мою Маню по мосту проташшыть?.. Да я вас!.. Да я вас нонча ж к уряднику отведу!
Испугалися девчата, начали оправдываться: не я, мол, не я!.. а мамка покричала на них, покричала, да на том-то дело и кончилося.

Но потом все ж отомстили они мне еще раз: узнали, что я боюсь красных дождевых червяков, набрали их да и высыпали мне за пазуху. Как же я кричала, как билася!.. Сбежалися тут все, червяков этих повытряхнули, а я всё никак не могу успокоиться…
Еле-еле потом до дому дошла, а к вечеру приключился со мной жар, и всю ночь я бредила.
И проболела так недель шесть.
Так что, бахша эта на всю жизнь так мне впечатлилася, что даже и вспоминать о ней не хочу.

Да нет, одна радость всё ж запомнилася, как первую получку дали. И всю - одними гривенничками новыми. Завязала я их крепко в косячок, пошла домой и от радости-то не шла, а бежала! Да не улицей, а по заречью, там же крепко хорошо ходить было летом!
И вот, помню, пройду немного, сяду, развяжу платок и начну считать: нет, не хватает одного гривенника! Стану искать... а трава ж кругом! Вот и ползаю по ней: ну где ж я его обронила? Ничего не найду, заплачу, пойду назад. Пройду сколько-то, остановлюсь: дай-ка пересчитаю! Сяду, развяжу косячок... теперь лишний! Обрадуюсь!.. а потом и подумаю: откуда ж лишний-то? Он же не мог обсчитаться, хозяин-то? Снова начну считать: или все, или не хватаить…
Вот так до самого до дома и мучилася.
Ну, наконец, пришла, стала мамке рассказывать, а она:
- Господи, да какой же разум-то у тебя еще детский! Да завязала б покрепче свои гривенники в узелок и шла домой спокойно.
Да как же спокойно-то! Крепко ж интересно было: гривеннички... и все но-овенькие! Как я на них смотрела, как любовалась ими! Труд же мой!

*Онуча – длинные, узкие полотнища, вытканные из замашки, чтобы обвертывать ногу вместо чулка.

Будет продолжение.


Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 315
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Поэзия ~ Авторская песня
Опубликовано: 21.03.2013




00
Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1