Чтобы связаться с «Галина Сафонова-Пирус», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

2. Хватало мужику работы!



(Начало двадцатого века)
Рассказать, как работали?
Да хватало мужику работы всег-да.
Как только весна наступала - пахота начнется. А пахали-то сохой... и сажали под соху, это только потом плуги пошли, те уже на колесах были, а соху-то в руках надо было держать, вот и ну-ка, потаскай ее цельный день!

Посеить мужик... не перевернулся - сорняки полезли, полотье подошло, а тут уже и картошку окучивать надо. Ее ж по два раза сохой проходили, межи-то во-о какие нарывали! Вот потом она и вырастала с лапоть.* Чего ж ей было не расти? На навозце, земля - что пух. Ступишь на вспаханное поле, так нога прямо тонить в земле-то!

А покосы начнутся, жатва подойдёть?.. Ох, и трудная ж это работа была - хлеб убирать! Его-то ведь зорями косили, а если лунные ночи, то и ночами… днем-то рожь жёсткая становилася, а зорями и ночью влага колосок схватываить и не даёть ему осыпаться, вот поэтому и жали, когда роса выпадить, а бабы так уж и старалися к утру перевёсел* накрутить из хорошей соломы. Заткнешь их потом себе за пояс, свернешь сноп граблями, свяжешь перевеслом этим и ставишь, свяжешь и ставишь. И часов до трех так, пока жара не вспечёть, а спадёть, и опять пошли...

Но снопы вязать - это еще ничаво, можно было, а вот серпом жать... во когда лихо! Жали-то серпами днем, в самую жару, когда роса сойдёть. По росе не жали,
не-ет, ты ж вся мокрая сразу станешь!
Мы с мамкой мало ржи сеяли, так, бывало, обобьем ее сразу пральником* вот и весь урожай, а Писаревы мно-ого сеяли! И вот как пойдем им помогать... Боже мой, ну до того руки исколешь!.. аж напухнуть потом. Ведь хорошая жница за день до двух копён нажинала, а в каждой - по пятьдесят одному снопу…
А потому по пятьдесят одному, что последний сноп на самый верх стоймя ставился, что б видно было: копна готова.

Если рожь сырая была, возили ее сушить на рыгу, и у Писаревых бо-ольшая рыга была. Привязуть эти снопы и как расставють!.. Тут уж дед цельными днями только и сушить её, топить соломой или суволокой*, и только потом молотили её, обмолачивали. Пока бабка встанить да завтрак сготовить, мужики копну и обмолотили в четыре цепа. В хороший год пудов по десять с копны намолачивали.

Оставляли сжатую рожь и до осени, если не управлялися. Сожнуть ее, а потом и связуть в сараи, и кладуть там адонки…
Да это когда в сарае снопы складывають, то под них слой дядовника укладывають... мыши-то не полезуть туда, где дядовник. Вот и стоять потом эти адонки, а когда управлялися с урожаем, тогда и начинали молотить. Перевезуть эту рожь на рыгу, наладють печку, сушуть ее и молотють. И какой же потом хлеб душистой из этой ржи получался!

Пшеницы у нас тогда еще не сеяли, не-ет, пшеничную муку только на пироги к празднику и покупали, а так всё лепешки ситные пекли. Высеють ржаную муку на сито, вот и замесють тесто. Да попрохоней, пожиже его ставили, а потом - на капустный лист и в печку. Бывало, все лето эти листья ломаешь, обрезаешь да сушишь, сушишь…

Держали Писаревы еще и пчел, за амбаром колоды стояли. Помню, как начнёть дед мед выбирать, да как отрежить нам по куску от сот!.. Вот тогда и сосём его цельный день.

Раз так-то возил он сжатую рожь в сараи, а тут возьми да и отроись рой. А сестра моя двоюродная Дуняшка такая боевая была! Сейчас и наладилась этот рой сымать, и полезла, и зацепилася за сук! А рубаха-то на ней была из замашки, крепкая, вот и повисла на ней. Ну, дедушка как бяжи-ить:
- Ах-ах! - задыхается прямо. - Боже мой, зачем же тебя туда понесло-то!
Испугался дюже, что она пчел сейчас растревожить, а те и набросятся на лошадей, и что тогда? Лошади ж и понести могли... Да распряг их скореича и в конюшню заводить. Завел, а тогда уже и Дуняшку с этого сука снял, и рой.

Прово-орная была Дунька...
Помню, уже после второй войны с немцами-то... нашел ее сын капсуль от мины да положил в карман, а тут надо картошку рыть. Пошли они, а он, видать, и толкнул его лопатой. Ну, сына сразу убило, а у Дуни ногу... Доктор сразу: отнять, мол, надо, отымем - будешь жить, а она:
- Не-е, как же я без ноги-то?.. Ванечка мой глянить, а я и без ноги? - Это муж ее… как раз в Сибири отбывал. За язык его туда упекли, анекдот про Сталина рассказал, вот и… А она так любила своего Ванечку! - Как же? Ванечка мой возвярнецца, глянить, а я и без ноги? Не-е, лучше помру.
Вот и померла... и пошла на тот свет следом за сыном.

Потом этот Ванечка рассказывал мне, когда вернулся.
Там-то, на Севере, попал он на лесоповал, и в бригаде их было вначале семьдесят человек, а потом только двое и выжили: он да его начальник. И то потому только, что взял его тот к себе поваром. Семь лет там оттельпужил!.. а вот ни жены, ни сына не застал.

*Лапоть - крестьянская обувь, сплетённая из содранной с молодой липы коры.
*Перевёсло - жгуты из соломы.
*Пральник - * изделие из дерева для выколачивания воды из белья, когда его полоскали.
*Суволока - сухая трава, но не пригодная для скота.
*Цеп - деревянная, короткая палка на цепи, прикрепленной к шесту.

ДЕД ЛЯКСЕЙ И БАБКА АНИСЬЯ

Про Писаревых рассказать?.. Ну, слушай.
Работали Писаревы много, жили крепко.
Двор у них был просторный, рубленый: конюшни, закутки, подвал... да не один, а недалеко от дома рига стояла, амбары. Когда муку смелють, вот там и хранять, да и крупу там же рушили, и масло отжимали. Бывало, так и стоял на кухне бочонок с конопляным маслом. Скотины у них мно-ого было: три лошади, две коровы, овцы, свиньи, жеребенок обязательно, телята... Ну-ка, попробуй накормить-напоить это стадо! Вот и сеяли гречиху. И много! Да в два-три срока… какая уродить лучше, вот тогда солому гречишную на корм скоту и запасали, и тот так ел её!

Деда Ляксея Писаренкова, маминого отца, я хорошо помню: глаза-то у него голубые-голубые были! Бывало, как весна пригреить, вот и приедить к нам на своей старой лошади с белым пятном на лбу... Кони-то молодые у него были, но он любил и берег вот эту, старую.
- Она, - скажить так-то, - по мне. Она быстро не бегаить, и я тоже, вот мы и вместе.
Да и повозка у деда Ляксея... У нас на Ряснике на таких не ездили, а у него… Издали ее видать было, вот и бягим, бывало, встречать. Гостинцев нам привезёть, хлеба мешок, огород вспашить, засадить.

Было у дедушки пятеро детей, - две дочки и три сына: старший Иван, потом Николай и младший Илия. Бывало, как возьмутся все вместе рожь жать, так сколько ж за утро скосють! Дядя Илюша особенно сильный был. Рассказывали: поедить он с мужиками в извоз, и вот если вдруг покатятся сани под раскат, так он подойдёть да как дернить их за задок!.. так и выташшыть сразу.

Был дед Ляксей грамотный, начитанный. Помню, сойдутся к нему мужики в хату, вот и начнёть он им книги божественные читать: про святых, про чудеса разные, про конец света.
- Опутается весь мир нитями, и сойдутся цари: верный и неверный. И большой битве меж ними быть. И будут гореть тогда и небо, и земля…
Си-идять мужики на полу, на скамейках и слушають: Маныкин, Зюганов, Лаврухин, Маргун... а бабы прядуть. Лампа-то у деда хо-орошая была, видная! Ну а мы, дети, ишшо и расплачемся, испугаемся, что земля и небо-то гореть будуть! Тогда он утешать начнёть:
- Дети, не плачьте! Это всё не скоро ишшо будить, много годов пройдёть, и народ прежде измельчаить...
Спросим:
- Дедушка, а как народ измельчаить?
- А вот что я вам скажу, - улыбнётся. - Вот в печке загнетка, к примеру, и тогда на ней четыре человека рожь молотить смогуть. Уместются!.. Да-а, вот таким народ станить. Но цепами тогда молотить уже не будуть, а все машинами. И ходить не стануть, всё только ездить. - А потом и прибавить: - Не плачьте, дети. После нас не будить нас... - Это он ча-асто любил повторять. - Бог, дети, как создал людей, так сразу и сказал им: живите, мол, наполняйте землю и господствуйте над ней. Создал, значить, и вот так мудро сказал. И Бог вовси не требуить от нас такого поклонения, чтоб молилися мы ему и аж лбы разбивали, ему не это надо. Бог - это добро в душе каждого человека. Добро ты делаешь, значить, и веришь ему.
Вот так и понимал он религию.

Ну, а бабушка не такого понятия придерживалася. Бывало, как начнёть турчать:
- Во, около печки кручуся и в церкву сходить некогда.
А дед и скажить:
- Анисья! Ну чего ты гудишь? Обязательно, чтолича, Бог только и в церкви? Да Бог везде! Вон, иди в закутку коровью и помолись, Бог и там.
- Да что ты говоришь, Ляксей! Господь с тобой! - всполошится та.
- А как же? Бог везде! И в поле, и в лесу, и в хате нашей, и в закутке…
Во, видишь, как он?.. А ей обязательно надо было в церькву идти, стоять там, молиться, поклоны класть...

Да и в нечисть всякую дюже верила.
Бывало, пойдёть в стадо корову доить, несёть молоко в доёнке, так ей обязательно прикрыть её надо, - не заглянула б в нее соседка! Если корова отелилася, да вдруг сосед пришел и что-нибудь попросил, ну, тогда-а!.. А если корова молока недодала или у нее вдруг вымя загрубело, то это и вовси: или чёрт подшутил, или ведьма подворожила.
А дедушка искал другие причины во всем этом: или недокормили скотину, или недоглядели в чем, или болезнь какая приключилася.

Ча-асто бабушка рассказывала нам, как раз под праздник пошли они с отцом рыбу ловить да и подцепили сетью такой улов, что никак не вытянуть!
- Ну, подташшыли мы его к лодке, сунулися к нему, а из сети вдруг как лезить голова ужасная! Черная, лохматая и незнамо на что похожая. Отец чуть опомнился и скорей «Да воскреснет Бог» читать. Ну, голова эта как шарахнется опять в воду! И ушла в глубину. - Еще и прибавить обязательно: - Во как, дети... Так что не грешите, ребятки. Ведь мы-то как раз под праздник поехали рыбу ловить и не помолилися, вот и выташшыли чёрта.
А дедушка улыбнется и скажить так-то на это:
- Не верьте вы ей, старой, детки. Ночь-то ясная тогда стояла, теплая, вот сомы и выходють в такие ночи на поверхность, они его-то и подцепили...

Не любил он всех этих приходней деревенских...
Да нет, обряды и он соблюдал, как без этого?
Тогда-то, если не поговеешь в Великий пост и, случись, помрешь, так с тобой и хлопот не оберешься...
Ну, да, если только по какой причине уважительной не поговел... А если просто заблаженничал, то тебя батюшка и хоронить не станить…
Ну, конечно, на лавке лежать ты не останешься, похоронють, но канители с тобой не оберёшься! Да еще и в Орел придется ехать, к архиерею, за разрешением. Вот дед всегда и говел.

И в церковь ходил, как же! Там ведь часто дети его пели, когда маленькими были: дядя Коля, дядя Ваня и мамка. У нее зво-онкий голосок был! Она-то нам и рассказывала, что под Пасху ходили они обязательно на спевки, и когда потом торжественная служба шла, то мальчики становились по бокам, а мамка - в серёдке, и вот как запоють «Аще во гроб»!.. Так кто в церкви был, все и плакали... Да и дедушке раз чуть плохо ни стало от их пения, аж к стенке он прислонился... аж мороз по зашкурью пошел!
Во как пели.

НУ А ПОТОМ ВСЁ ПОД ОТКОС ПОШЛО

Ну, а потом у Писаревых всё как-то под откос пошло...
А началось со среднего сына, дяди Коли...
Забрали его в солдаты, и служил он там писарем, а когда вернулся, стал болеть. Раз так-то встал утром, ходить по хате да все приговариваить:
- Ох, томно мне что-то, томно...
Мать - к нему:
- Колечка, да что с тобой?
А он... то туда пойдёть, то сюда. Потом так-то вышел в сад, обнял дерево и стоить. Дедушка видить такое дело да думаить: и что это Коля мой в такой позе? Подходить к нему и за плечо… а тот ему на руки так и упал. И помер.
Ну, бабушка как обмерла!.. Чуть очухается, и опять в обморок. Вот почти и не видела, как сына хоронили.
А когда схоронили, начала чуть отходить, и заладила: как что – и на магилку. Дед – к ней:
- Ну что ж ты всё ходишь-то? Сын же наш христианин был, воин, и за это ему на том свете спасение будить, а это всё теперь - прах, земля.
Никак её не унять! Уйдеть туда снова да уйдёть… и цельный день там проплачить. Запряжёть тогда дед лошадь, да за ней. Привезёть, а она опять:
- И куда ж вы моего Коленьку дели? Это ж вы не его зарыли, не его...
Ну, наконец, пошел дед к батюшке: что, мол, делать?.. хоть отрывай сына. Нет, не дал тот согласия. Так пришлось в Орел ехать, к архиерею, только он и разрешил. Ну, когда отрыли... как глянула она!.. и опять обмерла. Но все ж потом ходить на могилку перестала.

Осталися у Писарёнковых старший Иван да младший Илья хозяйство вести, а Ильюшка этот был такой своевольный! Он же коней очень любил, так даже я помню, как раз стал он объезжать жеребенка, а тот и сбросил его, и поволок за собой, и порвал ему тулуп. А тут праздник как раз, как в таком тулупе показаться-то на людях? Вот и приводили домой портного, что б зашил.
Ну, через какое-то время после смерти дяди Коли дед надумал Илью женить: с женой, мол, дело спокойней будить. Женили. А его и призвали в солдаты. Призвали, и он стал там на призах лошадиных играть. Сколько ж наград у него разных было! Помню, приезжал раз на побывку и показывал их, а наши всё-ё шумели: он там, дескать, татарку какую-то себе завел.
Ну, уехал Илья опять на службу и больше не вернулся.
Да на призах погиб, лошадь его наткнулася на что-то…
И никто его хоронить не поехал: бабка без памяти опять валялася, дед совсем уже старый стал и задыхался, а у невестки ребенок как раз родился.

Остался Иван.
На войну его, правда, не взяли, он же один кормилец на всю семью был, на нем все хозяйство держалося. Но позже, году в двадцать восьмом, коммунисты надумали его раскулачить и сослать в Сибирь, так мужики воспротивилися: да что ж вы, мол, делаете!.. последнего человека у деревни отымаете, который в земле что-то смыслить! Он же на деревне за агронома был и знал, когда что сеять, убирать, вот и не отдали его тогда мужики, не тронул его сельсовет.
Но когда колхозники собрали первый урожай и повезли его с красным флагом сдавать, то посадили дядю Ваню впереди и этот флаг ему в руки сунули... Уважало, значит, его общество-то... А Катюха Черная подскочила к нему да как закричить:
- Кулак, и будет наш флаг везти?!
И вырвала из рук...
Ну, да, она ж комсомолка была, что с нее взять?
Пришел дядя Ваня домой расстроенный. Напугался все ж! Ведь она, Катька эта, такая сволочь была! Ну-у брехать что зря повсюду начнёть? Тогда же из колхоза могли выгнать и в Сибирь сослать.
А у него уже сын тогда уже подрос, тоже Ванюшкой звали, и умница такой был, грамотный! Вот он-то и говорить бате:
- Не бойся, папаш, я за Катькой поухаживаю.
И подкатился к ней... Так больше не тронули коммунисты дядю Ваню.

Еще о Ванюшке тебе?..
Да Ванюшку потом в последнюю войну убили, сразу он погиб, даже ни одного письма не прислал. Помню, проводила его тетка моя на вокзал, идёть оттудова вся от горя аж зеленая, а я возьми да скажи:
- Тетенька, да ты хоть поплачь...
- Да что ты, Манечка! - испугалася, да шепотом: - Ведь нам на вокзале наказали гордиться, а не плакать. Разве можно! А то увидють...
- Ну и пусть увидють… Что ж, разве родного сына не жалко?
- Не-е, не буду. Я лучше дома наревуся.
Во, видишь, какие наказы тогда власть давала?

Ну, а после войны, когда немец уходил, и весь Карачев спалили, вся семья дяди Ванина перебралася жить в погреб. А как раз осень начиналася, дожди… потом и морозы ударили, вот старики и попростудилися, и там-то, бедные, в подвале этом и померли.

Да нет, дедушку Ляксея похоронили еще в гражданскую войну*. Помню, тоже разруха была, голод, холод, мамка одна ходила на Масловку хоронить его, а нам не довелося... Не в чем было пойти… ни обувки, ни одёжи, вот и сидели на печке, ревели.
И бабушка Анисья тоже вскорости... Она ж на еду пло-охая была, а тут как раз - ни булочки, ни сахарку.
Всё-ё просила перед смертью:
- Чайку бы мне с булочкой, чайку...
Так-то заплошала, заплошала, да и померла. Вскорости за дедом и отправилася.

*Гражданская война в России - семнадцатый – двадцать второй годы.

Будет продолжение.


Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 216
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Мемуары
Опубликовано: 06.02.2013




00
Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1