Чтобы связаться с «Галина Сафонова-Пирус», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Напитать собою ближних. Гл. 21


1987-й
Из дневников:
«Если Платон не ходит за материалом для очередной статьи, то читает или пишет роман о своей жизни, а как-то отвез уже написанное в перепечатку и говорит:
- Рублей двести надо будет машинистке отдать…
А между тем за последние два месяца давал мне только по сто пятьдесят, так что снова буду тянуть до своей зарплаты.
Да-а, на его нерегулярные заработки за выступления по области и редкие публикации в газете жить нелегко, вот и накаляются и его нервы, и мои.

Пришел, и прямо от порога услышала:
- А я теперь нештатник в «Рабочем»...
Выпорхнула из кухни:
- Да ты что!? - вытерла руки о фартук, чтобы всплеснуть ими: - Радость-то какая...
- Нештатником-то взяли, - погасил улыбку, - а вот в штат не захотели. Что им Горбачев и гласность! В белых тапочках видеть бы её хотели! Так что нечего пока нам ожидать от этих коммуняк.
- Ну что ж, с худой овцы - хоть шерсти клок, - попыталась народной мудростью утешить его… да и себя.

Всего несколько дней муж был улыбчив, но вот опять… Да, понимаю: крепко кусают его коммунисты из-за его «непослушных» статей, но... Но иногда не хватает ни выдержки, ни сил сносить его срывы.

Тогда пришел на обед... Старалась пододвинуть всё вовремя, а он ел и молчал.
Вошла дочка:
- Чего меня-то не пригласили? – бросила, шутливо. - Может, я тоже хочу...
И тут Платон... И мелькнуло же: не зацепился б за свою любимую тему!
- Да-а, чего ж её-то не пригласила? – зацепился!.. и сразу стал развивать её до «глубоких обобщений»: - Не приучила семью всем вместе садиться за стол…
- Платон, - хотела притормозить его нарастающее раздражение, - собрать семью за столом можно при условии, если ритм жизни всех совпадает, а у нас: один - на работе, другой - в институте…
- Не в этом дело, - прервал, раздражаясь, - просто ты никогда не хотела этого делать, - пожевал, проглотил. - Да в вашей крестьянской породе вообще не имели привычки вместе обедать и ели, когда хотели.
- Ну да, - попробовала заступиться за «крестьянскую породу», - кто - в поле, кто – в извозе, в сарае, на огороде… Только по праздникам вместе и садились за стол…
- Ха-а, - хмыкнул, - «садились»…
Тогда дочка бросилась спасать:
- Па, ну когда маме собирать всех вместе и обслуживать? Вот ты сидишь, ешь, тебе надо всё подать, убрать, а кто ж это сделает, если ни она?
- Ты, дочка, не объясняй этого папе, он всё равно не поймет, - вроде как поблагодарила её и обернулась к нему: - Если все еще мечтаешь о завтраках и обедах всей семьей, то для этого, я думаю, тебе надо нанять экономку... или как они там, в вашей дворянской породе, назывались? Вот тогда бы она всё приготовила, поставила на стол, позвонила в колокольчик, а мы пришли бы и сели…если бы все дома были.
И тут он вдруг подскочил, схватил со стола нашу самую красивую чашку и со словами: «До каких пор!» хватил ею об пол. Я застыла над раковиной, дочка склонилась над тарелкой, а он… Он вылетел в коридор, кинулся к обувной полке и уже затряс над головой ботинками:
- Развратила семью! Распустила детей!
В испуге вскинула правую руку, осенила его крестом… но тут же, мелькнуло: не запустил бы в мой крест ботинком! Но нет, не запустил… лишь блеснули посветлевшие глаза со сбившимися очками и он хлопнул дверью. Вроде бы ушёл…
А мы с дочкой закрылись в спальне, сидели на ее кровати, она плакала, закрыв лицо руками, плечики ее вздрагивали, а я уговаривала:
- Ну, брось, не плач. Ты же знаешь, что он может вот так... Обойдется, опомнится, одумается…
Но не тут-то было. Вдруг дверь в нашу комнату распахнулась и он прокричал:
- Ну не будьте вы такими!.. Разве так можно?
Кричал и еще что-то, а у меня лишь одно крутилось в голове: «Господи, хотя бы не запустил чем!»
И снова началась пытка, - днями ни с кем не разговаривал, а я всё надеялась: вот-вот подойдет!.. вот-вот извинится, а он… И сегодня подошла сама:
- Может, ты всё же понял, что разговаривать в таком тоне ни с женой, ни с дочерью нельзя?
Нет, только усугубил:
- Вы… вместе с сотрудничками «Рабочего» втоптали меня в грязь. Я никогда вам этого не прощу.
Вот так... Значит, за «сотрудничков», - и в который раз! - расплатились мы.

После записи передачи села в свое любимое кресло: ох, хоть б несколько минут побыть одной!.. Но влетел Володя Гугля, - он, де, подал заявление о выезде за рубеж!.. «хуже там не будет... надо искать себя в жизни... только один раз живём... лучше быть там рабочим бензоколонки, чем здесь - собкором». Слушала его, поддакивала, сочувствовала, согласно кивала головой…
А когда ехала троллейбусом домой, подсела жена моего оператора Жени Сорокина, и всю дорогу!.. перед моим лицом мелькала её сухая, маленькая ручка, скрипел, шипел голосок, на щеке я ощущала иногда брызги её слюны, - она проклинала Женьку, а я, прижатая к стеклу… прижатая не только её боком, но и ненавистью, смотрела в окно, и мне до слёз было жалко и её, и Женьку, Гуглю, и вот эти, мелькающие за стёклами троллейбуса, исхлестанные снегом с дождём, деревца… И Платона, и себя.

В Карачев…
В поезде всё болела и болела голова, поэтому до дома шла медленно, глубоко вдыхая, - а вдруг свежий воздух поможет? Нет, не помог.
А в хате холодно, сыро, серо. Присела на кровать, сунула руки в рукава.
- Давай электрогрелку включу, - предложила мама.
- Да нет, лучше бы печку…
Стоит рядом брат, расспрашивает о новостях, - скучно ему здесь, конечно! – а я, как на грех!.. ни-че-го не могу вспомнить! Ну, нет новостей, нет!
Наконец, он затапливает печку. Отогреваюсь, оживаю, чуть отступает головная боль, и понемногу начинаю подметать, мыть пол, посуду. В хате становится тепло, чистенько, - жить уже и здесь можно.
Теперь строгаю замороженного кролика, что привезла с собой, чищу лук, чеснок, начинаю крутить мясо. Нет, не крутит мясорубка! Витька вынимает ножи, идет точить их в коридор. Приносит, вставляет, намеревается крутить.
- Да нет, я сама, - хочу опередить его.
Усмехается:
- Да ты не думай, - догадывается. – Руки я мыл, это они от угля такие черные…
И вот уже его, когда-то изуродованный от замкнувшей электропроводки палец, заталкивает в мясорубку кусочки мяса...
Теперь пеку котлеты. Рядом крутится неумытый, в грязнущем свитере пятилетний племянник Максон:
- И почему вы с Глебом всегда такие чистые? - вдруг слышу.
Отварила и картошки, потолкла и уже мама сидит рядом и тянется к сковородке за котлетой.
- Ма, ну что ты? Сейчас подам на тарелочке, с картошечкой.
- Да я уж и так привыкла, - ест с ладони.
Рядом - Макс, уплетая котлету, все приговаривает, глядя на меня:
- Вкусно! Как вкусно! – и через какое-то время опять просит - Ба, дай еще одну!
Ну вот, в хате чисто, тепло, пахнет котлетами, мама сидит на кровати, попивает чай с пирожными, приговаривает:
- Спасибо тебе, спасибо. ОбрАзила нас, накормила... Спасибо.
А мне уже надо уезжать. И опять: ох, как же от этого больно!
Но там, в Брянске – тоже родные.

На «Амаркорд» Феллини. Поэзия, мечта, блуждание в тумане...
А домой - через Судок, сквозь туманную сырость оврага.
И воздух - настой из трав… и Феллини… и уже улицы, но словно чужие.
А дома - Максимилиан Волошин:
                 Всё бытие случайно и мгновенно.
                 Явленья жизни – беглый эпизод
                 Между двумя безмерностями смерти.
                 Сознанье – вспышка молнии в ночи,
                 Черта аэролита в атмосфере,
                 Пролёт сквозь пламя вздутого костра
                 Случайной птицы, вырванной из бури
                 И вновь нырнувшей в снежную метель…

Мои начальники взяли под ручки, повели: отметим, мол, «тринадцатые зарплаты».
Да нет, знала: не «тринадцатые» приглашают отмечать, а будут уговаривать и дальше вести «Десятый канал».
И сидела в их уютненьком кабинете, и пила ликер, потом - коньяк... Да нет, не хотелось их, таких улыбчивых, огорчать, что ещё думаю: тащить ли опять эту ношу? Потому поблагодарила, встала:
- Эфир же прямой... А вдруг что случится?
И ушла в аппаратную. А там Миша, видеоинженер, протянул полстакана сухого вина:
- Ну, пожа-алуйста, Галина Семеновна! - и улыбнулся так солнечно!
Разве можно было отказаться?
И такой хмель заиграл в моей голове легкий и устойчивый!.. Мелькали разноцветьем мониторы, успокаивающе шумела аппаратура, а мы с Мишей говорили, перебивая друг друга о Гессе, о космосе, о душе. Каким умным парнем оказался! И почему сразу спросил об «Игре в бисер», о Коктебеле, о Волошине? Оказывается, и он поднимался к его могиле, стоял над плитой... Вот ведь как неожиданно раскрывается человек! Ходил рядом очкастый инженер электроник… не очень-то и заметный, а душа оказалась такой понятной и близкой!
Уже в двенадцатом часу ехала домой и думала: а, может, остаться на «десятом»?
Да, хлопотно, трудно, и домой каждый день возвращаюсь в двенадцатом, но ведь интереснее, чем на втором делать забубенные передачи?
Пожалуй, скажу завтра моим ласковым начальникам: хорошо, мол, остаюсь.

Обычно, когда все улягутся, приходят мои сладкие мгновенья: наконец-то никому не нужна, наконец-то одна и свободна!
А вчера, забившись в угол дивана и надев наушники, до часа ночи смотрела концерт Пласидо Доминго… Вот в такие минуты и возникает аура благости.
И собственная маленькая жизнь покажется нужной не только тем, кто рядом, но и тому, кто где-то ТАМ, в неизвестной нам Вечности.
Но как же стремительно тают эти мгновения!
И хорошо, если входишь в привычное тихо и незаметно, но чаще...
Чаще надо сделать усилие, чтобы очнуться безболезненно.

Проснулась, вошла на кухню... Мои сиамские близнецы... то бишь сиамские коты еще дремлют на диванчике, свернувшись калачиками, но амбре!.. И сразу решила: стреляйте в меня из пистолета, режьте на части, а оставаться на кухне, снова жарить картошку, крошить салат для моих милых деток не-бу-ду! Нервы мои даже за ночь не успокоились из-за них! Вчера-то вырвалась на наш «земельный надел» только часа в три, – пока завтрак, обед приготовила, пока пирог с яблоками испекла… И как же хорошо там работалось! Подгребла засохшие сорняки, посидела у костерка, высадила тюльпаны, побродила под березами… А когда ехала домой, думалось: как же здорово, что у нас есть этот клочок земли, что вот сейчас приеду домой, ополоснусь под душем и сяду смотреть веселую передачу «Белый попугай»…
И приехала, и ополоснулась... почти, когда вдруг услышала:
- Ты посуду за собой никогда не моешь! – голос дочки. - И в туалете опять плохо за собой смыл!
И сын прокричал ей что-то из зала.
- Дети, не ругайтесь! - пропела из ванной. - Нет, будто и не услышали. Оделась, вышла: - Сейчас же прекратите! - уже прикрикнула.
Нет, ноль внимания. Ну, и сорвалась... В слезах выскочила на балкон, Глеб - за мной:
- Мам, ты что?..
А я подхватилась, накинула куртку, скатилась по ступенькам на улицу, перебежала через дорогу в чужой, неухоженный двор, плюхнулась на лавку... Наревелась, нажалелась себя! Только в половине двенадцатого и пришла домой. Опять - снотворное…
И вот сегодня, сбежав от детей, сгребала мусор, снова сидела у костра…
Благостно-то как было, тихо! Только птички посвистывали.

В «Новом мире» прочитала статью Арсения Гулыги «Миф и современность»:
«Не может быть прямого пути к истине! Обязательно - отклонение в сторону и винтовая лестница - вверх и в сторону. Единоличная мысль подозрительна. Да здравствует многоликая мудрость!»
А в нашей родной стране… Нет, и все же произошёл сбой в «советской отлаженной идеологической системе» коль напечатали не только слова о «пути к истине» Арсения Гулыги, но и «Белые одежды» Дудинцева».

Не хотелось смотреть сериал по этому роману, - тревожить душу, - и все же, со второй серии…
А фильм вот о чем: молодой ученый-генетик вопреки угодному «партии и правительству» Лысенко, который обещает быстрые и обильные урожаи в обход научной селекции, хочет продлить опыты своего учителя (уже высланного в Сибирь) по выращиванию нового сорта морозоустойчивого картофеля. И вот мечется он с этой картошкой, прячет от доносчиков свою опытную делянку даже в лесу, но петля на него уже наброшена, понемногу затягивается и тогда он, после самоубийства другого ученого, не вынесшего издевательства гэбистов, ночью бежит, унося с собой в рюкзаке клубни нового сорта. Но за этот его побег вскоре расплачивается его ученица, - хватают её верные псы партии и в тюрьме она кончает самоубийством.
Но финал фильма «светлый»: через несколько лет герой наконец-то разыскивает на поселении в Сибири свою любимую, которая уже отсидела десять лет; главный гэбист умирает, продавшийся ученый – тоже и, казалось бы: добро торжествует, но…
Боже, не хочу жить с этой пыткой в душе! Ведь чем дальше удаляемся от социализма, тем мучительнее ненавижу его.

«Начало ноября…
С неделю было тепло, но вдруг подморозило. Ох, как же неуютно, паршиво на улице! Будто висит в воздухе тонкий, пронзительный звук.
И на работе: собрание постановочной группы изматывающее, бестолковое… а надо усмирить, помирить всех.
И подготовка к эфиру нервозная, спешная… а надо объединить операторов, помощников, диктора, редактора, выступающих, чтобы в эти тридцать минут стали они чем-то единым.
Но – домой… В троллейбусе дочитываю последние страницы об Альберте Швейцере, немецком философе, музыканте, а потом смотрю на мелькающие за окном фонари и думаю: какой поразительный человек! Столько знать, уметь, получить признание и уехать в Африку лечить негров...
И дожил до девяноста двух лет.
И работал до последнего дня, а когда сердце износилось, сделал крест для своей могилы и умер.
Какие дубы иногда возвышаются!.. среди нас – мелкой поросли.
А за окном змейкой, по голой земле, вьюжилась пыль вперемежку со снегом…
А дома - дочка со своими проблемами, мрачный муж, которому изо всех сил стараюсь помочь, но…
А ночью - прокручивание дневного.
И только утром!.. Они, снежинки, кружили и кружили, прежде чем упасть… словно отрадные слезы после изматывающих душу часов.

Иду из бассейна...
С утра-то пасмурно было, стыло, но вот выпал снежок и от него словно светлее стало, всё преобразилось. Конечно, он скоро растает, а сейчас - чудо!
Иду и блаженствую.
И уже поднимаюсь по крутой лестнице, но вдруг вижу: возле дома стоит... а вернее - медленно оседает на снег пацан. Лицо - в крови, кровь и на пальто. Рядом- пожилая женщина:
- Упал! Разбился!
Подхожу, спрашиваю:
- Где здесь телефон?
Под горкой, внизу. Останавливается мужчина, - он как раз спускается по лестнице, - предлагает:
- Я позвоню...
- Скажите, что пусть выезжает скорая по адресу... - смотрю на номер дома напротив: - по адресу: нижняя Лубянка тридцать семь.
Потом стучусь в дверь дома. Выходит девушка.
- Бинт или вата есть?
Выносит. Стираю у мальчика кровь с лица, а он… Он сидит бледный, глаза полузакрыты, но, тихо постанывая, шепчет:
- Тошнит... Голова...
- Ничего, ничего, малыш, потерпи.
Нас окружают люди, стоят, смотрят, ахают, а я сижу на корточках и поддерживаю мальчику голову.
Вдруг кто-то выкрикивает:
- Скорая!
И впрямь: внизу уже стоит машина, а по ступенькам поднимается врач. Подходит, наклоняется над мальчиком:
- Голова кружится? Тошнит?
Отвечаю за него. Еще какие-то мужчины подходят, решают, что посадят мальчика на скрещенные руки и снесут к машине.
Иду домой… а в душе бьётся, ширится хрупкое и светлое ощущение... Ведь помогла же, помогла человеку!
А вечером, в «Белых одеждах», читаю:
«Мир дан нам таким, каков есть: ни прибавить, ни убавить. И ты не колеси зря в поисках счастья. Оно - в тебе. Когда положишь плоть свою, чтобы напитать ближних; прольешь кровь свою, переплывешь моря страданий; вылезешь на берег еле живой... тут счастье и найдет тебя».

Фото мамы, Сафоновой Марии Тихоновны. 
Дорогой читатель!
Приглашаю Вас на свой сайт, где кроме текстов, есть много моих фото пейзажей. Веб-адрес для поисковых систем - - http://galinasafonova-pirus.ru


Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 208
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Мемуары
Опубликовано: 08.01.2015




00
Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1