Чтобы связаться с «Галина Сафонова-Пирус», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

49. Ни заесть, ни запить и деньгами не засыпать.


Осиротели мы тогда без коровки… И подошло такое, что надо было решать: чем бы заняться, чтоб детей вытянуть, выучить? Пойти работать туда, где хорошо платють и где украсть можно... в торговлю? Так знала, что трудно там честным оставаться, не захочешь сам воровать, так заставють и угодишь в тюрьму. Боялася я воровства этого всю жизнь, как огня! Сенька-то еще до войны, когда заведуюшшым гаражом работал, мог покрышки десятками на сторону сплавлять, но как заикнется об этом, так я сразу:
- Ты мне и копейки ворованной в дом не приноси! Учти, если тебя посадють, так и куска хлеба в тюрьму не передам, понимаешь ты это? Тружуся, молочко продаю, сыты мы, обуты-одеты, вот и слава тебе, Господи!
А говорила так потому, что и сама всю жизнь старалася жить честно… и даже в самые страшные годы. Помню, как-то вскорости, после войны накормила вас с утра, а вечером и нечем. Легли вы спать голодные, а ты никак не заснешь! Ляжишь и плачешь.
- Чего ты? - спрашиваю.
- Есть хочу...
- Галечка, доченька, потерпи! Засни как-нибудь.
Ну, заснула ты, наконец, а у меня и полезли в голову мысли всякие: надо идти воровать, нет другого выхода! Волчица ж воруить… медведица тоже своим детям таскаить, почему бы и мне?..
Да это я днем ходила на речку белье полоскать, а сосед как раз ямку с картошкой открыл, и как заглянула туда!.. аж сердце мое захолонуло, вот и решила теперь: пойду, хоть ведро наберу. А как раз ночь была тё-ёмная... Взяла мешок, пошла. Дошла до горки и тут-то... как в голову меня кто толкнул: что ж завтра ребятам своим скажу? Спросють утром: где ты, мам, картошки-то столько взяла? Ведь обязательно спросють! Что отвечу? Обменяла? А где ж ночью обменяешь-то? Догадаются, сообразять: давай-ка мы пойдем, мы молодые, если что, выскочим да уйдем, а тебя, если поймають, там-то, в ямке этой и убьють. Обдул меня ветерок свежий... и одумалася: о-ох, нет... разве ж это выход из положения? Ну украду я сегодня, ну поедять дети мои, покормются, а дальше что, опять красть?.. До чего ж ты опустилася, Мария Тихоновна! Ведь сроду за тобой такого не водилося, и разуты-раздеты сидели, и голодные-холодные, а что б крошки чужой!.. И в мыслях не заводилося, а теперя, значить, и наладилася?.. Господи, да что Бог дасть!
И вернулася. Перекрестилася, легла. А на утро...
Да платье у меня кружевное американское было. Тогда ж Америка вешшы разные нам присылала…
Нет, поношенные, конечно. Собирали их там, видать, да к нам пароходами и пересылали, а потом райкомы распределяли кому что. В Карачеве-то мне, правда, ничего не досталося, это ж надо было ходить, просить, заявления писать, а как пишу-то я... неграмотная. Но от сестры привезла как-то цельный узел этих вешшей…
Ну да, тогда Андрей секретарём райкома в Жуковке был, Динке и досталося кой-что… вот и платье это черное кружевное. Всё-ё берегла его на всякий случай: кто ж его знаить!.. таскаисся везде, стукнить кто по голове, помрёшь, так в чем положуть-то?.. И вот тогда встала раненько, взяла платье это да и пошла к Таньке на Масловку.
- Тань, - говорю, - дай ты мне ведро картошки, пожалуйста, возьми себе платье это. Совсем нечем детей кормить, голодные легли, а встануть... что дам
- Марусь, - она-то, - у меня ж у самой...
- Да знаю!.. Но все ж есть у тебя картошка, хватить и до нОвины, а у меня нонча есть нечего.
- Ладно, давай твое платье.
И полезла в погреб, достала ведро картошки. Принесла я домой, отварила прямо в шулупайках... разве ж тогда чистили!.. накормила вас, еще и осталося сколько-то. Почистила, потолкла, мучички чуть сыпанула, намесила оладушек, понесла на базар, а там их моментом и расхватали! На вырученные деньги купила еще ведро картошки и опять: оладушки и себе, и на базар… Как ты думаешь, нашла выход?
А-а, тото ж… Так что, не верю, когда слышу: выхода, мол, никакого не было, детей надо было кормить-обувать, вот и… Всё это от слабости нашей, всегда выход найти можно, что б совесть свою не растерять. Ведь обязательно придёть к нечестным расплата! Стануть силы уходить, и догонить тот момент, когда начнёть нечестный мучиться, лихо ему станить, и тогда ни заесть, ни запить и деньгами не засыпать емуту подлость, что накопил, и не искупить ни-ичем, из души не вытравить.
Вот и стала тогда к базару прибиваться, с оладушек этих и начала. Пойду, куплю муки, картошки, напеку... хоть раз вволю наедимси, а остальные и продам.
А раз попробовала еще и петушками заняться…
А-а, помнишь, какими…
Так вот, наплавил тогда Витька из свинца формочек, купила я сахарку и вот сваришь сироп, подкрасишь его свёклой, зальешь в эти формочки, палочку туда вставишь, что б держать-то было за что, застынить… вот тебе и петушок красненький на палочке.
Ага, красивые получалися. Пойду с ними на базар, продам… да ещё и себе сахарку на чай останется. А как-то не получилися они, застыли плохо, и вот ка-ак мы сели!.. так и пососали этих петушков за вечер! И никаких сил остановиться не было.
Еще рассказать, как одеялки стегали?
Ну да, после петушков этих ломала-ломала голову и, наконец, надумала: займусь-ка одеялками. Еще мать всё-ё так-то говорила: «Учись одеялки шить. Сошьешь, а тебе за работу и принесуть. Конечно, богатства с них не наживешь, но сыта всегда будешь».
Вот и начала... Трудно, конечно, было, помочь-то некому! Тебя так-то дождуся из школы:
- Доченька, помоги! Постегай со мной, а то к базару не управляюся.
Сядешь... а потом гляну так-то, а ты уткнешься в одеялку эту носом и спишь.
Но выстегаю, продам... На хлеб хватало!А потом стали забирать с этими одеялками.
Ну да, и этого нельзя было делать по ихнему. И сколько раз, бывало, схватють, приведуть в милицию и сразу:
- Где сатин взяла, где вату достала?
- Да на базаре купила! Я-то продаю, вот и мне продали.
- Может, тот человек украл!
- Ну и ловите его, я-то тут при чем?
Мучають-мучають, терзають-терзають!.. хоть возьми да вешайся. Один инспектор даже так привязался, что на дом стал ходить и проверять. Что делать?.. Так, бывало, под полом устроюся шить. Но крепко ж темно! На потолок... И вот стегаешь одеялку эту, иглой-то колешь сатин, а она идёть через него и посвистываить. Ну кто ж его услышить, свист-то этот? А тебе кажется: сейчас придёть проверяюшшый и услышить!
Как-то выборы были, а у нас в доме ну совсем есть нечего! Состегала одеялку, побежала с нею на базар, еще и не развернула даже, а меня и схватил один... рыжий такой, противный милиционер был! Схватил, и в милицию, а там - другой сидить:
- Что, Сафонова, опять тебя привели?
Как стало обидно, как разрыдалася! А тот, что за столом, и спрашиваить:
- И что ты рыдаешь? Нет ли у тебя запрещенного чего?
- Есть! - кричу. - Листовки у меня спрятаны!
И что ж ты думаешь? Как стали меня раздевать!.. А у меня-то одёжи теплой не было, так я, бывало, натяну летник, а под него еще каких тряпок, и вот этот рыжий как начал их расстёгивать!.. Плачу, рыдаю:
- Вы с женами под ручку голосовать идёте, а вдову с детьми голодными и защитить некому...
Но что поделаешь? С властью не поспоришь…
Так-то и сбылися материнские слова: «Сошьешь одеяльце, а тебе и принесуть за работу. Богата не будешь, так хоть сыта». А теперь, значить, и этот кусок хлеба изо рта рвуть.

А потом и еще хуже стало, ну так оголтело стали гонять, так оголтЕло, что ни под полом не спрячешься, ни на потолке не усидишь. Вот и подумала: сколько ни будить это продолжаться, а десятку мне определенно влупють, один милиционер так прямо и сказал:
- Это тебя пока милуем, а по закону таких, как ты, судить надо. И вот если осудят... а теперь ниже десятки не дают, то отсидишь своё, приедешь к своим ученым сыновьям в Москву, а тебя к ним и не пропишут, ты же судимая!
- Да я в Москве и не собираюся жить! - говорю. - Только б детей вытянуть-выучить.
- Тогда патент бери.
- Да иди ты… Какой патент? Если что и выручаю, так только и хватаить на новую одеялку да детям на хлеб.
- Понимаю я... Но тебе больше нельзя так.
Что делать?.. Профессии никакой. Грузчиком идти? Сила уже не та. Уборщицей, на сто рублей? Так столько ж буханка хлеба на базаре стоила. Просить помошшы у государства? Нет, не так воспитали нас. Уж на что лихо было, и голод, и холод терпели, а все не сдавалися. Это, видать, надо иметь натуру другую, чтоб идти да просить, а мне, бывало, как скажуть в учреждении слово обидное, так сразу слезы и навернулися.
А-а, подачки эти! Что, проживешь на них, чтолича? Это - не выход, надо искать что попрочней. Вот и решила к земле прибиватья, только к ней и прирастать. Всё предки мои на ней жили-трудилися, вот и я... Вернусь-ка к ней, родимой, опыт крестьянский есть, на бахше ведь работала да и с матерью на огороде толклася, земля есть, хоть и восемь соток, а свои… А еще как-то с Витькой и новину у речки вскопали, посеяли просо, так сколько уродило!.. Пудов шесть, должно! А на другой год насажали там кукурузы, и зимой кашу из нее варили. Как ты думаешь, поддержка? На земельке-то… это тебе не на голой кочке, как-то прочнее на ней жизнь получается.
Вот и начала с парников… Сколотил Витька три рамы да еще оконные зимние пришлося выдрать, хоть и холодновато ишшо было... А их мне как-то Сергей Кадикин сделал. Встретилися с ним раз случайно, обрадовался он!.. Много расспрашивал, а потом и говорить:
- Я нонча в городском саду сцену достраивал, артисты приедут. Приходи-ка на концерт.
А я ему:
- Сергей, у меня ж и платья-то подходящего нету.
- Ну что ж, приходи в этом.
- Стыдно. Люди ведь разодетыми придуть. - И еще сказала тогда: - Ты же знаешь, между нами моря…
- Нет, Мария, - он-то. - Уродуем мы жизнь свою сами, а потом и расплачиваемся за это.
Вот так-то и поговорили с ним тогда… А потом спрашиваить:
- Как хата твоя, теплая зимой?
- Ужасно холодная, Сергей, ни-икак в морозы не натопишь!
А он и говорить:
- Это потому, что рамы у тебя одни, надо вторые вставлять. Я тебе их сделаю. Приду вот только, обмеряю…
Вот и приходить... В костюмчике, в сапожках, в белой рубахе... хоть и лет сколько прошло, а красивый, как и был... Ну, вот, обмерил окна, да и присел записать у стола, а там как раз чернила с краю были прилеплены. И опрокинься пузырёк этот! И пролейся чернила, и залей ему костюм! Я как глянула, так и обмерла… А он:
- Да ничего, не волнуйся!
Да как же не волноваться-то? Ну, ты подумай только: весь бок ему эти чернила залили! Бегаю возле него:
- Что ж теперь делать-то?
А он только смеётся:
- Да успокойся, не огорчайся! Что костюм… Костюм - дело наживное.
Веселый был... А помер раньше меня… от рака. В последний раз встретила его как-то, а он бле-едный, осунувшийся.
- Да что с тобой, Сергей?
- Знаешь... Занездоровилося чтой-то. И на работу еле хожу.
Посмотрела на него… и молоньёй пронеслося, как сосватали меня тогда за Сеньку, а Сергей и узнал об этом, но не прибежал, не увёл к себе… как проплакала тогда всю ночь, как утром подошла к окну, посмотрела, а он на крыльце своем стоить и ждёть меня... И опять, как ножом по сердцу: ну чего ж не прибежал-то тогда, не схватил, не увёл!..
Ну, вот… Встретила тогда уже больного, а спустя сколько-то окликаить меня на улице сестра его двоюродная да говорить:
- Марусь, ты знаешь... Сергей помер.
Сердце моё!..
- Ну, что ж... царство ему небесное, - только и сказала.
А она и начала:
- Очень хотел тебя повидать, но сестра побоялася: как жена то примить?
И напрасно. Поговорили бы с ним в последний раз...
А тогда сделал он мне вторые рамы, привез, подогнал, а я напоила его чаем… как раз Витька мой из деревни медку привез, наговорилися мыс ним вволю, набеседовалися, и так на душе у меня потом радостно было!

Продолжение следует.
На фото -  рассказчица. 


Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 215
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Мемуары
Опубликовано: 13.05.2014




00
Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1