Чтобы связаться с «Галина Сафонова-Пирус», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

39. Немец-то угошшал нас чтолича?


А жилил уже тогда опять в своей хате… впустили нас немцы к зиме-то. Но за перегородкой. Отгородили себе уголок за печкой, там и толклися.
Питалися чем?
Да тем, что Бог пошлёть. Немец-то угошшал нас чтолича? Помню, когда начали скот губить, так пойду, наберу требухи, печёнки, селезенки... они ж всё это выбрасывали, потом вымочу, накручу, котлет нажарю, вот вы и едите.
А как-то еще и картошкой запаслися, правда, подмороженной...
Да это немцы уже поздней осенью привезли машину цельную и оставили на улице, а тут ночью мороз как раз, вот она и примерзла. Что ж, есть будуть такую? Они себе и не мерзлой привязуть. Ну, мы взялися да и перетаскали к себе. Зальешь, бывало, водой холодной на ночь, утром отваришь, натрешь и печёшь пирожки… да еще требухой и заправишь. Надо ж было есть что-то? Вот и промышляли, как собаки какие, где что ухватишь, то и твоё, а после войны…

А то после войны… Ещё и расплачивалися за это. Как что, и вызовуть да вызовуть в энкавэдэ, и начнуть выспрашивать: кто и чем при немцах жил? Помню, так-то призвали и меня повесткой, прихожу. Липатников сидить:
- Ну, что, Сафонова... – развалился на стуле. - Слышали мы, что шубу ты при немцах продавала.
- Какую шубу? - глаза вылупила. - Никакой шубы у меня и сроду-то не было!
- Да вот, говорят, что была, и что ты ее немцам…
Ну-у…тут уж и не ужержалася:
- А хоть бы и шубу! А хоть бы и продала! А хоть бы и немцам! Вы ж все поуехали, нас с детьми побросали, так что ж делать оставалося? Тут и шубу, тут и всё… лишь бы было что…
- Ты мне этого не рассказывай! – По столу-то… кулаком. - Меня это не интересует. Ты про шубу давай...
- Да-а, знаю. Вас не интересуить, чем мы тут жили... А про шубу вот что тебе скажу: некогда мне было за шубами смотреть и за теми, кто их продавал, детей надо было кормить, обувать-одевать.
- Ну, ты знаешь… - из-за стола поднялся, - я сейчас свидетеля призову.
Гляжу, входить одна знакомая… а я как накинулася на нее:
- Забясилася ты, чтолича? Какую шубу я немцам продавала, когда?
Досада ж! Ты подумай только: день цельный потеряла из-за них! У меня ж на огороде дел-то сколько, а они... с допросом с этим. Липатников как заорёть опять:
- Замолчи! Я тебя посажу сейчас!
- Сажай, - говорю, - сажай! Пусть дети мои сиротами останутся.
Вотон, милиционер входить, да сов меня в другую комнату… а там кушетка стоить, солнышко в окно светить! Как легла на эту кушетку... а во хорошо-то! Не помню, заснула ль, нет ли? Но полежать - полежала. Потом дверь отворяется:
- Уходи, - опять Липатников на пороге.
- Ух, - говорю, - как хорошо-то у вас тутова! Я б и ишшо полежала...
- Уходи отсюда! Ты, Сафонова, фанатик.
- Какой такой ханатик? - спрашиваю.
- Да ты правду не хочешь говорить, как при немцах...
- А что тебе говорить? Побыл бы сам да и увидел, а то удрал и нас с детьми оставил правду разведывать?
Ну, ничего... Выгнал только, по-ошла я.

Спрашиваешь, еще какими немцы были?
Да разными... И добрые среди них попадалися, всё-ё так-то хоть печеник какой вам сунуть, и совестливые… Выстираешь, выгладишь белье, а он и дасть буханку хлеба. А были и издеватели. Сварила раз щи из крапивы, приправила требухой, а она ж пахнить-то... не мясом жареным! И вот сидите вы, едите… смотрю, Курт входить. А вре-едный немец был! Посмотрел-посморел на вас так-то, носом подвигал, поводил, а потом подошел к столу, перегнулся через Витьку да как плюнить в щи!
- Руссишь швайн!
Свинья, значить, по-ихнему... Покачала я головой, покачала... да вылила миску и налила другую.

Тогда вольно они себя вели! Бывало, поставють так-то машину возле дома, вот и ходи возле нее, если хочешь, и рассматривай, а ребятишкам и посидеть в ней разрешали. Если идти куда нужно, так и иди себе, никто не задержить ни днем, ни ночью. Это уже потом злыми стали, как собаки, когда их на Волге трепанули, да еще и партизаны пошшыпывать стали, вот тогда и началося такое, что из хаты лишний раз не выйдешь, а если и пойдешь куда, так только по шоссе. Рипа как-то наладилася к своим на Бережок да свернула с моста... хотела пройти как покороче, по полю, и вдруг слышить: фью-юк мимо неё! Оглянулася, а это солдат стреляить, да еще тот, что у нее на квартире стоял. Подхватилася да к нему:
- Ты что, забясился чтолича?
А тот:
- Приказ, матка. Никс ходить там.
И вот так-то... Пойдешь на Рясник свекровь проведать и не знаешь: вернешься ли? Ведь в сорок первом-то… вроде как прогулка у них была, без остановки ехали. Лето ж сухое, жаркое было, что им было до Москвы промахнуть на своих машинах? Они б и до Дальнего Востока проскочили. Но осенью дожди пошли и как замороси-ило!.. Вот дожди-то их и затормозили. Бывало, завязнить машина в грязи, как сбягуцца: ва-ва-ва-ва!.. Гормочуть-гормучуть по своему, потом уцепюцца человек двадцать за эту машину, выволокуть. Проедить сколько-то... опять увязла! Снова таскать. Ругаются, кричать! Пробка собьется... Дороги-то наши какие? Грязь да топость... особенно туда-то, на Орёл, там, нябось, и с моторами машины ихние заливалися, вот это-то и погубило их… дороги наши да непогодь, узнали, как по России ездить!

Потом снег пошел, морозы ударили, и вот молодые немцы... те еще не поддавалися морозам этим, даже пробовали в одних мундирчиках бегать, ну а те, кто постарше... Если мороз сильный, как намотають тряпок на голову, на ноги! Они ж пло-охо обуты были, сапоги-то ихние ши-ирокие… И что за фасон такой? Как ступить какой в сугроб, так сразу и полные снегу, вот, бывало, и не показывайся на улицу ни в валенках, ни в рукавицах, сейчас повалють, снимуть и ни-икаких тебе расчетов. Пошла раз к Листафоровым в перчатках, а они на краю города встретили и сдернули с рук. Да и летом сапоги сняли... Я-то всё-ё берегла их, а потом думаю: чем в сумке таскать, дай-ка надену. Обула, пошла, а немец подскочил, толкнул... упала я, а он и снял их… Правда, потом указ от Гитлера вышел: за грабеж - расстрел. Ну, они, конечно, грабить не бросили, но все ж не так нагло проделывали это, как раньше, и вот что удумывать стали: присмотрють у кого что можно взять, придуть, семью арестують... а то и постреляють, как за связь с партизанами, да и заберуть что надо.

Пришли раз и к нам. А у меня тогда еще поросеночек уцелел, под полом его прятали, и такой смирный был! Наваришь, бывало, кой-чаво, наесца и спить себе. Бо-ольшой уже вырос, жирный... И еще кроме него у меня кур штук семь было. Вот как-то и высмотрели, паразиты, все мое хозяйство, и пришли... Вышел один на серёдку хаты да как топнить ногой, ладонь - к уху, и слушаить... А куры-то, они ж всегда на стук всполошатся, обязательно пятух кукарекнить! Да и поросенок хрюкнить, не удержится… Свинья и есть свинья, это тебе не корова, та молчать будить.
И вот, значить, когда топнул ногой-то, пятух и выдал все мое хозяйство, разом и нашли всю мою живность!
А потом еще и телят наших, что в снегу зарыты были...
Что за телята?
А это, когда немцы коров тельных резали, то выбрасывали их, а мы и насбирали, и сложили возле дома в снег… хотели потом засолить, если соли достанем. Кто ж его знаить, бываить такой голод начнется! Вот немцы теперь и обнаружили этих телят, и сели протокол писать: за связь, мол, с партизанами...
Да думали, что телят для партизан спрятали… Загнали нас, значить, в комнатушку, а Динку уже и расстреливать повели. Что делать?.. Надела на вас белье чистое, сидим, ждем выстрела... А они уже свинью нашу зарезали, унесли, кур моих теперь сидять, жруть... Вдруг фетфебель входить. Взял протокол, потом зашел к нам в комнатушку… а вы си-идите на печке, как тараканы какие и только глазами лупаете. Поглядел, поглядел на вас... да взял и порвал протокол этот, и швырнул в печку. Понимаешь?.. Видать, жалость прочнУлася, подумал, нябось: и за что их расстреливать? А, можить, и своих детей вспомнил… Ну, опомнилися чуть, глядь: и Динка входить!.. и переводчик за ней:
- Полешьте на пештю, - говорить… чехом же был.
И объясняить: ничего, мол, вам пока не будить.Во как, милая... Так что если б ни фетфебель этот, так и пострелять нас могли б из-за телят мёрзлых, а так… Арестовали только и из хаты выходить уже не разрешили…
А должно, дня четыре продержали, бывало, только и попрошу:
- Да выпустите ж вы меня хоть корма корове дать!
Выпустють, а патруль следом и топчить.
Ну, а потом… Потом дошло до комендатуры, она как раз напротив нас была, у Ермольевых. И был там один немец, Энсом звали, так... царство ему небесное!.. узнал, что нас не выпускають и пришел. Рассказала ему всё, а он и вызвал тех солдат к себе… и ослобонили нас. Но с тех пор Витька мой запаха свежего белья не выносить, дай ты ему какое-нибудь поношенное и всё тут! Видать, на всю жизнь впечатлилося, как в чистом белье сидел и ждал, когда расстреливать поведуть.

Продолжение следует.
Фото автора. 


Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 235
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Мемуары
Опубликовано: 01.05.2014




00
Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1