Чтобы связаться с «Галина Сафонова-Пирус», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

35. Как же он верил советской власти!


В часть нашу воинскую можно было входить или выходить только по пропускам, вот раз Сенька прибегаить и говорить:
- Андрей с Динкой на вокзале, надо пропуска брать, за ними ехать.
Побежала за этими пропусками, а мне их и не дають… знають уже, что Андрей из Сибири удрал.
Почему удрал?..
Так ведь он тогда первым секретарём в Называевке работал, и когда Молотов туда приехал… а там как раз жатва началася, то собрал совещание и говорить: почему, мол, задания не выполняете, что вам назначили?
- Зерно - отвечають ему - мокрое. Дожди...
Один даже это зерно в мешочке принес: поглядите, мол, какое... А Молотов-то - ха-ха-ха!… и как начал над ним насмехаться! Через некоторое время смотрють, а того, кто мешочек принёс, и нету в зале. Стал потом Молотов и сам доклад делать, а после перерыва смотрють: еще нескольких человек нет! Тогда товарищ Андрея и говорить: надо, мол, удирать скорей, а то и нас арестуют.А уже двенадцати человек не стало! Вот и не выдержали, да подхватилися прямо с совещания этого и - на машину. Всё там Динка бросила: и корову, и поросеночка, и обстановку, и теперя вот к нам приехала с дочкой на руках.

Ну, приехать-то приехали, а пропуска не дають. Что делать? Я - к начальнику: так, мол, и так, а он:
- Не можем мы...
- Дв вы что! - кричу. - Да за этого человека я как за ребенка своего ручаюсь! Не дадите пропусков, сейчас же соберемся и уедем!
Но все ж выписал... И вот, как пришел Андрей к нам, как сел, так цельный месяц никуда и не вышел из комнаты...
А как ты думаешь?.. Конечно, боялся, что арестують! Да и крепко ж ему обидно было, душа его разрывалася прямо: как же он верил советской власти, что всё правильно делаить, а тут аресты эти, расстрелы… Но все ж потом поехали они с Динкой на его родину, в Давыдовку, что недалеко от Орла, там-то он и отсиделся у своей матери. Картошка у нее была, молочко, деньжонки водилися, да и я кое-что посылала. Зиму там просидел, а на весну и присылають письмо: приезжай, мол, назад, возвратим тебе партбилет, и снова примешь место секретаря. Подхватился да опять ко мне: что, мол, делать, это ловушка? Рассказала начальнику Сенькиному, а он:
- Зачем им ловушку устраивать? Если б хотели арестовать, то и тут бы взяли.
Вот и поехал Андрей назад, в Называевку эту. Правда, встретили его там хорошо…
А потому, что там работать некому стало! Он же прямо забесился тогда Молотов-то! Как вредитель какой... Самая уборка хлеба, самая заготовка кормов, а он взял и посхватал всех секретарей! Двое не выдержали этих арестов, застрелилися, а одного пытали и даже он ослеп. Вот колхозников, видать, и некому стало подхлестывать, хлеб на полях остался и такой голод начался!
- Как я поглядел на всё это!.. – Андрей рассказывал.- И решил: сами сделали это преступление, сами пусть и расхлебывают.
Да развернулся и назад, в Карачев, а его здесь предриком назначили, квартиру дали.

После этого сразу образумился, всё с него как рукой сняло! Он же раньше-то что слепой был, без всяких колебаний верил партии! За это и мамка моя его не любила, бывало, приедуть к нам в гости, а она и начнёть:
- Ох, Манечка, и когда ж они только уедуть! Терпеть же не могу коммуниста этого...
Да и мне с ним иногда лихо было. Раз посмотрели мы картину про Чапаева, идем домой, а я возьми да скажи:
- Глупо, конечно, темнота это всё наша. И чего Чапаеву было не отступить, коль возможность появилася людей спасти? Надо и отступить было, зачем жизни человеческие губить, головы-то людские под пули подставлять?
А он как взбеленился:
- Ну что ты понимаешь! Да если б мы не подставляли голов, то и революции б не было!
- Ну, - говорю - все-таки голова человеческая есть голова, не кадушка какая-нибудь, надо было выход искать, что б их сохранить.
Вот так и поспорили с ним, а он как надулся!.. И уезжать сразу. Я - к нему: Андрей, да Андрей... то, другое…
У нас-то как было заведено? Мало ли что поспорили, но ты оставайся при своем мнении, я при своем, а по его понятию: чтоб все думали только так, как партия думаить! Сле-епо верил этой партии, уж так слепо, что дай ты ему сейчас в руки оружию, так он и перестрелял бы пол России.
- Не наш дух у тебя! - все так-то, бывало, и скажить.
Да мало ли, кто каким духом дышить! Пушшай бы кто одним духом дышал, кто другим… Что ж, стрелять сразу чтолича?.. Сила у него была, конечно, энергия, а глупости - по завязку. Он и с Сенькой потому только и дружил, что тот ему ни-и слова не перечил. Бывало, усядутся за столом, выпьют, Сенька сразу на гитаре брынчать, Андрей - на балалайке, потом и наговориться никак не могуть и Сенька все: да-да, да-да. А с женами не ладил…
Да потому не ладил, что перечили ему... Динка-то, когда в комсомол записалася, то и встретила его там, а он такой красивый был! Высокий, стройный, волосы кучерявые, а глаза!.. Тёмные, жгучие. Даже как-то страшно становилося от красоты такой. В то время в комсомол всё красивых брали, да ещё что б на гармошке играл, тогда девки и будуть записываться в комсомол этот, вот и Динка... как увидела Андрея, так и влюбилася сразу. А у него жена была и двое детей, и жена-то из бывших: красивая, образованная, гимназию кончила, а вот за него, за деревенского, и вышла. Ну как же можно было пройти мимо красоты такой? А как вышла, так и начала:
- Тебе, Андрей, подучиться бы надо. Ведь эти продвижения твои все временные, придет пора, когда всюду грамотные потребуются, а ты парень умный, энергичный, если будешь учиться, далеко пойдешь. – Она-то учительницей была. - Я тебя подготовлю, только берись.
А он же самоуверенный был, думал, что силой только всё и сделаешь! Поэтому сначала терпел, терпел ее советы, а потом как взорвался:
- Ах, так значит, ты только учёных любишь!
И пошло у них... так и разошлися в разные стороны. А чтоб послушать? Все равно потом пришлося учиться, и даже до секретаря райкома дорос... ну, правда, не только из-за грамоты, а, видно, смог сталинского духу набраться, ну а кто не набралися…
А кто не набрался, ясное дело, что потом с ними сталося…
Да помню, помню кой-кого… Гаврюшку Бурюкина, Сережку Лысикова, Пашку Подколёсина... Одних порасстреляли, других посослали, а кто живой остался, так ни к чему и не пришел. Во, Сережка Лысиков... Хороший такой парень был, тихий, умный. Когда коллективизация-то началася* так всё-ё агитировать его посылали, а тогда в глухих деревнях даже и убивать стали агитаторов этих. Как-то рассказывал: пришли в одну деревню, начали собирать людей, вот и посошлися одни бабы, а мужиков - никого!
Как почему одни бабы?.. Да потому, что мужики уже хитрить тогда стали и не приходить на собрания. Ну, начни мужик перечить? Его ж и загрести могли, а бабу... Попробуй забрать бабу, когда за её подол пятеро сопливых держуцца!
Да... Так вот начал этот Сережка агитировать за колхозы, а бабы как стали кричать, как пошли на него! Смотрить, а у них цельные фартуки чем-то набиты! И вот ка-ак замахали руками, как стали песком его сечь!.. Он - шутить с ними, он - что... а они совсем осатанели, засекли его прямо! И как уж он оттудова выбрался?.. не помнил, только потом рассказывал:
- То-то ж я плакал, то-то ж плакал!
- Чаво ж ты плакал? - спрашиваю.
- От обиды... Мы ж хорошую жизнь им хотели устроить, а они...
Верили тогдашние коммунисты, что добро людям нясуть… Помню, и женился потом этот Лысиков на Любе Зюгановой. Смирная баба попалася, ничего от него не требовала, жили бедно, всё-ё по квартиркам перебивалися… А работал он тогда по общественной линии, в комсомол ударился. Ну, теперича, встретился он мне через несколько лет, когда мы уже в Брянске жили, и всё-ё на судьбу свою обижался: ка-ак, мол, хотели мы справедливость установить, как боролися за неё! Вот и повел на собраниях свою политику справедливую, когда раскулачивание началось: что ж вы это, мол, только делаете, зачем деревню разоряете? А его и упекли за это на пять лет. Правда, срок отбыл, вернулся... а уже больной был, тут-то вскорости и помер.

И вообще, у прежних коммунистов судьба пло-охая была, дюже честными были! Они ж в галстуках даже не ходили, а всё как попрошше. Бывало, коммунист с женой и под ручку по улице не пройдёть.
А потому… Ну как же, он должен не лучше других жить! Поэтому и авторитетом за это пользовалися, уважали их люди сначала. Тогда всё и говорили-то: не партийный, а коммунист, а раз коммунист, то и вести себя должен был по-другому, а то упаси Бог скажуть: во, коммунист, мол, а живёть хорошо. Хапаить, значить! Кулаков кулачить, а себе и берёть.И учреждения, где сидели, были бедно обставлены, это потом все изменилося, когда другая политика началася. Андрей приехал раз из Москвы со съезда... не то со слёта?.. и сразу начал у себя в кабинете перетрубацию наводить: товарищ Сталин, мол, сказал, что нечего нам прибеднячиваться, надо кабинет и обставить, и коврами устелить... Во, появилися господа новые!.. А еще товарищ Сталин сказал, что надо врать, и врать для пользы государства полезно…
Ну, можить, Сталин и не самым открытым манером все это сказал, но смысл такой был. Вот с тех пор и пошло: те, кто не принял этого, свою карьеру и закончили. Всё, бывало, про таких-то в газетах турчали: не тем духом дышить!И ведь не говорить, а только дышить! Ну, а когда террор начался, тех, кто продолжал гнуть свою справедливую политику и посажали, и порасстреляли. И не осталося от них ни духу, ни запаху, а у тех, кто выжил, началися разочарования, и весь их огонь прогорел, как солома, вспыхнула... и ни жару тебе, ни золы не осталося. Но Андрей уцелел…
А потому и уцелел, что был сталинской закваски, только дюже честный. Помню, когда переехали они в Жуковку…
А уже после войны это было, в сорок шестом… Ну да, как раз тогда-то и стал он первым секретарем в этой Жуковке. Так вот Динка всё-ё пилила его:ну давай, мол, домик какой-нибудь построим, место тут хорошее, лес кругом, воздух хороший...«Что ты! - он-то. - Стану я строиться! Как же на меня вдовы смотреть будут?!» А ему уже занездоровилося, но он всё-ё работал, работал и даже подлечиться некогда было, а когда, наконец, пошел к врачу, тот ему и брякнул: у Вас, мол, чахотка скоротечная.Андрей где стоял!.. там и сел. И не встанить никак! Повела его Динка домой, а навстречу им - подвода с водой. Андрей так-то толк Динку в бок:
- Во, смотри... - шепчить: - Там, в бочке с водою, лёгкие мои, я вижу...
И сразу что зря говорить начал. Понимаешь?.. Во-о как горячо принял.А потом и застрелиться захотел… Собрался раз вечером и ушел из дому. Динка ждать-пождать, а он - в лес. Ходил там, ходил... всё место искал, где застрелиться, ну, а пока ходил, лесной воздух, видать, его и отрезвил. Схватился, да к нам, в Карачев. Приехал и говорить:
- Ой, Мария, как я замерз!
Еще бы! Он же ночь цельную в лесу провел! Приготовила что поесть… поел он, залез на печку, отогрелся и только тогда рассказал мне всё.
- Что ж ты так? – говорю. - Динка дома с ума, наверное, сходить...
Ну, уехал он домой вечерним поездом, а как приехал домой, так и вовсе слёг. Ездила потом проведать его, так он всё-ё на Сеньку обижался, что тот не приехал.
- Андрей, - говорю. – Сенька ж уже через порог ноги с трудом переставляить, что ж ты на него обижаешься?
Ну, а когда помер, то его партийные товаришшы такие поминки шикарные в райкоме устроили!..
Да нет, Динку не пригласили. Мы-то с детьми… Лора, Ида да и тебя я привезла собралися после похорон, а помянуть и нечем, что из Карачева привезла… огурчиков там, помидорчиков, тем-то и помянули, тем-то и обошлися.
А партийные пировали!.. Как всеодно праздновали, что теперь их власть пришла, и такие, как Андрей, мешать им больше не будуть. А через месяц пришли Динку с детьми из хаты выселять…
Куда?
Да на улицу. Иди, мол, куда хочешь и всё! Хорошо, что в банке знакомый Динкин работал, так он-то дал ей ссуду и на неё выкупила она эту хатёнку. Вот такая тебе, милая, и благодарность Андрею получилася от советской власти, вот так-то и отблагодарила его партия за всю его честную партийную жизнь.

Продолжение следует.


Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 190
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Мемуары
Опубликовано: 27.04.2014




00
Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1