Чтобы связаться с «Галина Сафонова-Пирус», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

34. И всех охватил страх


Вскорости назначили Сеньку в Белоруссию. Он же партийный был, вот его как-то вызывають в военкомат и говорять: надо ехать. И поехал. С год, должно, прожил там один, а потом и я к нему собралася…
Да нет, пока не насовсем, а просить, чтоб назад его отпустили. Пошла к начальникам, а мне, как отрезали:
- Отпустить? И речи быть не может, только строительство военной базы начинается, так что переезжайте-ка вы к нему.
Но мы с мамкой никак не хотели переезжать-то, а ребята мои: поехали и все! Вот и решилася. Продали корову, а что нажито было, погрузили на воз и отвезли к одному знакомому. Думали-то, что вернемся, ан нет... Как уехали, так больше и не вернулися.

База строилася в лесу. Сосны, ели кругом! А в лес пойдешь… грибов столько! Как глянешь так-то снизу вверх по горочке, а они стоять себе: грузды, молочанки, волнушки! Ну, столько грибов, что тонну, нябось, за день набрать можно.Платили Сеньке хорошо, он же начальником механизации был, в магазинах всё было: масло, сахар, хлеб вволю… и квартиру нам сразу большую дали. Ох, и пожила ж я там... как на курортах! Мамка-то, бывало, и обед сготовить, и прибярёть, а я сплю, сколько хочу, гуляю сколько хочу. А была-то ещё молодая! А кругом-то всё военные… и каждый заглядывается на меня! И то был, наверное, один такой год за всю мою жизнь.
Ну, а потом…
Там же, в Баровке этой, сначала всё гаражи строили, и как настроили, сразу танки понаехали, военные тревоги завыли и танки как попруть, как заревуть!.. Ночь-две спишь спокойно и-и опять!..
Ну как чего тревоги?
Ведь недалеко от Боровки Польская граница как раз проходила, вот и пугаешься каждый раз: война началася!
А еще вскорости и аресты началися*, ка-ак раз после первомайского праздника. Но на первое-то Мая еще такой банкет устроили, и чего там только на столах ни было!.. И шоколад, и пирожные вазами всякие-разные, и севрюга, белуга... Никогда потом такого не видела и больше уже не увижу… А после праздника смотрю так-то газету, а там на параде Ворошилов обнимаить Убаревича, начальника нашего округа. Я и говорю Барановскому...
Да Барановский этот работал в энкэвэде и жил с нами рядом… Вот и говорю ему: посмотрите-ка, мол... а он и засмеялся. И не хорошо как-то засмеялся!Ну, через день поплыла на лодке через озеро в столовую за хлебом, гляжу, а возле неё и валяется портрет Убаревича.
- Что такое? - спрашиваю у повара. - Чего он тут валяется?
А тот и говорить:
- Разве не знаешь?.. Арестовали его. Врагом народа оказался.
Боже мой!.. Я так и ахнула! А потом и пошли, и по-ошли аресты: того арестують, того! Всё равно как тем банкетом первомайским наше спокойное житьё и закончилося.

Раз Сенька приходить и говорить:
- Знаешь, главного бухгалтера арестовали, а за что, почему, никто и не знаить.
Ну, поговорили мы, поговорили... а тут хлоп!.. и взяли начальника строительства Багдатьева, вредительство за ним! А Багдатьев этот был пожилой, лысый и такой душа-человек, я хорошо жену его знала, моло-оденькая такая была...
Через день - комбрига... И каждый день стали хватать. Знакомый наш, начальник электростанции, такой высокий, красивый был, и вот как-то встречаю его, а он и рассказываить:
- Знаете, купаюсь вечером в озере, и вдруг как погналась за мной змея! Так гналась, так гналась, что еле-еле на берег выскочил! Если б плохо плавал, не уйти.
А разговор об этих змеях всё время был, там же вокруг всё болота да болота, лес дремучий и деревья такие стояли, что только вдвоем и можно обхватить, и змей, гадюк в этом лесу водилося!.. Раз повесила так-то гамак во дворе, выхожу утром, глядь: что ж это мой гамак такой серый?.. А на нем - ужи! Обвили весь и висять!.. Господи, умерла прямо!.. А раз за бойцом одна гадюка погналася, да такая здоровенная!.. Ну, как удав всёодно. Так что ж он: как догонять его станить, он прыг за дерево! Змей и налятить на него, и ударится!.. Пока опомнится, солдат убегать. Вот так и ушел. Вот теперя и начальник электростанции рассказал мне про эту змею, а потом ещё и прибавил:
- Ох, плохой это признак, когда за человеком змея погонится.
Сказал так и как в воду глянул… через день и его арестовали.

И охватил людей страх: сиди теперь и жди своей очереди! Как пойдеть Сенька на работу, так и думаешь: вернется ли!
А тут еще эти танки... Почти каждую ночь тревоги началися! Ну до того нервы расшаталися, до того разошлися, что невмочь стало.
- Знаешь, - говорю, наконец, Сеньке, - не могу больше здесь оставаться. Отпустють тебя, не отпустють, а всёодно уеду.
И еще там же никакого базара не было, а у меня ты была маленькая, надо молоком поить, вот мне и приходилося ходить за ним в деревню километров за семь, да всё лесом, лесом... Раз иду так-то, а навстречу комендант общежития на машине едить:
- Куда ты? - остановился. - Тут же столько бандитов разных шатается!
И начал рассказывать: там-то раздели одного, там-то двоих убили... Как взял меня страх! ОпостЫлел мне этот лес сразу, прямо задыхаться в нём стала! Лезуть, лезуть сосны и ёлки на меня, давють! Думаю: Господи, хоть бы вверх подняться, подышать!Ну, стал Сенька говорить начальникам своим, что жена, мол... а его и перевели под Смоленск. Ну и, слава Богу!

Переехали мы в Энгельгардовскую. Дали нам сначала одну комнату, а потом - еще две. Хорошо были отделаны, для какого-то начальника готовили. В магазинах все было, иногда даже и мануфактуру давали...
Так ведь её тогда тру-удно найти было. Ну, можить, в городах и доставали, а вот в деревнях люди вовсе обносилися. Как-то получаем от дяди письмо, а он пишить: пришлите, мол, нам, пожалуйста, хоть что-нибудь из одёжи, выйти на улицу не в чем. Я и говорю мамке:
- Езжай, отвези... У нас мно-ого ненужной одежды накопилося.Что ж, латки мы, чтолича, ставили? Как брюки чуть приносилися, так и всё... Ну, мамка набила мешок цельный и повезла. Приехала, вышел к ней дядя, а сам на штанах руками дырки прикрываить: станить передом к мамке - впереди руки держить, задом обернётся - на заднице ладони скрешшены. Дырка на дырке!.. Как начала мамка таскать из мешка!.. так на что гордый был, а тут пал на коленки и плакать:
- Сестра, дай тебе Бог здоровья! А то в церковь сходить, да как пойдёшь-то в штанах таких? На них уже и латки не держуцца.
Вот теперя и обрядили его.

Место, где жили, было красивое, просторное, степь кругом. Военная часть проволокой обнесена, а за проволокой - трава… один клевер! Вот и подумала: чего добру пропадать? Куплю-ка опять корову. На час, на два выведу на такой клевер, она и сыта. Ведь трое детей уже было, молоко-то вам нужно? Где ж его взять в воинской-то части? Сказала об этом коменданту, а он:
- Да приводи... Дело видно будет.
Вот и купила, Петёнкой звали. И столько молока давала!.. По тридцать литров в день.
Ну да, куда ж нам самим попить было? И начали ко мне ходить: тот дай, тот дай… Ну, а потом и в садик брать стали, придуть утром, а я как налью парного ведро цельное!..А лиходеев-то везде хватаить, вот и взъелися бабы, собрание даже устроили. Помню, кричить одна:
- Да ей творог из деревни носят!
- Ми-илая, - говорю, - своим-то кур кормлю, на что ж мне чужой?
Всё собрание на дыбы встало и другая подхватилася:
- Во, смотрите, какой муж у нее худой и какая она сама!
- Да что ж, - отбиваюся, - обижаю его, чтолича? Муж вволю и сметанку, и творожок, и яички есть, а что худой, так это работы у него много.
И третья… толстю-юшшая поднялася:
- А-а, она тут деньги лопатой гребет! Окулачилась, кулачка! - Аж трясётся вся, аж слюна у нее изо рта бьеть! - Ее налогом обложить надо!
- Как же вы меня обложите? - спрашиваю. - Молоко носить? Так пожалуйста... Сколько литров?
А она опять:
- Ликвидировать надо! Заклеймить!
Еще какие-то подхватилися… а я им и говорю:
- Так вы на то и собрание собрали, чтобы меня клеймить?.. Чем же вам моя коровка мешаить? Тем, что ваши детки молоко свежее пьють каждый день?
- А молоко твое снятое! – снова одна выскочила.
- Ну, ладно, - говорю. - Раз снятое… не берите.
На другой день приходють за молоком, а я и не дала:
- Здра-асте вам!.. Зачем же вам молоко мое снятое?
Садик без молока и остался... Гляжу, сам начальник идёть:
- Сафонова, ты чего капризничаешь?
- Так не слышали разве, как на собрании меня клеймили?
- Да ну их к черту, - смеется. – Ты только слушай, что они от безделья ни наговорят. Не обращай внимания!
Ну, я-то внимания вроде и не обратила, снова стала давать молоко, но всё ж и обидно, и страшно стало: в деревнях-то всех крепких мужиков поликвидировали, вот и меня, значить, могуть. Пропаганда, моя милая, тогда силу большую имела, и с радио, и из газет в уши лезла: кулаков уничтожить, того заклеймить, того ликвидировать! Все власти мешали.
Ну да, можить еще и из-за этого. Нябось, муж придёть так-то домой да и скажить: во, мол, какая женшына, у ней корова, свиньи, детей трое, а всё делать управляется!Скажить так-то, а жены ведь народ капризный! Цепляить их это... Раз так-то прихожу с тобой из бани, а у нас и сидять три пары… летчики с жёнами. Сенька им чаю вскипятил, варенья банку открыл, масло поставил, булки… как раз перед баней-то их напекла. Сидить, угошшаить их, вот один и говорить:
- Во, видите какая жена! И в доме чисто, и скотина на дворе ухожена, и сама из бани только что... Как вы управляетесь со всем этим? - ко мне-то.
- Ну, что ж, - отвечаю, - у каждого своя способность. Я из деревни, вот у меня к этому прилежность и есть.
- Да как же! В деревне корову подоят да и выгонят в стадо, а вы сами ее кормите.
- Да что ж корова-то моя… вагон, чтолича? Встану утром пораньше и выгоню за проволоку, а кругом - клевер по колено, похожу с ней час-другой, так бока у нее во-о какие стануть, задыхается аж! Ну, а пока ходить, сама мешок травы нарежу, придем с нею домой и высыплю, теперя она до трех часов жевать будить, а когда ребяты мои ослобонятся от школы, еще мешок принесуть, к вечеру управлюся опять попасу. Вот никаких трудностей она и не доставляить.
Поглядели их жены, послушали, одна и говорить:
- Двое детей у меня, живу с мамой, а все равно ни-ичего не успеваем делать, даже белье стирать нанимаем.
- Ой, не понимаю я... Как это вы так умудряетеся? Да что ж вам… грядки полоть, в поле жать или дом ремонтировать? В квартирке-то вы живете и ничего делать не управляетеся?.. Нет, не понимаю вас, не понимаю.
Вот так и поговорили тогда с ними, так и побеседовали.
Ну, вот… Обжилися мы тогда в Энгельгардовской, кое-как устроилися, только б жить да радоваться... Но тут мамка слегла. Она-то еще в Боровке почувствовала себя плохо, а теперь и вовси. Повела к врачу, а у нее и признали рак. Отвезли в Смоленск, сделали операцию... Полтора месяца только и пожила после нее, и все полтора месяца даже на постель я не ложилася: прикорну так-то чуть и всё... Ну, наконец, отошла у неё память... померла. Там-то, в Энгельгардовской, и схоронила ее…
Да, конечно, мало пожила она хорошей жизнью, только здесь, в Белоруссии. Бывало, как управимся с ней по дому, возьмёть удочки и на озеро, рыбу ловить. С ней туда еще один старый врач ходил, так вот сидять, бывало, в лодке и рыбу удють часами. А еще бо-ольшой он был охотник слушать ее рассказы! И такая молодая стала от этой жизни, такая веселая! Но крепко ж ревнивая была! Как Сенька чуть задержится на работе, так сразу:
- Ох, да где ж это он? Чаво ж не идёть-то?
- Да мам, перестань, - начну успокаивать. - Хозяйство-то у него какое...
Нет, турчать станить: а ты знаешь, мол, что тот-то с той-то гуляить, а тот с той-то…
- Ну и что? – засмеюсь. - Теперь и мне с него глаз не спускать? А если и подкрутить с какой... радостней у человека на душе станить.
Как разозлится! И пошла-а...
Вот и с отцом моим, с Тихоном своим так жила. Он ведь часто в Брянск ездил, и вот как ехать, а она и начнёть... И поругаются. Помню, раз так-то собирается... а она как раз печку топила, чтоб хлеба сажать, ну и выставила дежку с тестом-то, а я кручусь под ногами да пальцем в это тесто ткну да ткну, интересно ж, как дырочки получаются! И вдруг она ка-ак шлёпнить меня от этой дежки!.. Разревелася я!.. а тут отец как раз:
- Ты что? Зло свое на ребенке срывать?
Подскочил к ней да ка-ак дасть пощечину!.. Ну, а она прыг на печку и - в слезы!.. Раньше-то отец и пальцем ее не трогал, а вот теперь и случилося такое... Видить это дело дед, сам и печку дотопил, и хлеба посажал... а мамка всё-ё ляжить да плачить. Он и водички ей, и поесть... Ничего не берёть! Вот и пролежала так до самого вечера, а вечером хотела с печки слезть, да и ударилася в обморок. Положили на кровать, а она как начала с себя одежду срывать!.. Испугался дед и за Любой послал...
Да это с нами рядом учительница жила... Прибежала та: что такое, мол, с Дуняшей?А эта Дуняша ляжить, глаза вылупила, что ни подадуть, отшвыриваить от себя и всё молча, молча... Развела тогда эта Люба горчицы, поставила горчичники ей к пяткам, к икрам, дала еще капель каких-то... она ж ученый человек была, и заснула мамка, кро-отким таким сном заснула.Ну, а когда отец приехал, рассказали ему всё, он и пал на колени перед иконой, и начал молиться... Бо-ольшая икона Божьей матери у нас в углу висела и называлася «Умягчение злых сердец», еще свекровь её купила и тоже, бывало, как взгорячится, так и падёть на колени, молится-молится, сердце и смягчится, и отойдёть, а теперя вот и отец... Помолился и дал обещание: каждый год, под Покров день, оставлять все дела и ездить в Белые Берега в монастырь. И уже помню, как поедем, бывало, по проулку, лесом, через дорогу железную, как приедем в монастырь, а там уже служба идёть, певчие поють и свечи горять. Посадють меня в уголок, засну, а они отстоять службу и-и назад, домой. Это мне уже тогда годика четыре было*.

* 1937 год – начало очередных репрессии советской власти.
* Годы жизни мамы 1903-1994-й.

Продолжение следует.
Фото автора.


Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 178
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Мемуары
Опубликовано: 26.04.2014




00
Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1