Чтобы связаться с «Галина Сафонова-Пирус», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

32. Не дай, Бог, дожить до такого еще раз!


Обжилися мы в Брянске, кое-как устроилися и квартирку хорошую нашли в две комнатки, правда, крепко ж сырая была! Только весна начиналася, пробивался из-под пола как всеодно ключ какой, и све-етленькая такая водичка бежала, только и знаешь, бывало, затираешь её, затираешь. Но ничего, хоть отдельная была комнатка-то.
Переехала и мамка ко мне жить…
Да нет, одна. Динка замуж как раз вышла и уехала с Андреем в Сибирь, мамка одна осталася на Ряснике и в колхозе работала, а вступила в него сразу, как только сошелся.
Ну как зачем?..
Тогда ж всех в него сгоняли, и крупные хозяйства, и мелкие, у кого что имелося, всё в этот колхоз ташшы: семена, скотину, птицу. Правда, у мамки ничего этого не было, а соседка ее, Кырза, свела туда корову свою и мамка рассказывала:
- Раз ляжить Кырза ночами, плачить по ней: как, мол, коровка-то моя там, как она? И слышить: корова её под окнами реветь! «Ох, да что ж это? Почудилося мне, чтолича? Как же могла она увайтить оттудова, двор-то Бунинский, куда их посогнали, крепкий» стоял. Крестится, молится, да выглянула так-то, а корова её и вправду под окнами стоить! «Ну, - думаить, - видать, как по ней скорбела, так и пришла». Обрадовалася, выскочила на улицу, загнала свою коровку в закутку, закрыла... А оказалося, пожар на Бунинском дворе случился и ворота кто-то открыл, а скот и разбежался по своим дворам. Ну, а потом колхоз опять сорганизовался и снова: веди корову! И отвела Кырза свою коровку назад.

Уж очень глупо тогда делали, что всё сгоняли в этот колхоз: и коров, и овец, и гусей, и кур, и петухов… А посели-ка ты их, петухов этих, вместе? Вон, у меня два, проклятых, и то не ладють, один-то молодой ишшо, за курьми даже не бегаить, а старый всё равно его лупить, чувствуить, видать, что соперник подрастаить!.. А сгони-ка ты их вместе? Они ж такие побоишша устроють, что курам и нестись некогда будить! Вот и я говорю: зачем было кур с петухами сгонять? Ну, захотели колхозы попробовать, так помаленечку, потихонечку надо было начинать… Да ишшо из колхоза этого получить что-то было - шиш тебе! Если и уродить, так сейчас приедуть, забяруть да и отвязуть в город. Это только теперь деньги стали платить, да и хлебца давать, а тогда... Одни палочки за трудодни всем писали,* вот потом и жди: дадуть тебе что на эти палочки или не дадуть? А как командовать, так находилося кому! Помню, встретила как-то Сергея Кадикина, а он:
- Что ж, пойду я Пыпану подчиняться? Это, значить, Пыпан будить указывать мне что сеять, когда убирать? Да у него сроду даже лошади не было, и огород как дорога... Не-е, лучше смерть приму!
Так-то и мамка рассудила:
- Да забесись он, этот Пыпан! - Она ж горячая была! - Да я с ним на одном поле …. не сяду, а мне к нему на поклон итить и спрашивать: что, мол, сегодня делать?Вот и бежали от этого колхоза, кто только мог.

Приехала, значить, мамка ко мне и стала дома с детьми сидеть, а мы с Сенькой поедем, бывало, в Москву, привезем хлеба оттудова, ваты, материалу, потом сошью одеяло, продам... Как ты думаешь, легче прожить так? А тут еще по карточкам муку давать стали, вот и скопилося у меня пуда три муки, хлеба мешок и деньжонок немного, и надумала на все это корову купить… Семья-то наша большая стала, детей двое... да и сама в то время со-овсем отошшала! К нам один фельдшер ходил, так он всё-ё говорил мне:
- Надо тебе, Мария, обязательно молоко пить, иначе плохо будет.
Поговорила я с хозяином: хочу, мол, корову купить… Сарай-то у них совсем свободный стоял, а он:
- Ну что ты, Мария! Тогда летом от мух не спрячешься!
- Иван Иваныч, - говорю, - поверьте, в сарае будить, как в квартире! Ничего не увидите: ни навозу, ни грязи.
А он добрый такой был, покладистый:
- Да ладно, - говорить - покупай... Но только, все ж, поговори с женой сначала.
Сказала я ей, а она - ни в какую!
- Нет-нет! Может, такая буйная попадется, моих детей заколет.
Интеллигентная ж была, никогда с коровами дела не имела, и вскорости уехала на курорт. Ну, уехала на курорт, а на третий день и заболела ее девочка корью. Иван Иваныч - ко мне:
- Что делать, что делать? Телеграмму жене отбивать, чтоб вернулась?
- Ну, что вы, Иван Иваныч, - говорю. - Да пусть она там отдыхаить, а мы уж как-нибудь сами постараемся девочку выходить.
И взяла её к себе. А тогда уже врачи ходили, лекарства давали, и стала она бы-ыстро поправляться. Но следом Коля мой от нее заразился, так и переболели оба.

Отбыла хозяйка на курортах сколько положено, приезжаить, а Иван Иваныч и говорить ей:
- Вот, видишь... Ты не разрешила Марии корову купить, а она за нашей дочкой ухаживала и даже ее Коля из-за этого переболел.
Она, правда, поблагодарила меня, а насчет коровы просто промолчала. Ну, раз так, и подумала: пускай теперь что хочить, то и говорить. Да поехала в Карачев и купила корову у одной знакомой, а Иван, муж её, взялся до Брянска довести*. И вот помню, повели мы эту корову с их двора, а дети как крикнули в четыре голоса, как завыли!.. И хозяйка в слезы! Ну, я и вернулася:
- Наташ, - говорю, - ну, что вы так?.. Даром я чтолича беру её у тебя?
- Манечка, ну как нам не убиваться-то, - фартуком утирается. - Четверо детей у меня, а коровка-то кормилицей была!.. Иди, иди, пожалуйста, уводи ты эту корову!
И пошли мы с ее мужиком. Сами на лошади, корова следом. Привели в Брянск, сели ужинать... а мамка как раз борщ хороший сготовила. Выложила я на стол буханку хлеба, а Иван как сел, так и съел эту буханку почти один! Да еще просить:
- Тетя Дуня, - к мамке-то, - подлей еще штец!
Подлила она. Опять он съел... «Ну, - думаю, - объестся мужик!» Да говорю ему:
- Вань, знаешь что?.. Не жалко мне щей, но боюсь, что объешься ты.
И что ж ты думаешь? Дала я ему, сколько договорилися, хлеба, денег, выхожу во двор, глядь, а он сидить и опять хлеб есть!
- Вань, ну брось ты...
И рассказала ему про братца, что он тоже вот так же объелся и помер... Ну ладно, вроде и послушался, а ночью как заохал, как застонал! Ба-атюшки!
- Вправду ты говорила! Горить у меня в нутрях-то!
Скорей мы ему грелку, соды... Ну, ничего, обошелся кое-как к утру.

Вот так и расправлялися тогда коммунисты с нэпом, и разоряли его, а мужики, у кого какая скотинка была, распродавали её, резали. И начался почти голод. Бывало, идешь по улице, а люди прямо на глазах и падають.
У нас так-то крылечко был пристроен, так Витька мой раз вышел на него, а на нём и ляжить мертвый мужчина. От голоду помер. Во как, милая... А тут еще и безработица. Она, правда, и при нэпе была, но при нэпе еще не так страшно: если заработаешь денег, то хоть купишь, что надо, а вот когда еще и голод, во когда лихо!
Как раз напротив нас биржа для безработных расположилася, и вот возле этой биржи столько народу стояло! Стоять-стоять, ждуть-ждуть!.. Вот и выходить начальник, и начинаить: столько-то человек нужно картошку перебирать, столько-то яшшыки на вокзале грузить. И все шли, никто не отказывался! И учителя, и инженеры... Страшная, ох и страшная это вешш, безработица! Недалеко от нас каменный дом стоял, богачи в нем до революции жили, а когда этот дом отняли у них, то голытьбы-то и понагнали туда цельные квартиры. Бывало, начнешь белье стирать, так аж на крючок от них закрываешься, а то придуть да вырвут из рук: дай, мол, мы стирать будем!
Ну, как чего…
Надо ж им хоть что-нибудь заработать? А уж когда к речке полоскать пойдешь!.. тут уж никуда не спрячешься: выхватють из рук бельё и сразу полоскать, вот тогда и дашь им хоть пятак какой. Соседка с нами рядом жила и у нее детей двое было, потом откуда-то еще и мать приехала с девочкой, думала, наверное, что здесь спасется от голоду, пятеро их и собралося. И все без работы. Как жить?.. Совсем они пропадають, сердце мое разрывается, как детей жалко! Так что ж… Бывало, дам своим по кружке молока на ужин, а своё схвачу за пазуху и к соседке этой, к Шуре, еще и хлебушка по кусочку отрежу:
- На, Шур... Детям-то хоть дай.
А она как бросится на колени, как начнёть руки мне целовать!.. Кинутся и дети к этому молочку, съедять моментом, а потом и опять ждуть, когда приду.
Господи, страшней этого и нету, когда дети голодають! После войны-то, когда всё погорело, и нечего было ни надеть, ни укрыться… Лихо, конечно! Но наскребу кой-чего, укрою вас, уложу. Выспитесь. А вот когда голод... во когда лихо!
Помню, наварю лебеды с крапивой, чем-нибудь заболтаю, дам вам. Виктор съесть… он же съестной был, ты и вовсе этого в рот не брала, попадёть так-то картошечка или кусочек хлебушка, да и ладно, а Колька... Как начнеть его рвать от этой пишшы! Во когда лихо!.. Боюсь, боюсь голода. Вот так-то другой раз лягу, и вдруг как всплывёть всё это!.. Гоню, гоню от себя мысли: да отойдите вы от меня, отстаньте! Ох, не дай Бог и дожить до такого еще раз!
Нет, не хочу, не хочу и вспоминать про это! Вот так-то поговорю с тобой, а потом на неделю и расстроюся. И сердце болить, и заснуть не могу… Да убери, убери ты его... закрой, и больше не открывай! Да этот, что слушаить, что записываить.

P. S.
Эти слова услышала от мамы в восемьдесят восьмом, когда в магазинах почти ничего не было, за хлебом в Карачеве стояли очереди, брат привозил его и Брянска и мама, в очередной раз, напуганная приближением голода, всё сушила и сушила сухари.

*Палочками отмечали количество отработанных в колхозе дней, - трудодней.
*Брянск – 40 км. от Рясника.

Продолжение следует.
Фото автора.


Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 207
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Мемуары
Опубликовано: 24.04.2014




00
Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1