Чтобы связаться с «Галина Сафонова-Пирус», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

27.. И началася моя семейная жизнь


Жили Листафоровы крепко, две хаты у них было: одна - большая, а сенцы перейдешь - поменьше. Вместе со мной в семье было тринадцать душ, и домом управляла свекровь. Женщина была добрая и умная, меня очень любила и всё-ё говорила так-то: Маня - дочка моя... А своих-то у неё не было, четырнадцать детей родила, а только семеро и выжили, - девочки помирали, а ребята оставалися. Бывало, подойдёть так-то ко мне да и выташшыть из фартука булочку, и сунить в мой фартук:
- На-ка… Потом съешь. Знаю, как в чужой семье-то, как вышла замуж, так всё-ё и не наедалася.
Ведь её-то родители хорошо жили, отец бондарничал*, поэтому масло подсолнечное и за еду не считали. Кроме неё, детей у родителей не было, вот она и привыкла к достатку, а когда замуж вышла в большую семью, тут-то и пошло всё по-другому. Рассказывала мне: сварить свекровь чугун картошки в шулупайках*, принесёть, да и вывалить его на стол, а Феня… девка с придурью у них была… как кинется к столу, да как начнёть хватать: «Американка, американка!» Картошку так розовую называли, и была она вкуснее белой. Хватаить Феня эту американку, а она сидить на печке и слезать не хочить. Они-то все усядутся за стол, в руку - по кружке квасу, лупють эту картошку, в соль макають да едять, а она смотрить на них и слезы у неё капають. Подойдёть свекровь, возьмёть да и бросить ей несколько картошин: «На-ка, Настя, съешь... Я тебе тоже американки выбрала». Ну, а потом вырвется домой, а там яйца, блины с маслом! Наестся вволю и назад... а они – опять эту «американку». Ели утром останется, то почистють её, посолють и в печку, там-то она и подсыхаить до вечера, а потом - опять её с квасом. Вот так и питалися... А сила какая была!

О свёкоре своем рассказывала: раз едить с извозу, смотрить, мужики мост ремонтирують, а бабку, которой сваи забивали, и бросили поперек дороги, ни-икак ему не проехать! Вот и говорить: ребята, уберите, мол, бабку. А те сидять и курють. Он опять: «Уберите, ребят»! Ни-ичего те, только один и отвечаить: «Сам убери, коль тебе мешаить». Ну, свекор и согласился: ладно, мол, уберу, только тогда не обижайтеся. Те: ха-ха-ха! А в бабке этой, должно, пудов пятнадцать было. Подошел, поплевал на руки, да как хватить её за конец!.. потом - на попа и ку-увырк с дороги-то! А там как раз болото рядом… вот и попади эта бабка в него петлёй вниз! Попробуй-ка, достань теперича! Бросилися мужики к свёкору, а один и остановил их: «Не-е, не троньте его. Пусть едить. Он же просил вас...» Так потом они бабку эту цельный день из болота таскали, роють под ней, а она ишшо глубже в болото уходить.

Мужа своего свекровь не то чтоб любила, но уважать – уважала, и жили в ладу, и не помню, чтобы ссоры у них были. «Когда меня просватали за Афоню, - рассказывала, - и надо было венчаться, то у него сапог даже не было, в лаптях только и ходил. А для тех, кто женился, у старосты хранилися общественные сапоги, и можно себе представить, какого размеру!.. Что б всем в пору. Как обул мой жених эти сапоги, как принарядился!.. так с места ног и не сташшыл. Ну, отец посмотре-ел, посмотрел на него, да и сжалился: поехал в город и купил сапоги, так потом вся деревня завидовала Афоне: в своих сапогах венчался!»

Трудяга мой свёкор был, каких мало! Ча-асто, когда ложился спать и скажить так-то:
- Ох, как же дома хорошо-то! Хоть отосплюся теперича.
Он же всё в извозы ходил, а когда ехали, то молодые ребяты как бы там ни было, а заснуть да заснуть, вот ему и приходилося сторожить за всех. Так, бывало, уцепится руками за задок саней, идёть и спить на ходу. А раз согласилися они с братом и купили револьверты... водку ж купеческую охранять надо, не раз их бандиты встречали. «И вот, - рассказывал, - едем мы, сижу на задней повозке... а заря уже занималася, и вдруг вижу: как грач какой через дорогу ша-асть! Другой за ним, третий... Закричал Митьке, а тот подхватился, да как давай спросонья пулять из револьверта куда попало! Пули прямо мимо меня фью-ють, фью-ють! Плюхнулся на воз, а одна всё ж картуз так и снесла. Остановили лошадей, глянули, а на среднем возу в веретье* дырка прорезана и бутылки повыташшаны. Воры-то, значить, забралися на воз, да по одной и кидали в канаву, ехали и кидали, вот бутылки эти, как грачи, и летали».

Уважал меня свекор и ча-асто говорил свекрови:
- Вот проклятая бедность! Не пара наш Семён Маше, - так он меня называл. – Семён наш невзрачный, а она-то вишь какая!.. как королевна!
Не знаю, и как это сейчас все не ладють в семьях? Послушаешь так-то: ссорятся, ссорятся. И кто их ведаить, чего они? Живуть все свои, родные, а скандалють. Нас-то тринадцать душ в семье было, а что б какой скандал затеялся!.. Боже упаси. Если кто и начнёть, так свекор сразу:
- Что такое?.. Чтоб у меня этого не было!
Как вечер - кто на балалайке играть, кто на гармошке, а он – рассказывать, вот тогда сидим и слушаем.
И смеяться любил, гро-омко так смеялся, и особенно, когда приходил к нам Гарася. Веселый, работящий мужик этот Гарася был, и трудился на железной дороге, мост охранял, поезда провожал. Бывало, как поезд подходить, выскочить встречать, а у самого в одной руке флажок, в другой кожа, да и в в зубах ишшо конец держить, выделываить на ходу. Сапожничал же ишшо... Кре-епко суетный мужик был. А как-то прибегаить к нам и ругается:
- Во, Наталья-то моя! Пралич её убей... Гроб мой спалила!
А он заранее себе его сделал да повырезал, повыписал, обкрасил и поставил на чердак хранить, а Наталья, значить, и приладилася в него уголь собирать...
Ну как зачем?
Уголь-то всегда был нужен. И утюг разжечь, и самовар раздуть. Бывало, вытопишь так-то печку, лишний уголёк отгребешь да в горшок какой и высыпишь, накроешь его, а он там и задохнется. Вот и Наталья... Только не в горшок его ссыпала, а в гроб этот, в нём же просторно, да и крышка как раз. Нашла место!.. Да раз так-то ссыпала, другой, а на третий уголь-то, видать, и не задохся, вот и загорись этот гроб!.. Ну, правда, приехал паровоз со станции, залил пожар, а Гарасе пришлося новый соображать. И до-олго потом свёкор всё этот гроб ему поминал и смеялся, когда тот приходил. А приходил часто, часто и истории разные рассказывал про чудеса, про науку…
Откуда про науку знал…
Да оттуда… Сын-то у него на инженера был ученый, вот, значить, и Гарася кое-что от него знал. Расскажить так-то, а свёкор смеяться:
- Да никакой науки нетути! Все люди только по опыту живуть.
Спорють, спорють... а раз Гарася и говорить:
- Ну ладно... Раз мне не веришь, то сына к тебе пришлю. Вот придёть, посмотрить, к примеру, на твою свинью и точно определить, сколько она весить.
- Ха-ха-ха! - свекор-то. - Да и так знаю. Пудов девять или десять, должно.
- Да-а, хорошо же ты знаешь… А сын тебе до фунта сосчитаить!
- Ну, брось ты... До фунта! Ха-ха-ха! – опять свёкор смеяться.
- Не веришь… Ну, ладно, когда будешь свинью резать, так скажи.
Ну, свекор так и сделал. Приводить Гарася своего Федю, посмотрел-посмотрел тот на свинью, стал обмерять ее да записывать, обмерять да записывать... Потом зарезали, взвесили, и точно! Фунт в фунт!
Тут-то свекор и спродивился прямо:
- О-о, пралич тебя убей! Во, что значить ученый! И как он только мог так сосчитать? Мерил-мерил, писал-писал и-и на тебе, до фунта!
Сразу и поверил в науку…
Да нет, какие книги! Трудяги Листафоровы были большие, а вот вовсе не читали, и в завети* книг этих у них не было. Да и дети все пло-охо училися. Бывало, соберёть бабка внуков в школу, сунить им кошели в руки, проводить, а потом так-то ко мне:
- Глянь-ка, Мань… Что там в канаве чернеить?
Гляну, а там или Шурик, или Колька сидять. Залезуть в эту канаву и чернеють, как грачи какие. Заворчить:
- Дед, ты посмотри только! Пралич их побей!
Да возьмёть палку и пойдёть выгонять оттудова... Помню, гонить так-то раз Шурика к школе, а он идёть, ревёть что есть мочи и кошель за собой по земле ташшыть. Вот так-то они все и училися, так-то и книги читали, а Шурик так неграмотным и остался, года четыре, должно, проходил в школу, а с первого класса и не вылез. Здорове-енный потом стал, вот и выгнали.
А что твой папка… Сенька, правда, три класса кончил, и даже еще в Карачеве учился, но потом сбаловался: пойдёть будто бы в гимназию, а сам и прошляется, где попало! И не стали больше учить. Но писал, правда, грамотно, даже некоторые думали, что гимназию кончил, а вот читать… книг не читал вовсе.

А я любила... и еще с детства. А как читать-то? Это ж тебе не в городе, в деревне девку никто и замуж не возьмёть, если узнають, что читать любить. И вот, бывало, заберемся с Динкой на печку с книжкой, а тут как раз соседка и придёть, так мы что? Р-раз, и спрячем её, а вязанье - в руки… Не дождешься потом, когда соседка эта наговорится да уйдёть, тогда и опять читать. Ну, а когда на фабрике работала, то подруга принесла раз «Антона Кречета», и рассказывалося там, как у одного богача сын был от прислуги, а когда выучился на архитектора и нужно было ему перестроить замок своему отцу, то у того была уже другая жена молодая и красивая, и этот архитектор полюбил ее крепко, а когда стал перестраивать замок, то сделал тайный ход в ее спальню... Интересная была книжка. Потом еще про Атлантиду читала…
Ну да, про ту, что сквозь землю провалилася… И жила в этой Атлантиде пара влюбленных, и им всё-ё никак не разрешали встречаться, а когда началася катастрофа и всё стало проваливаться... Пропасть-то ка-ак разверзнется и дом-то туда ку-увырк!.. вот тогда они и прыгали через эти пропасти, бежали, спасалися… пока не погибли.
Что еще читала?..
А-а, сейчас уже и не помню, о чём в той книжке было?.. Но героиню звали Чароман, я и тебя потом назвать так хотела…
Нет, писателя не помню, ведь тогда и понятия не имела, что книжки писатель какой-то написал, что они потом издавалися, по-моему тогдашнему понятию они всеодно как на огороде росли. И только когда мы уже переехали в Брянск, то к Сеньке стал ходить товаришш один, вот он-то и просветил меня, начнёть, бывало, объяснять, что книгу вначале писатель пишить, потом её издають, печатають... Хоро-оший такой малый был, умница! Слесарем работал. Помню, взяла как-то в руки газету, а он и начал объяснять, что есть, мол, такой редактор, журналисты... После этого заехал к нам раз Федька с Рясника, а я взяла газету, читаю... смотрю, а в ней редактор новый, ну и скажи этому Федьке, а он глаза аж вылупил:
- Во, ты теперь знаешь кто такой редактор...
Сам-то грамотный был.
- А чего ты смеешься? - спрашиваю. - Не все ж нам тёмными быть? Как-нибудь потихонечку и просвешшаться начнем.
Вот и просвешшалася... по слогам. Трудно, конечно, было, но зато как прочитаешь книжку, так запомнишь на всю жизнь. Ну, читать-то любила, а к театру так и не привыкла…
А вот почему… Как-то уговорил нас Сенькин товаришш пойти в театр, как раз там про Онегина показывали. А об нём уже раньше читала, и когда читала, то уж очень Ольга запомнилася: молоденькая такая да весёлая! Крепко ж хотелося её увидеть. Сготовилася платье новое, пошли мы... Сидим, смотрим. И вдруг ка-ак выходить вместо Ольги тетя! Ой... я аж испугалася! Толстая, рыжая, и грудь-то у неё во-о какая!.. и глаза подведены! Я - к Николаю этому:
- Как же так?.. Да что ж это такое?.. Неужто нельзя было придерживаться, как в книжке написано?
А он мне:
- Да что ж, если подходящей не было.
- Ну, если подходящей не нашлося, так эту тетю и выпускать чтолича? – Ка-ак же я расстроилася! - И пьесу тогда играть не надо было, и людей не пугать.
Да и всех там перепутали. Онегин, помню, тоже: рыжий, отвратительный дядька, да и Татьяна... тётя прямо! Ой, Господи, скорей-скорей, да уходить оттудова! Говорю потом Сеньке:
- И не зови ты меня больше в театр этот, и не проси. И никогда туда больше не пойду. Всех там поискалечели!
Вот так и отвадили от театра сразу и на всю жизнь.
Ну да, а от книжек так и не отстала, Коля этот всё мне их приносил. Бывало, так и жду его... «Героя нашего времени» Лермонтова как-то принес, так с какой же жадностью читала!.. часов до трех ночи просиживала, детей уложу и читать... Потом «Анну Каренину» Толстого, Шиллера, Шекспира... Как же они мне нравилися благородством своим!.. А еще «Мастера и Маргариту», печатался этот роман отрывками в «Брянском рабочем» и сложность его крепко по душе мне была, а про что?.. Сейчас уже и не вспомню.
Ну а папка твой… Сенька так ни одной книжки и не прочитал, да и когда ему… Он же шофером работал, и вот придёть домой, намучившись с этой техникой... Машины-то какие раньше были? День ездють на этих машинах, а как ночь - ремонтировать.

Ну ладно, вот тебе ишшо про свёкора…
Не помню, что б хоть раз болел… Ан нет, вру. Зуб у него как-то заболел, а у нас врач знакомый был, вот и пошел к нему. Угостил его тот спиртом, поговорили они о том, о сём... свекор и ушел, и зуб у него успокоился… а вот умер сразу, за несколько дней…
А вот отчего.
Вскорости после войны последней это случилося. Раз неподалеку от них машина с зерном в речку перевернулася… Мост-то во время войны немцы взорвали, а мужики, что б на другой берег перебираться, натаскали на воду кой-чего... как плот всеодно соорудили, вот и переезжали, а эта машина возьми да перевернись, зерно и высыпалося в речку. Ну, машину-то потом кой-как выташшыли да уехали, а зерно... Вот свекор с Тихоном и сообразили оттудова его таскать, время-то голодное было! А заморозки уже начиналися. Вымокли они, конечно, намерзлися и занездоровилося ему. Ну, что б доктора позвать! Ведь в то время какие-никакие, а были, но куда там! А Сережка, сын его, в пожарке тогда работал, и там банька была, вот и говорить бате:
- Пойдем-ка, папаш, со мной в баню, распаришься там хорошенько, все и пройдёть.
Пошел свёкор... И распарилися они, а когда домой шли по заречью-то... там же ветер всегда как привязанный!.. их и продуло. Как пришли, так и слег он сразу, а на другой день и память отошла. И Тихон - тоже... даже первым и помер, а через четыре дня и свекор. Восемьдесят четыре года ему было, когда помер.

*Бондарничал – делал бочки.
*Шулупайки - очистки от картошки.
*Веретьё – укрытие из рогожи.

Фото автора.


Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 206
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Мемуары
Опубликовано: 17.04.2014




00
Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1