Чтобы связаться с «Галина Сафонова-Пирус», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Галина Сафонова-ПирусГалина Сафонова-Пирус
Заходила 27 дней назад

Смысл связующий


­­Вышла на балкон. Раскалённый, оранжевый диск солнца, зажатый меж стволом берёзы и антенной дома напротив, вот-вот скатится за его крышу... «Да-а, есть даже нечто зловещее в этой картинке, - подумалось, - будто прощаясь, светило уносит с собой и зелень кроны берёзы, окрасив её в почти черный цвет». Но вот бисером длинных ресниц солнце в последний раз подмигнуло мне и соскользнуло за вдруг потемневшую полосу крыши.

- Нет, так нельзя, - тихо сказала себе: - уже неделя как... а я... а во мне - она всё так же. И преследует, преследует.

Махнула рукой, нырнула в прохладу комнаты, прошла на кухню, налила в кружку родниковой воды, отпила глоток... «Скажи-ка, друг, что делать мне с собой и как забыть не нужное былое?» Кто написал? Нет, не вспомнить. А, впрочем, зачем вспоминать? Всё равно не поможет... «А что поможет?» - спросил шепотом кто-то Невидимый. А то... если впечатаю её в рассказ и этим отпущу на волю, ведь не раз уже помогало.

Тогда она с девочкой лет пяти, пугливо и капризно оглядывавшейся вокруг и размазывающей ручкой слёзы на розовой щеке, вошла в вагон, окинула взглядом передние пустые сиденья и почему-то направилась прямо ко мне, почти таща упирающуюся девочку за руку. «Какая неприятная особа, - почему-то сразу не приняла её, - толстая не погодам, лохматая... да и крикливо вызывающее платье... для её-то возраста. – Но одёрнула себя: - А, впрочем, что это я? Женщина, как женщина, может под всем этим добрейшая душа кроется».

А меж тем предполагаемая мною «добрейшая душа» плюхнулась напротив, отчего на меня «пыхнуло» её потом, рывком вздёрнула девочку на сиденье, дала ей подзатыльник, отчего волосики на её головке метнулись на лоб, закрыли глаза, и отвернулась к окну. «Ну вот... еще и дочку обижает, - всё же подтвердила своё первое впечатление, - попробовать защитить дитя?» Но не успела. Женщина обернулась ко мне, цепким взглядом серых глаз вцепилась в мои:

- Вы не присмотрите за ней, - кивнула на девочку и махнула рукой в сторону двери: - я немного в тамбуре постою.

- Конечно, конечно... – улыбнулась я.

Нет, не получилось у меня приветливой улыбки, но ладно, «Для неё сойдёт и такая», мелькнуло с видимой только себе кривой усмешкой. А моя попутчица встала, разгладила на бедрах вздёрнутое при сидении платье, почему-то громко кашлянула в кулак, и её синие пыльные босоножки «зашагали» к тамбуру.

- А я конфетку хочу-у, - услышала я хныкающий голосок девочки.

Она смотрела на меня из-за всё еще нависших над глазами светлых прядок и самый длинный накручивала на нос: – А то у мамки не-ет конфе-еток, - захныкала громче.

«Какое милое создание! – подумала, прежде чем утешить её: – Полный антипод мамочки». И, протянув руку, осторожно освободила её носик от плена волос, откинула их назад:

- И как зовут тебя, милое создание? – улыбнулась на этот раз ласково.

Голубые глаза девочки, до этого полные слёз, не моргая засветились под темными бровками, но не ответив, она повторила уже не капризно и слезливо, а почти требовательно:

- Хочу, хочу конфетку.

«Что же делать? Ну нет у меня конфеток, нет! А, впрочем...» И открыла сумку, нашла в ней пачку печений под названием «На всякий случай» и протянула ей:

- Может, вместо конфетки сойдёт это?

Она спрыгнула с лавки, хлопнула в ладоши, так же, как мама, пригладила на боках розовое платьице и схватила пачку:

- Пойдёт, пойдёт!

Я рассмеялась переиначенному слову и, любуясь тем, с какой открытой радостью она распаковывает лакомство, откинулась на спинку сиденья. Девочка зубами разорвала упаковку, из-под неё вынырнул шоколадный квадратик печенья, она выхватила его из обёртки, откусила. «И всё же, как зовут её? Может, Сюзанна?» - почему-то вспыхнуло именно это имя и захотелось спросить еще раз, но тут в вагон вошла мать, свернула к приоткрытому окну, что-то в него выбросила, подошла к нам, уставилась на дочь, постояла, упёрла в руки в бока, а потом молча вырвала у неё из руки печеник, шагнула к окну, выбросила его и обернувшись в нашу сторону, выкрикнула:

- Я сто раз кому говорила? Не смей попрошайничать!

Девочка подняла ножки на сиденье и, прижав ладони к лицу, сжалась в комочек, а я невольно протянула к ней руку, но женщина почти отбила её:

- И жалеть её не надо. Она должна расти сильной.

- Зря Вы так... Ваша дочка ничего не просила, это я ей дала...

- И всё равно... – почти прошипела она, усаживаясь рядом с дочкой... и на этот раз на меня «пыхнуло» куревом: - Пусть слушает мать, а не самовольничает!

Девочка сидела всё так же, только ниже опустив голову, зажав её меж коленок, а я, лишь посмотрев на мать долгим взглядом, подумала: «Ну что ей ответить?» и встала, шагнула к тому самому приоткрытому окну. Ветерок успокаивающе дунул в лицо, пригладил волосы, обдал ароматом леса: «Как же хорошо... после этой... – глубоко вдохнула порцию воздуха: - Но ведь надо как-то отреагировать на её грубость, а то подумает...». Но тут по вагону прошла лёгкая судорога... вроде как он споткнулся, ход замедлился, нехотя проехал мимо нескольких фонарей, похожих на пробующие взмыть сосульки, и замер.

Да нет, тогда я, стоя у окна и почему-то вспомнив примерно такую же ситуацию, не отожествляла её с только что увиденной, - она пронеслась во мне за какие-то мгновения, - но сейчас опишу её подробнее. Как-то осенью, уже в сумерки, прогуливалась я в нашем тихом дворе, - слева молоденькие липы, справа уже приветливо засветившиеся окна нашей многоэтажки (люблю эти, ускользающие в ночь мгновения!), но вдруг из подъезда, возле которого проходила, вышла молодая женщина, ведя за руку плачущего мальчика лет пяти, они присели на скамейку, и тут же я услышала:

- Кому сказала! Обувай сейчас же сам!

Я приостановилась. Оказывается, мальчик был в одних носках, а мать держала перед ним ботинки, трясла ими и повторяла:

- Обувай! Я кому говорю!

Малыш тихо хныкал, даже не пытаясь их взять, а мать стала повторять и повторять: «Обувай сейчас же сам!», «Обувай сейчас!». Я постояла и решив, что вскоре всё закончится, пошла дальше, до шестого подъезда, а возвратившись к этой скамейке и поняв обреченность материнских приказов, подошла к ним и, тронув женщину за плечо, предложила:

- Давайте я его обую.

- Нет! – тут же вскрикнула она: – Пусть сам... сам!

На её резкий выкрик мальчик захныкал громче... наверное, надеясь на мою защиту, но мать тут же пресекла его надежду:

- Женщина, вы идите... – властно махнула в темноту двора: - Идете! Я сама с ним разберусь.

И пока я минут пятнадцать ходила вдоль подъездов, «поединок» продолжался, а потом увидела: она тащила сына за руку, который уже не хныкал, а орал на весь двор.

Тогда, в вагоне мне подумалось: «И почему именно эта сценка вспомнилась мне сейчас? Может, в них есть что-то общее?» С этим вопросом и вернулась на своё место с намерением что-то посоветовать (как старшей по возрасту) этой вспыльчивой молодой особе, но она... Она сидела, облокотившись на стол и всем корпусом отвернувшись к окну, с её колен свисали ножки дочки, и когда я присела, личико девочки, измазанное остатками шоколадного печенья, вынырнуло над плечом матери и она, погладив её по волосам и приставив пальчик к губам, прошептала:

- Ти-ихо, мамочка плачет.

Я растерялась «Вот те на... Что же делать? Просто пересесть, оставив их в этом взаимном прощении?». И взяла пакет, сумочку, повернулась... но тут услышала:

- Вы уж извините... – И глубокий вздох: - что я так... с Вами...

Я присела... Да, теперь уйти было нельзя, как и читать что-то назидательное. Ситуация... И когда она, рукой смахнув слёзы со щёк, обернулась ко мне, только тихо сказала:

- Не огорчайтесь. Чего только в жизни не бывает...

Она попыталась улыбнуться:

- Да, да, чего только не бывает! Вот и со мной... Приехала к ним за утешением, а они...

И был её рассказ, пока дочка вначале носилась по вагону, останавливаясь перед едущими и с любопытством заглядывая им в глаза, а потом сидела под тем самым приоткрытым окном и увлечённо крутила в руках механического человечка, подаренного кем-то из пассажиров. И рассказ женщины, имя которой я так и не узнала, был сбивчив, с частыми именами родных и близких, которые мне было не под силу запомнить, поэтому, не уточняя их, я просто согласно кивала головой, зная, что именно незнакомым людям иногда бывает легко излить душу, выплеснув из неё то, что копилось и пряталось от родных. А теперь из услышанного постараюсь (как бы её монологом) передать смысл её рассказа.

«Муж-то мой - художник... картины писал разные и всякие... и хорошо писал, красиво, покупали их на базаре... жить можно было... но потом бросил, за иконы принялся... ага, а кому они теперь нужны?.. Не-ет, сидит, пишет и каждую по месяцу, по два, а потом... да не покупают их, не покупают!..в угол вешает, и уже - по иконостасу в каждом... вот и поехала к его родным, думаю: может наставят на путь?.. мать, отец, дед... Куда там! «Сыночек наш любимый!», «Внучек дорогой!» умиляются... А мне как жить с этим любимым и дорогим? Детей двое, третий скоро будет... Вон, бегает по вагону его копия... такая же мямля будет, как и папочка... А я не хочу!.. Как жить-то в наше время слабому?.. Говорю как-то своему: ты бы вначале семью обеспечил, а потом уже и писал свои иконы... Петька сварщиком работает... ага,хорошо получает, вечерами только и пишет, а мой... Не-ет, куда там!.. вот и родители за него... Довели сегодня... хлопнула дверью и уехала от них».

День снова растворяется в наползающей ночи, по одному пугливо вспыхивают окна в доме напротив, а я опять - на балконе. Освобождённая только что написанным, стою и сморю на кроны каштана, молодых лип, которые густеющими тенями накрывает еще зеленеющую лужайку. Стою и пытаюсь, слив воедино когда-то увиденную у подъезда сценку с совсем недавней, уловить то, что может связать их единым смыслом. Но единого не получается. Мучительные минуты. Мучительные моей беспомощность перед ними... Но вдруг: «А ты позвони Арту, может он что-то подскажет». Ну да, это - опять тот голос... «кого-то Невидимого». И впрямь, а почему не позвонить? Как-никак Арт - мой давний друг (писала о нём уже в двух рассказах), хирург военных госпиталей в афганскую войну*, в чеченскую*, жизнь была насыщена многими событиями, случаями, перед ним прошло множество людей... Правда, он почти никогда прямо не отвечает на мои вопросы, только удивительным образом своими же подталкивая к ответам на них. И набрала номер, коротко пересказала о тех двух встречах, попросила подсказать связующий их смысл (на что услышала его любимое междометие «Хе-хе!», подкреплённое лёгким смешком), и тут же, с иногда присущим ему грубоватостью, услышала: «Я тут интересный документальный фильм о южной Африке смотрю, а ты...Извини, не могу». Ну, что ж, придётся отложить финал рассказа в «долгий ящик»... Но через час он всё же позвонил:

- Знаешь, как-то в Кабуле после очень трудного дня вышел я передохнуть в парк... наш маленький госпиталь как раз в нём разместили, сел на скамейку, глубоко вдохнул... А надо сказать ароматы там от их деревьев обалденные!.. Ну так вот, вдохнул, закрыл глаза, чтобы расслабиться, но не получилось. Подсел паренёк выздоравливающий. Подсел и говорит: «Завидую. Сильный Вы человек! Столько операций сегодня сделали, столько жизней спасли, а я... – И рукой махнул: - А я всю жизнь был слабаком, размазнёй, нюней». И даже вроде как всхлипнул. Спрашиваю: «И чего ты так... о себе?» - Отвечает: «А того... Мать хотела вырастить меня сильным, а получилось...» И рассказал. Родители его развелись, когда он ещё малышом был, и мамаша постоянно вбивала ему в голову, что он - весь в своего папашу-урода, что она должна постоянно вправлять ему мозги, чтобы стал сильным, иначе - тюрьма или гибель, а он, бедняга, когда она приходила домой, начинал сжиматься от страха: а вдруг снова начнет ругать? - Арт помолчал, глубоко вздохнул: - И уже уходя, паренёк этот обронил: «Я так мечтаю забыть свое детство!». Вот так, моя дорогая писательница, теперь и думай (снова - «Хе-хе!») над своим смыслом связующим.

И, отключился, не пожелав мне спокойной ночи.

Мой суровый саркастичный друг... И на этот раз ты подсказал мне ответ, ибо почти тут же вспомнилась легенда: в доказательство любви коварная возлюбленная приказала поклоннику вырвать из груди его матери сердце. И он сделал это, а когда нёс его к любимой в ладонях, оно шептало: «Не обожгись, сынок»! Конечно, эта – всего лишь легенда, подсказавшая еще один вопрос, - такой ли уж самозабвенной должна быть любовь матери? – но, уже не гоняясь за призраком точного ответа на предыдущие вопросы, во мне словно высветилось то, чему научила жизнь и что стало почти Верой: только беззаветная любовь и безмерное терпение способны с нежностью проникнуть в душу ребёнка, чтобы растопить в ней то, что может оказаться для него роковой опасностью. 




Мне нравится:
0
Поделиться

Количество просмотров: 12
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Рассказ
Опубликовано: 05.08.2021
Свидетельство о публикации: №1210805121513




00

Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1
1