Чтобы связаться с «Андрей Шевченко», пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Андрей Шевченко
Заходил 24 дня назад

Тридесятое царство (продолжение)

Повесть 6. На Юг

На рассвете десяток второго цветеня в полной тишине уходила Дружина. Пробуждённый первыми лучами Солнца подымался каждый ратник с постели, оставляя её так, неприбранной, чтобы не разрывались ниточки, связывающие его с родным жилищем. Одевался и в последний раз проверял оружие и сложенные ввечеру пожитки: запасную рубаху с вышивками – подарок меньшой сестрицы; охабень или накидку; ложку, у многих – ту ещё, что вырезал отец на первый год от роду, прочного дерева, с птичьей головой в конце ручки; туесок да чашу; мыло из назолка с жиром в каком-нибудь коробке да новый утирник, тканый и вышитый накануне материнскими руками; костяную иглу с клубочком нитей; ещё один оселок с кресалом в запас, кроме тех, что на поясе, в холстяной суме-огневице; и прочее всякое, в чём не только потребность будет в пути, но что при каждом употреблении станет напоминать семейное жилище, его тепло и уют. Проверив утварь, дружинник оглядывался кругом, кланялся печке-кормилице и приступал к прощанию: Соколы – с семьёй, начиная со старшего, другие – с дальними родственниками, которые приютили на дни приготовления к походу. Слёз старались не лить. Причитать, как по умершему, строго запрещалось. Расставались тихо, мороча духов зла, чтобы не приметили они той убыли, что несли семьи. И вот дружинник кланялся всем на пороге и выходил под навесье двора один. Никто не шёл провожать его, будто расставались ненадолго.
А во всех Святилищах у всех селений семи племён во всю ночь горел священный огонь, поедавший от имени богов жертвенное зерно и сурью. Не спали в эту ночь вещуны родов, молили Ирий о заступничестве для лучших сынов и дочерей своего народа и гнали особенными заклятиями прочь, обратно в Подземье, всю злотворную нечисть, чтобы не подпитывалась она горем матерей, отцов, сестёр-братьев и прочих родственников уезжавших.
Дружина собиралась в трёх сотнях саженей от Любомирова селения, на дороге средь нежно-зелёного овсяного поля, где юные, как ратники и ратницы, колосья ещё дремали при первых , робких лучах Солнца. Каждый спрыгивал с коня, целовал родную Землю и, набирая немного её в маленькую холстяную суму, вешал на пояс: оберёг, сильнейший даже, чем те, на которые делали наговоры вещуны.
Накануне из Святилища Воронов привезли сине-белый стяг, будто бы сшитый ещё Детьми Богов в дни Великой битвы за чудную Мельню. Впервые древнее полотнище будет не со своим народом. Но так решили родичи. И вот теперь стяг в руках Тореслава единит дружинников, и они уносятся мыслями к Морю, по которому вольготно плавали под парусами их предки-аркаиды, к белой Алатырской горе, куда летит после смерти душа-тень каждого человека и куда им теперь предстояло идти путём не земледельцев, а ратников, защитников родной Земли и народа.
99
Яромир негромко велит сесть верхами, словно боясь торопить утро, и поход начинается.
- Соколы – дозорными, Кречеты – замыкают, по пятеро в ряд, стяг – в середину. Боги с нами. Вперёд, Дружина.
Со стороны селения вдруг прибегает ещё один путник – ветер-Утренник, которого, видно, растолкала раньше времени Заря-Заряница, и с ходу кучерявит волосы юношей, тщетно пытается поднять на воздух косы девушек и балуется невиданным для него полотнищем, набираясь от его синего цвета свежестью и силой северного Моря.
Яромир стоит в стороне, пропускает мимо себя дружинников, пристально всматриваясь в ход коней: не больны ли, в надёжность закрепления на вторых, запасных, лошадях разного походного скарба, а более всего – в лица: нет ли смятения, а то и страха. Но юные никогда не боятся дороги. У многих дружинников на лицах улыбки, они переговариваются и пытливо посматривают на серо-зелёную гряду Пояса Рода. Горы занимают их, обитателей Равнины. Занимают и манят.
Яр вдруг замечает, что у всех его ратников одинаковые, купавного, алого цвета головные перевязи, словно все они – буяры. Ни одной белой или синей. Он подавляет в себе первое чувство – недовольства, ибо быстро смекает, что эта перемена – к добру: теперь все они вместе, и не стоит вспоминать, кто был прежде буяром, кто берёжей, а кто пахарем. За одну только решимость идти в неведомое ради своего народа заслужили все они право на знак буяра. К тому же никто из Соколов или Кречетов не воспротивился. Значит, так тому и быть. А раз есть у всех семи десятков воля и отвага, то приложится и ратное умение. Яр пристраивается позади, и Солнце-Хорс своими лучами растворяет его тяжёлые мысли. Он начинает внимать разговорам дружинников и слышит, как родственница вещуна Кречетов Разислава говорит о том, что ночью случилось невиданное – расцвёл лесной папоротник-дергун, что если и бывало когда-нибудь, то никак не раньше месяца светеня. Добрый знак. И видно,что эта весть изрядно бодрит Дружину. Девушка прибавляет: вещуны предсказали, что сам Велес дал зарок и не станет противиться походу людей сквозь свой Лес.
…Всю пору зари ехали шагом по Земле Соколов. В трёх верстах от Вышемирова селения, у края их овощников и полей, повернули к Омогдани. Ладослав, друг Светя, показывал соседям по строю крайнюю к горам городьбу берёжи, и все удивлялись её неприметности. Только Болеслава задумчиво обговорилась, что воронье гнездо на высоком дереве чересчур большое, и издали можно догадаться – не птичье оно, а человеческое. «Верно! – засмеялся Лад натуженно, с трудом скрывая печаль: он последним из всех уходящих видел родное селение, которое виднелось невдалеке. – Верно, старшая! Не вороны в нём сидят, а наши дозорные. На пять вёрст кругом видишь.»

100
Вот и река. Словно рубеж Равнины и Леса. И Пояс Рода уже совсем близко. Деревья пытаются карабкаться по его склонам, врастают вкривь и вкось, цепляются за камни, мельчают без питания от Земли и саженей через двести-триста по склону бросают тщетную попытку взобраться на вершину. Не по силам такое деревьям, и они пускают далее, ввысь, своих меньших братьев-кусты. Но и те через полверсты сдаются, и гребень Пояса – голые камни с редкой травой. «Где-то там, в глубине Кетмани,- думает Светь,- бесконечные пещеры гмуров, высокий покой с чудным колодцем и наметками на стене из ярких каменьев, которые так любят жители Подземелья. Там владычествует над своим низкорослым народом Правитель Вербор, мой друг. Там бродит по длинным переходам между покоями, не видя света ясного Солнышка остроглазая дочка Вербора Шлевала, которая так быстро угадала во мне сына отцовского спасителя. Светь усмехается оплошности девушки и, оглядываясь, видит десятки русоволосых, курчавых голов и только одну рыжеватую – позабавившего всех на ратном смотре Лебедя Вертислава. Он как раз снял свой шлем и тоже зачем-то посматривает назад. И Светь вдруг понимает: приречный взгорок, на который они поднимаются,- последнее место, откуда ещё можно увидеть Родину.
В тот же миг Дивослава догадливо останавливает Соколов. Все сдерживают лошадей и смотрят на Яромира, ехавшего всё так же, вдоль строя. Он спрыгивает со своего гнедого Живня, озирает видимую часть Равнины: три селения, две городьбы, которые различает только бывавший в них, потом обнажает голову, кланяется на Север и, достав из-под рубахи солоник, целует его. Дружина спешивается и прощается с родными местами. Семь десятков лет эта Равнина была приютом для их племён, и вот они идут на поиск новой Родины. Все молчат. Всем тоскливо. Но вот уже Соколы вслед за старшим посели на коней и перевалили через взгорок. Впереди, до самой вершины Березани, к которой уже подбирается Светило,- редколесье из сосен, дубов, лип, клёнов, зарослей боярышника, лещины, волчеца. Ивняк верстах в трёх скрывает ещё одну небольшую речку, как и Омогдань скачущую по мшистым камням и теряющуюся в беспределье Леса. Туда, на Восток, никто и не смотрит. Сплошное, до самого небостыка, море леса. Зелень, зелень, зелень… Лишь кое-где острый глаз может различить белые пятнышки зацветающих кустарников да бледно-зелёные рощицы осин и берёз. Там, в подлиственном мире, таится неведомое и опасное: медведи и волки, рыси и росомахи. Но главное – неподвластные людям лесные духи и косматые асилки, которым всю последнюю Луну берёжа Соколов и Кречетов безуспешно пыталась передать, что Дружина пойдёт по предгорью и не станет вторгаться в Лес.
И вдруг среди тоски-кручины, охватившей юных ратников, среди неохватного лихого пространства, заставляющего сиротливо жаться к скалам и друг к другу, раздался звук рожка, будто где-то рядом вышел со своим стадом пастух. Все встрепенулись, заоглядывались. «Гремислав! Гремислав!»

101
- пронеслось по рядам. А певун-Журавль, повеселив приунывших спутников, убрал свой заливистый рожок и запел: громко, звучно, утешно, и его стройный мягкий голос изгнал все худые думы и установил своё доброе владычество и над сердцами юношей и девиц, и над растением и зверьём, которые только что казались такими зломысленными.
… Крепче дружества того в Земли не было,
Двух Сварожичей – Перуна с Велесом.
Да вокралась между ними злоба лютая,
Злобу ту творил сам Дый, сын Змиевич.
«Ты ступай-иди, моя купавна донюшка,
На зелёный луг, где дуб стоит раскидистый.
Возлежат там на мягкой, на муравушке,
Братья Велес и Перун, мне ненавистные»,-
Наставлял так на неладицу Дый дочь свою,
Наставлял да научал раздорить друженей…
Древнюю повесть о распре между двумя братьями знали все с сызмальства, потому подпели согласно и охотно, но Гремь не окончил её привычными словами, и, когда Дружина ещё только подъезжала к первой безымянной речке, он уже снова пел в одиночку. Пел о том, что красавица дочь Дыя выбрала Перуна, и потому Белые боги возлюбили их народ, а не лесных асилков, слуг Велеса, которые ничего не жертвуют богам, не возносят им хвалу и не живут по Закону Праведи.
… Впереди нас сам Перун, гонитель нечисти,
Яркой молнией злых духов прогоняющий.
А над нами, в поднебесье, едет Солнце-Хорс,
Оживляет светлый мир лучами тёплыми.
На становищах хранит нас огнебог Семаргл,
Жжёт и гонит ярым пламенем ночную мреть.
Матерь Сва о нас радеет и заботится
И крылами заслоняет нас от пагубы.
Удивила эта песня дружинников, ибо не пелось со времени переселения с Островов ничего нового о богах. Удивила, но и порадовала – убеждённостью в правоте и божием охранительстве. В предгорном Лесу, охватившем их со всех сторон, более всего требовалась вера в себя.
Яромир подал знак, и Светь подъехал к нему.
- Ещё вёрст пять, пока поровняемся с Березанью, опасаться нечего. В редколесье мы с луками и стрелами неуязвимы. А далее всё зависит от тебя.
- Я знаю: мне быть дозорным.
- А я знаю то, что никто из нас не ведает этот Лес лучше тебя. И помни, Светь: мало предупредить нападение асилков. Тебе нужно догадаться об их замыслах, сосчитать косматых и незамеченным вернуться с какой-нибудь
задумкой, как их одолеть. И тут я тебе не помощник. В Дружине пять десятков ратников, которые убивали только зверьё на охоте, да и то не все.

102
Потому, пока каждый из них не оборотит асилка в бегство, я спокоен не буду и их не оставлю. Смотри: от той скалы поедешь вперёд. Используй все привычные для берёжи крики и свисты. Соколы из дозорного десятка будут слушать Лес, услышат и тебя.
Яр помолчал.
- … И ещё. Я не скажу тебе многого о Каменном взгорье, потому что это тайна Гостомыслова. Да и неизвестно мне всё. Скажу только, что дед и его внучка-Лебеди уже впереди нас.
- Как же удалось такое?.. На дутене, как Вороны?- удивился Светислав, который давно ожидал от дяди этого разговора.
- Тебе известно, что дутеню требуется сильный попутный ветер, а у гор весь день гуляет Полуденник. Тут едва подымись над Землёй – и унесёт в такую глубь Леса, что никогда не воротишься.
- Как же тогда? Не проехали же они здесь, вдоль Пояса,вдвоём?!
- Нет, такое девушке и старику не по силам. Неведомо ещё, пройдём ли мы. Не будет нам покоя от асилков ни днём, ни ночью. Ты и сам знаешь их ненасытную злобность… Так что вон передовые Болеслава и Хватислав – первые из людей, которые оставляют здесь своих коней следы. А через четверть поры таким будешь ты. До самых южных тёплых Земель, если они существуют. Вот узнать о том да по возможности известить нас и отправился Гостомысл. Они могли вернуться ещё до нашего похода, да, видно, не получилось. Но мы их обязательно встретим.
- Когда же? Через день?.. Через Луну?..
- Через несколько Лун.
- И они сумели перенестись за десятки поприщ?!
- Яснее сказать не могу: неизвестно пока. Но обещаю: если вся эта тайна откроется мне, то и тебе тоже… Я знаю, Светь, в Лесу ты привык полагаться только на себя, свои силы, но ведай и другое: иной раз человек может получить силу бога.
- Ты говоришь о Гостомысле?
- Не только о нём. Не все из буяров и берёжи пользуются бузой и никто не сумеет войти в это состояние два раза в день да не истощиться от этого. Ты же сумел на смотре.
- Вот Гостомысл с Радиславой и научили… Да ещё кое-кто.
- Вербор. Сероглазый Правитель Северных гор.
- Ты знаешь Вербора?!- изумился Светислав.
- Скорее нет. Столкнулся один раз.Один раз… Когда ещё был жив твой отец. Вот он был знаком с гмурами и, видно, спускался в их Подземелье. В горы он ходил без опасения, всё искал особый металл, крепче меди.
- Горморун.
- То гмурье слово. У нас нет ему названия. Хотя ты можешь так говорить, потому что носишь меч из горморуна. Только, вижу, на свои цветные камешки для тебя гмуры поскупились.

103
У Светя едва не вырвались слова о том, что он сам попросил меч попроще, без украшений, но в тот же миг спохватился, ибо обещал хранить чужую тайну.
Яр усмехнулся, словно догадавшись о мыслях племянника.
- Время ответит на все наши вопросы, ибо сила тайны не в её величине, а в малости нашего разума.
- А есть ли тайна, Яр, в том, что с нами, юными, в поход отправился старый вещун?
- Не с нами… Да, он пожелал узнать путь на Юг и поможет нам, сколько сумеет. Но намерения у него иные. Гостомысл будет искать Гору, которую заселили теперь Белые боги, потому что Север покрылся белой водой и там больше нет жизни.
- Значит, теперь есть новый Алатырь?
- Да, что-то такое открылось ему во время Большого Вещенья. Только он не объяснил мне всего. Да я бы всего и не понял, ибо глубоки и затейливы рассуждения Гостомысла. И вот он решил искать ту Гору. И где-то рядом с нею предстоит поселиться нашему народу, чтобы было, как в прошлые месяцы Сварога, когда предки жили у подножия Алатыря и боги спускались к ним на праздники и восседали за столы со снедью, как простые люди.
Светь задумался: было о чём. Но тут же спохватился.
- А для чего в поход пошла Радислава? Она мало владеет ратными умениями.
- Здесь, в Дружине, много таких. Лишь бы не было боязни покинуть Родину… Старику нужна помощница. К тому же он покинет нас, едва найдёт Гору и место для заселения народа. Радислава же многому научилась от деда. Ей ведомы сила трав, заклинания духам добра, тайная речь для жертвований. Она будет нашим вещуном на Юге. Смотри,- Яр указал на недалёкий отрог,- тебе пора покинуть нас. К началу заполдня вернись застольничать. Да и коню дашь отдохнуть.
Юноша кивнул, и они разъехались.
…Воротилась старая, угасшая было мысль, возродилась и не давала покоя Светиславу: чем связаны Яр и Радя, кроме общего знакомца-родственника Гостомысла? Как так вышло, что девушке-Лебёдушке было назначено Яром идти в поход ещё раньше, чем всем Соколам, ещё раньше, чем о походе решено было?.. Однако Лес не позволял уходить в мысли. Здесь, в чужеземье, и слух, и зрение, и обоняние, и силу ума – всё нужно было направлять наружу, потому что враг был коварен и могуч. И хотя Светь не раз в одиночку забирался в эти чащи на многие вёрсты вглубь, теперь от него зависели многие жизни, и он, быстро прогнав из головы лишнее, стал внимать Лесу. Он вспомнил мельком Триозёрье, остров вещуна, листву, кружившую в воздухе по велению Радиславы, и прошептал едва слышно: «Духи ветров и вод, деревьев и скал, Лесовики и Моховики, Цветичи и

104
Пчеличи, Ветричи и Водяницы, вы, как и люди, купаетесь в лучах ясного Солнышка-Хорса, будьте же помощниками и защитниками мне и всем нам, идущим вдоль Пояса Рода».
…Светь воротился к Дружине, едва она расположилась становищем у высокой мшистой скалы, где небольшой луг позволял безбоязненно пустить лошадей на пасьбу, где легко было расставить дозорных и найти сухие дрова для стряпания. Яр сразу же по лицу племянника догадался, что далее их путь неладен, и потому призвал к себе всех десятников. Вдевятером они посели кружком на солнечном месте, и Светислав стал рассказывать.
«В четырёх верстах отсюда густой ольховник, а через две сотни саженей после пущи кусок горы словно отсечён мечом. Этот утёс полого спускается в топь, и, судя по травам, для лошадей она непроходимая. Справа гора стоит почти отвесно. Ущелина меж горой и утёсом всего в три сажени. Сам же утёс – не менее семи. Наверху, с обеих сторон теснины, асилки. Я видел до двух десятков. Они готовят камни, чтобы бросать их вниз, когда мы въедем в узкое место. Длина же ущелья такая, что половина Дружины может полечь под теми камнями, после чего косматые спустятся вниз и кинутся на остальных.
- Или будут сидеть наверху и не пускать нас далее до ночи,- прибавил Яр.- Вот вам, мои ратники, и первое нападение хозяев Леса.
- Хозяевами-то они сами себя считают,- возразил Светь.- Зверьё же их недолюбливает. А птицы всегда перекликаются, если асилк идёт. По птицам я и теперь узнал о гадниках заранее. Ничего, нам их намерения разрушить будет нетрудно. Впятером мы взберёмся перед ольховником на гору, возьмём только луки да мечи, обойдём по вершине кряжа и спустимся асилкам прямо на голову. Тех, что на утёсе, тоже достанем стрелами.
- А с деревьев их стрелой не достать?- спросил Дивослав, десятник Кречетов.
- Нет, деревья намного ниже. Обходить тоже не стоит: они те же камни пустят по склону вниз. Не застрянем в топи, так завалят.
- Есть ещё кому что сказать?..- поднялся Яр.- Тогда спокойно застольничаем, а как Солнце за серединную пору – трогаемся. К тому времени космачи натаскают тьму камней и здорово уморятся. Ты, Светь, со своими верхолазами держитесь позади Дружины и взбираться станете тогда лишь, когда мы глубоко войдём в ольховник, чтобы не догадались враги о нашей придумке.
- И я с ним пойду,- попросила Болеслава.
- Рвёшься испытать себя, буяра?- улыбнулся Яромир.- Готовь верёвки и крючья. Да оставь за себя кого-нибудь. Пять Соколов – в гору, пятеро так и поедут в дозоре. Кречетам – особая оглядчивость: может, засада на утёсе – только уловка. Мы же все сгрудимся на краю ольховника, чтобы они не пересчитали нас сверху, и станем как бы в растерянности. Да пошлите от Лебедей своего Рыженя – Вертислава, доброго бросальника. Пускай отвлекает асилков, пока Светь с друзьями будут подкрадываться к ним.
105
Всё время выти и отдыха дружинники говорились о предстоящей первой битве. Никто и не думал придремать или просто снять с себя оружие, хотя в этом открытом месте нежданного нападения быть не могло. Ели однако же с великим удовольствием. В каждом десятке выискался, а то и заранее был назначен ратник, самый сноровистый по стряпанью похлёбок и каш, и потому ото всех семи костров расползались по поляне самые привлекательные запахи. И хотя Яр строго наказал не готовить излишнего и беречь крупу, муку, овощ, десятки одних племён зазывали к себе кого-нибудь из других, перемешивались, спорили, у кого сварено лучше. «Треть – девушки, остальные – юноши. Половина дошла до возраста, когда можно вручать знак Лады. Так что унынья у нас, точно, не будет в пути». Так подумал Яр и не стал упрекать за выкрики и гомон, тем более что асилки уже узнали о передвижении людей.
Когда же подошло время выступать, все вмиг озаботились и сосредоточились. Каждый осматривал оружие, снаряжение, старался так стать в строй, чтобы оказаться с краю, от Леса. В некоторых десятках связывали запасных лошадей по пять-шесть, чтобы не помешали быстро вступить в бой. Все быстро научились особенному продвиженью среди камней, деревьев и горных ручьёв, и все в любой миг готовы были обнажить мечи или натянуть жилы луков и защищать себя.
Тронулись споро, а двигались осторожно, без шуток и почти без слов. Когда же голова Дружины втянулась в ольховник, хотя и пронизываемый солнечными лучами, однако ж воспринимаемый как предверие некоего укреплённого врагами места, тогда стало тихо настолько, что слышался лошадиный шаг по мягкой Земле. Иные вытянули из тулов луки.
Светь с другими четырьмя Соколами соскользнули с коней, передав их Кречетам, у самого края пущи и скрылись в траве. Чтобы приметить их, нужно было стоять не далее как в десяти саженях, но только птицы, не перестававшие петь, да мелкие грызуны заселяли лесочек.
Когда половина Дружины вышла из ольховника на лужайку перед отдельно стоящей скалой, Яромир остановил подопечных. Он медленно и сосредоточенно осмотрелся вокруг и поднял правый, полуразжатый кулак. Знающие зашептались: «Асилки здесь». Все заозирались, но мало кто приметил знаки пребывания косматых. Яр же тронул коня и двинулся вперёд. И тут случилось нечто, не ожидаемое никем, верно, даже врагами. Рыжий Вертислав, недопонявший своего десятника, с гиканьем выскочил из-под деревьев и, потрясая копьём и щитом, ринулся прямо в узкую горную щель. Даже привычный к резким лесным звукам конь Яромира, шарахнулся в сторону, и Верть проскакал мимо старшего с криком «Сва!», переходящим в визг пойманной куницей белки. Когда все опомнились и закричали предостережения, борзый Лебедь уже был в проходе меж скал. И тут на середину его сверху обрушился большой камень. Каурка Вертя встала на дыбы, едва не сбросила ездока, уронившего щит, но тот словно вознамерился

106
в одиночку разогнать всех врагов: успокаивая ногами лошадь, он крутил головой, выискивая, куда бы запустить своё копьё. Наконец, подскакал Яр и увёл юношу от опасного места. Но не сразу: тот убеждённо восклицал, что надо именно так, показывая попытку прорваться сквозь ущелье, отвлекать асилков, чтобы пятеро Соколов подобрались к ним вплотную. И только поймав на себе десятки неодобрительных взглядов, Верть приумолк и перестал рваться к скале.
- Думаю,- проговорил Яромир,- Светю там делать больше нечего. Ясно слышу, как толпы косматых, сминая кусты и сшибая деревца, уносятся вглубь Леса, и бежать они будут до самого восточного моря.
- Убегают?- с недоверием вопросил Вертислав.
- И шерсть стоит торчком от перепугу.
Вокруг дружно засмеялись, передавая шутку, и только тогда разудалый Лебедь смекнул, что над ним забавляются.
- Ещё один раз выскочешь вперёд стяга да без веления десятника,- говорил Яр другим, суровым, голосом,- обезоружу. И в бою станешь сторожем запасных лошадей. Это ясно?
- Ясно, старший.
- Не поступай более без ума… Однако ж кое-что доброе ты сделал: они сбросили камень и тем выдали себя… Ратники! Известно вам, что мы не стремимся убивать, но идущим против Праведи не уступим?! И в этот раз я попытаюсь объяснить асилкам, что мы не думаем о захвате их Земель, что идём на Юг, в Земли без Леса! Но если нас, посланных волей своего народа, не пропустят, мы обнажим мечи!
- Добре!- ответили ему разом.- Мы готовы!
Яромир снова поехал к склону горы и, остановив коня саженей за десять, громко крикнул:
- Сегр доб!.. Сегр доб!
Словно заклинание, пронеслись его слова на грубом лесном языке, ибо через миг на скале показался здоровенный бурый асилк, с широкой мордой, белыми прядями шерсти на голове, со взглядом, который вряд ли кто из людей способен был бы выдержать без содрогания. Но Соколы и Кречеты переложили другим слова Яромира: не вещуновым заклинанием она была, а лишь призывом говорить.
- Воз жу камн рощ байш! Воз бор санап! Раж у вуг! (Нам не нужна ваша Земля! Мы идём на Юг! Пропустите или убьём!)
Старший асилк словно сверкнул своими свирепыми глазами, но Яр настойчиво повторил:
- Раж у вуг!
- Воз вуг! Камн сох! (Мы убьём! Отдайте лошадей!) – рявкнул космач, и тут же на луг полетел большой камень, который врылся в Землю в двух локтях от Ярова коня.
Откуда-то с горы послышались два хриплых соколиных клёкта, и

107
старший, подняв руку, согнул ладонь и громко свиснул. В тот же миг наверху послышались шум и крики. В глубину ущелья свалился ещё один камень. Потом на какое-то время всё стихло, и Дружина увидела на ровной верхушке правой части отрога Светислава, Болеславу и других с луками в руках.
- Бор у вуг! (Уйдите или убьём!) – вскрикнула два раза десятница Соколов невидимым снизу врагам, после чего опустила лук.
- Они убежали!- помахала она сверху своим.- Можно проходить!
- Сва!!- дружно возгласила Дружина и по велению Яромира построилась по трое.
…Едва ли не полпоры обговаривали юноши и девушки первую сечь. Громко вспоминали каждую мелочь: как взбирались Соколы на кряж, как, таясь малейшего шума, скользили по-за скалами и редкими кустиками на камнях, как глядели сверху на неудачные переговоры Яра и после требования асилков отдать им всех лошадей подали о себе знак, как вмиг перебили стрелами восьмерых асилков на этой стороне и, грозя луками, заставили убраться два десятка космачей на утёсе, отделённом от гор таким узким проходом, что враги, увидев в упор наставленные на них луки, дрогнули от слов угрозы.
И тем, чьи стрелы и прочее оружие не измазалось на этот раз кровью лесных злобников, было о чём сказать. Выходка Рыженя нарочно пересказывалась каждым по-своему, превращалась в нечто отважное, удалое, что будто бы едва не решило исход схватки. Дошло до того, что некоторые стали убеждать, будто Вертислав своей свирепостью и напористостью обратил асилков в бегство, а камень, который едва не погубил его вместе с конём, свалился от его грозного рыка, а не был сброшен косматыми.
Сначала Лебедь тешился такими разговорами, потом принялся отвергать всё сказанное о себе, а когда же к выдумкам присоединились и те пятеро Соколов, объявившие, что не пустили ни одной стрелы, потому как уже было и не в кого, тогда-то Верть взмахнул руками и вскричал: «Хватит, добрые люди! Теперь я понимаю, как осрамился и какую безладицу привнёс! Светлые боги – свидетели: более я вас не подведу!» Шутки прекратились.
Продвигались густолистым бузынником и только по двое. Дальность меж крутым, поросшим мхом и травой склоном и стеной из тесно стоящих грабов всё сужалась и сужалась, пока чаща совсем не прижалась к горам.. Яру пришлось велеть всем скучиться и так въехать в Лес. Но едва Дружина начала перестраиваться, как в десятке саженей впереди, из-за стволов, из травы появились асилки и с рёвом бросились на всадников. В первый миг многие оторопели, ибо успели уверовать, что в этот день никаких нападений более не будет. Но за один миг Яр, как раз оказавшийся в голове строя обнажил оба свои меча, ударил коню в бока и с невиданной быстротой принялся разить врагов, чьи головы оказались повыше конских. Следом передние всадники ответили на нападение тучей стрел, а задние завороженно смотрели на своего старшего, который делал резкие и неодновременные

108
взмахи руками, причём разил в самый последний миг, когда, казалось, очередной асилк вот-вот собьёт его наземь или ударит своей огромной лапой по голове лошади.
Поганых одолели так же быстро, как они напали. Десяток и ещё семь мёртвых лежали в траве – семеро, поражённых мечами Яра, из остальных, спешившись, вытаскивали стрелы. Два десятка, и среди них почти все раненые, скрылись в Лесу.
- С этой поры,- обратился Яр к Дружине, когда ратники съехались ближе,- быть готовым к нападению в любой миг! Сверху, с боку, спереди и сзади! Из Леса, из воды – отовсюду! Запасных коней бросать сразу: не убегут, лошади боятся косматых! Сначала бить копьями, далее – из луков! Кто знает о себе, что не меток – изготавливать меч или цеп, кистень, булаву! Берегите коней! Асилки стараются прежде свалить нас,потом добить! Пока не выберемся на открытое место, ехать теснее!.. А вот и наш дозорный…
Меж деревьев, едва успевая объезжать их и уклоняться от ударов веток, мчался Светь. Подъезжая, он с трудом остановил разгорячившегося коня.
- Услыхал шум – воротился! Видел четверых, все в крови, уходили от горы вглубь Леса! Все они – из тех, которых мы прогнали от ущелья!
- Теперь продвигайся не так,- велел Яр рассматривавшему убитых племяннику.- Они пропустили тебя, затем сделали засаду. Если густой кустарник – не удаляйся более чем на пять десятков саженей. Также Воронам выставить дозорных слева. Всё! Вперёд! Кто бил из луков – молодцы: как траву, скосили врагов!
Однако на этот раз совсем без потерь не обошлось. Асилки пустили в дело простое лесное оружие – дубьё, и одним таким куском ствола перебило ногу лошади Уток. Её пришлось отпустить,так как идти не могла даже шагом. Пожитки с неё перевесили на других коней и тронулись в путь.
День окончился спокойно. Место для ночного становища выбрали ещё в подвечер. И хотя можно было по светлу ехать ещё целую пору, однако удобную выемку в горе, почти без деревьев, удалённую от Леса на добрых две сотни саженей, да с ручейком бросать не решились. К тому же – Яр примечал – и люди, и лошади с непривычки утомились задолго до заката Солнца. Всё-таки первый день, и со всеми трудностями да двумя схватками от Омогдани отошли не менее как на три десятка вёрст. Вестийный голубь, пущенный Яром, едва спешились, унёс на лапке запись – берёзовую кору с выцарапанными двумя мечами остриями вверх – знаками побед над асилками, и одной перечёркнутой конской головой. «Теперь во всякий день первые разговоры на Равнине – будут о нас»,- подумал каждый из ратников, провожая взглядом птаху-посланницу.
Сначала в середину становища поставили рядом четыре камня, а на них один – побольше и на него несколько. К маленькому Алатырю каждый десяток принёс деревянные куклы родовых птиц и Белых богов: до утра им должно было хранить людей от тёмных духов и прочей ночной зловредности.

109
Совы же принесли светлым силам мира жертвование зерном и сурьёй и за всех возблагодарили их, что избавили в этот день от гибели и ранения.
Закурились костры, забулькала в медных котлах еда, и дружинники, разоблачённые от оружия, колонтарей, шлемов, при целом десятке сторожевых оживились. Вновь, как в полуденный отдых, завелись разговоры, постоянно слышались шутки. К тому же последнее одоление врагов, к которому приложили руку уже не только приграничные Соколы и Кречеты, привычные к схваткам, а и другие, вселяло в юных ратников уверенность в своих силах и сноровке. Великаны-асилки оказались весьма уязвимы для стрел людей, и при должных проворстве да осторожности противостояние с Лесом могло быть всё менее и менее опасным.
С сумерками разговоры у костров стали вдумчивее. В каждый кружок у огня зазвали одного-двух из бывших в берёже али буярах и в подробностях расспрашивали об асилках, о том, как они живут, как нападают, какие у них слабости.
Более всего народу собралось у костра со Светем, поведавшем о Поясе Рода и давней войне асилков с гмурами. «…Так что сторожевым следует приглядывать не только за Лесом, но и за горой,- рассказывал он.- Хотя и обещано нам гмурами вольготное продвижение по предгорью, да осмотрительность лишней не будет. Из древних повестей знаем мы, что в прежнее Коло Сварога жители Подземелья были такими же людьми, как и мы, но поддержали чёрных богов в Большой битве против обитателей Ирия, за что были наказаны жизнью без Солнечного света.»
- И что же, им никогда не будет прощения?- спросил кто-то сочувственно.
- Это,- думаю,- от них зависит. Вот поддержкой нам в этом походе, может, и вернут они благосклонность Белых богов и не будут, как ныне, выходить на свои горные поля, овощники да на охоту-рыбалку лишь по ночам, при блёклом свете Луны. К тому же гмуры чтят и Сварога со Сварожичами, хотя более всего поклоняются родовому зверю Мыши да богу Китоврасу.
- А верно ли то,- продолжал спрашивать Светя всё тот же голос,- что асилки появились на Земле не по божьему соизволению?
Ответила Огнеслава, десятница Сов:
- Опасно говорить о том, находясь в Землях Велеса, да вряд ли лесной хозяин стыдится своей юношеской любви. Мой дедуня много говорил нам стародавних повестей, и никто из Сов не помнил их столько, сколько держит он в памяти до сих пор, а ему с зимы пошёл девятый десяток.
Она принялась рассказывать, как давно-предавно, в знойный летний день, повстречал Велес на лужке-земляничнике могучую медведицу, которая показалась ему столь красивой и приглядной, что от любви их появилось целое племя великанов-асилков – не людей, не зверей,- заселивших все леса к Востоку и Западу от Пояса Рода… Однако Светь этой повести уже не услышал: его окликнул Яромир. Они присели на большой камень, сотни лет назад сорвавшийся откуда-то с самого верха кряжа и давно уже поросший

110
мхом и травой. В пяти шагах пылал и потрескивал огонь Журавлей и, пока Яр не начал говорить, Светь слышал, что там ведут речь о том, какие неведомые чудища и звери ожидают Дружину на Юге. Об иных слышали все, но о маленьких игрунках, похожих на асилков и перелетающих с дерева на дерево, как птицы, он раньше не ведал и потому прислушивался с интересом.
- Далеко ли вперёд вы видели, когда обходили по горе косматых?- спросил тихо Яр, будто высказал мысль, обращённую к себе же.
А у костра рядом заговорили уже о духах гор и лесов и об оберёгах от них.
- Нет,- ответил Светь.- Мы прошли прямо по склону, цепляясь за кустарники.
- Если Лес и дальше станет сгущаться и нападения продолжатся, у нас будут потери.
- Тебе же известно: косматых даже гибель сородичей мало учит, и они могут упрямо бросаться на нас, пока не убьём всех.
- Только здесь мы всех не перебьём. Здесь их тысячи. Десятки тысяч. И, верно, уже весь Лес на многие поприща узнал о нашем продвижении…Дружинники пока беззаботны и веселы, но это лишь до гибели первого ратника.
- Усилить дозоры, тщательно выбирать места для становищ…
- Нас измотают мелкими стычками.
- Самим нападать, упреждая их. Так мы делали на Равнине.
- Здесь мы чужаки, и это станет пониматься ими как захват их Леса. К тому же будет губительством не ради защиты, а ради самого губительства. Да и много их… Если разделимся и часть пойдёт вглубь Леса, то может не вернуться обратно.
- Добро хоть, что они сами разрозненны и враждуют-разоряют друг друга. Потому более сотни на нас разом не нападёт.
- И добро, и худо. Каждый их род на своей части Леса будет пытаться погубить нас, не заботясь о том, что мы перебили тех, кто севернее. И так может длиться многие Луны. Выстоим ли мы? Если у них один только раз будет удача при нападении, в души дружинников вползёт страх. Вползёт и будет расти день ото дня. Юные отважны. Но поддаются более силе чувств, чем силе разума. А у нас же и опытность, и отвага есть лишь у пяти-шести ратников, да ещё у нас с тобой.
- Яр, а что за неведомое оружие готовил ты в маленькой клети возле нашей бани задолго до похода? Какие-то медные колёса, трубки, округлённые ясеневые палки… О каком оружии Коляды ты говорил пару раз?
Старший не успел ответить. Потому что в этот миг – сначала тихо, потом всё громче и громче – от костра Журавлей зазвенела такая погудка, что и птицы-напевницы в близком лесу стихли, оторопев от красивости человеческих звуков. Видно, место, где расположилась становищем Дружина северных людей, было особенным и отвечало на шумы и звуки так, словно они влетали в длинное, пустое жилище, отчего становились отчётливее, ближе, и не таяли враз, а громоздились один на другой, делая погудку богаче,
111
цветистее.
Гремислав недолго гуслярил, хотя успел утишить все разговоры, и, когда начал свой новый напев, люди вокруг внимали только ему одному. Он вновь, как на ратном смотре, слил воедино два голоса - свой и гуслей, отчего повесть зазвучала причудливо и завораживающе.
… Та Дружина из семи десятков ратников,
Светлым Ярием ведома в Земли южные,
Пред горой отвесной, многосаженной,
Встала тучей, копья ощетинивши.
Обойти ту гору нет возможности,
Обскакать ту гору нету времени,
А вершина сплошь покрыта ворогом,
Лютым ворогом – косматыми асилками.
- Ты делаешь наметки да написи нашего пути, чтобы по ним воротиться обратно,- шепнул Светь,- а ведь можно будет послать назад Гремислава, и он своим пением расскажет всю дорогу на Юг.
- Если о каждом дне он выдумает целую повесть, то народ станет более внимать пению, чем передвигаться. И во сто лет не дойдёт до Юга.
… Вот вступили ратники в злотворный Лес:
Солнца луч ту пущу не пронизывал,
Ветер буйный в пущу не залётывал,
Только птицы чёрные в нём граяли,
Прорекали люту гибель ратникам.
Вдруг трава вокруг зашевелилася,
А деревья, как стена сомкнулися,
Ото всех сторон асилки бросились,
Погубить Дружину вознамерились.
Словно молния, блеснули мечи Яровы
И разили ворогов-захватников.
Хорса луч с небес пробил деревьев щит,
Ослепил зломысленных пагубщиков.
Полилася божья сила в мышцы Яровы,
Он без устали рубил на обе стороны…
Дядя и племянник дослушали до конца новую повесть Гремислава, но не откликнулись громкой похвальбою, как другие.
- Так приходит в мир криведь,- усмехнулся Яр.- Когда кто-то желает показать жизнь красивее, чем она есть.
- Он певец. В том и состоит его дело, чтобы найти в жизни приглядное. Не петь же ему о том, как истекает густая червлёная кровь из головы убитого тобой асилка.
- А у тебя почему к полуденному отдыху стрелы уже были в крови?

112
- Да, наткнулся я на троих. Подрались две дикие коровы, наделали шума, потому и не учуял я косматых. Они же, все трое, вмиг вырвали по осине и – на меня. Под осинками я их и положил рядком.
- Тебе не хватает твоего Холеня.
- Да. Только куда было его брать?.. Так что же с ночным стороженьем? Я могу полночи помогать дозорным, а полночи – ты.
- И я так думал. Пока знания и сноровка не появятся у всех, в дозоре будет по четверо Соколов-Кречетов, по восьмеро других. Время поделим на пять частей: вечер, три ночные поры и заря. На заутре – выходим, в заполдень застольничаем и даём отдых лошадям и снова идём до конца подвечера. По доброму лесу, без отрогов и глубоких рек будет выходить по четыре-пять десятков вёрст. И – самое главное. Я замыслил внушить асилкам такой страх, чтобы они и близко не подходили к нам. Если на заутре хотя бы один раз нападут на нас, ты увидишь, что за грозное оружие везёт мой запасной конь.
- Видно, у тебя там земляное масло, которое гмуры используют для пламеников.
- Да, я хочу испугать асилков огнём. Сам смекай: одних лишь наших стрел в этом противостоянии мало. Да и стрелы через одну Луну кончатся. Что тогда? Мечами да булавами косматых не одолеешь. Нет. Только жуть, звериный трепет перед огнём заставит их убраться с нашего пути. Не забывай, что в конце лета здесь пройдёт весь наш народ, дети, старики. Асилки должны страшиться людей, как духов, как богов.
- …Как богов,- задумчиво повторил Светь.- И всё это ты передумал ещё до похода?
- Ещё в прошлом годе… Гостомысл давно поведал мне, что природа у нас на Севере суровеет необратимо и потому переселения не избежать. Он же и дал мне наметки оружия Коляды, которое использовали на Островах в Великой войне Сыны богов…Всё, соберу десятников, обсудим. Верно, и у них будут разумные мысли о дозорных, о том, как охранить ночами себя и лошадей.
- А я обойду край Леса: не готовят ли нам пакости.
- Будь чутким и глубоко не забирайся.
…Асилки напали к концу первой ночной поры, когда дружинники только погрузились в свои сны, ещё семейные, мирные, и когда Яр, наговорив множество наказов и сгрудив коней ближе к склону и подальше от Леса, едва прилёг у костра Соколов. Асилки подняли жуткий шум и вой, стараясь сотворить сумятицу, а затем с трёх сторон бросились с дубьём и ветками на людей. Словно три ёжика-великана, растопырив иголки, поползли из мрака ночи, привлечённые огнём. Ратники быстро встали полукругом, прикрыв спину и бока горою. Иные схватили и высоко подняли горящие головни, иные беспрерывно сеяли стрелы.
Первые ряды косматых посекли из луков ещё дозорные, таившиеся от становища в трёх десятках саженей. Пока они оборонялись и отходили, все

113
остальные вполне изготовились к битве. Но безлунность ночи не позволяла поражать врагов прицельно, и большое число раненых среди нападавших только усиливало шум.
Правому крылу строя ранее других пришлось вступить в рукопашную. Асилки здесь шли с большими ветками, в которых застревали стрелы, и быстро сблизились с людьми. Впрочем, Соколы и Утки, дружно сомкнув щиты, стали стеной на их пути и с пяти-шести саженей, уже хорошо видя врагов, метали копья, разя наповал.
Посередине, едва десяток чудищ с дубьём наперевес приблизился настолько, что пришлось бросить луки в сторону и обнажить мечи, Яр с двумя мечами, как и днём бросился вперёд и один оттянул на себя все основные силы, рубя и коля направо и налево и метаясь безостановочно так, что Совы, Вороны и Журавли, получив передышку, стали в ряд и с копьями наперевес, ринулись вниз по опушке, угрожая другим двум ватагам асилков окружением.
И окружение случилось. Светь, определивший, что слева косматых более всего, пользуясь умелостью Соколов и Уток, оставил их, вскочил на коня и, прорвавшись к Лесу, принялся разить врагов как раз в тот миг, когда Кречеты и Лебеди, исчерпав стрелы, разом по призыву Дивослава воротились к кострам, схватили головни и швырнули в своих противников. На некоторых вспыхнула шерсть, при вспышке света все увидели всадника, вскидывающего цеп и опускающего било на головы асилков с бешеной скоростью бузы, и это, вместе с броском трёх срединных десятков, решило исход сечи: косматые побежали в Лес.
Пятеро ратников, из них две девушки, были легко ранены – все от ударов дубьём. Но исчезли сразу шесть лошадей, и назавтра предстояло перераспределять поклажу, которую те везли в прошедший день. Светь рвался разыскать коней, но Яромир не позволил ему отлучаться: в отличие от прочих дружинников, тут же принявшихся рассказывать, как их старший в одиночку одолел половину нападавших, Яр и в темени и горячке боя ясно увидел, что многое решилось из-за сноровки и зоркости Светислава. Асилки легко поддаются сумятице, потому-то и сами стараются её вызвать. И Светь поймал их на этой слабости, зайдя сзади да ещё успев раскроить головы восьмерым пагубщикам. Всего же их осталось лежать на лугу четыре десятка и три.
Раненым косматым позволили отползти к Лесу, убитых оттянули в сторону, чтобы не пугали лошадей, сильнее развели костры и для дозора поделились пополам. Большую часть стрел удалось собрать. Копья уцелели у всех..
- Теперь только ужас может их остановить,- говорил усталым, но твёрдым голосом Яр, располагаясь к ночлегу.- Сбылось то, о чём мы с тобою, Светь, говорили: они нападают, не помышляя о своих потерях. Такого остервенения я не ожидал перед походом. Или они измотают нас за три-четыре дня и ночи, или я заставлю их трепетать от огненного оружия Коляды.

114
- Да, пламени они страшатся. Кречеты знали это, потому что охраняли приграничье, вот и присмалили гадникам их рыжие шкуры.
- Кречеты очень удалые и ухватистые… Не давайте, племянник…кострам пригасать…- говорил Яр, засыпая.
- Добре хоть то, что они принесли нам много дров…- Светь подбросил в костёр и глянул на Восток.
Великий и бескрайний Лес уже пробуждался. И если до сих пор в нём соперничали две яростные и отважные силы, стремившиеся изничтожить одна другую, то, едва они угомонились, как заявили о себе подлинные его хозяева и владельцы – но не мощью оружия али мышц, не готовностью погибнуть за свои убеждения. Бессчетная уйма птиц-напевниц заполнила воздух трелями, свистом и щёлканьем, заполнила громко, густо, будто торопилась сообщить всей природе – горам, Лесу, рекам – мир живёт ради добра и красоты, а не ради злотворсва. И горе тем, кто не ведает этого великого закона, или, ведая, упорно отвергает его. Горе – ибо сама природа отвергнет такого…



115
Повесть 7. Новый бог

Изнурённые ночной битвой, дружинники спали тревожно и дольше обычного. Никто и не призывал их подыматься. Когда последняя ночная смена дозорных разошлась по окраинам луга, те, кого они заменили, поставили на ярко пылавший огонь котлы для каши. Яр же, подхватывавшийся едва ли не при каждом вскрике ночной птицы, утром задремал крепче и встряхнулся ото сна лишь тогда, когда с низины, от Леса, к горе пополз плотный сырой туман, а вместе с ним и новые опасения. Пробудившись, старший присел к костру Соколов и, узнав, что Светислав полпоры назад скрылся среди деревьев, чтобы разведать путь впереди, закутался в накидку и надолго погрузился в размышления.
Безотрадными они были в этот день десяток третьего цветеня. Казалось, все возможные препоны и напасти предусмотрел он, готовясь к походу, но, с юношеского возраста противостоя асилкам, не ожидал Яр, что так оплошает, потому что напор и остервенение хозяев Леса оказались невиданными, словно не Велес уже распоряжался этими зелёными просторами, а сам Чернобог. «Видно, они решили, что мы снова идём наказать их за губительства, как в прошлом году. Тогда они не могли собираться против нас более чем в трёх десятках, теперь же соединилось несколько родов. Ночью их было до ста, и лишь половина полегла под нашими стрелами и копьями. Ударить бы по их селениям, чтобы сами оборонялись и понимали свою уязвимость, да родичи строго наказали: обретая новую Землю, не захватывать чужую. Потому и бредём по предгорью да прикрываем спины скалами. Гостомысл очень разумен, если придумал такой путь. И ко времени Светь попал к гмурам в плен да сумел расположить к себе сурового Вербора. А может, вещун для того и послал моего племянника в Каменное взгорье, ибо ему известно было о дружбе Годослава с гмурами?..»
- Болеслава, Рудослав!- решился Яр наконец.- Мне нужны будут ваши колонтари! Натрите их до блеска! Гремислав! Заиграй самую добрую свою погудку, буди воинов! Всем умываться и застольничать! Ныне я поведу вас за великой победой, люди Севера!
…Воротившись к заутру, Светь застал ратное становище в больших приготовлениях. Все приводили в порядок оружие, снаряжали запасных лошадей, число которых так сильно убавила прошедшая ночь, а с десяток юношей и девушек занимались диковинным устройством, похожим на короткую повозку без колёс.
Яр велел главному дозорному хорошо поесть, а когда приметил, что тот опорожнил чашу и направился с туеском к ручью, чтобы развести мёда для сыты, сам подошёл к нему и попросил рассказать о том, что ожидает Дружину впереди.
-…Радости на твоём лице не вижу. Не угомонились наши лютые враги?

116
- Все сбежавшие лошади ими растерзаны и съедены. И это только разохотило косматых. В версте отсюда кусты сильно отступают от Пояса Рода и начинается открытый взгорок. За ним внизу каменная россыпь. В том месте, видно, частые обвалы с гор, и большой малинник весь в валунах. За ними две сотни асилков, все с дубьём. Да и камни, тебе известно, они бросают далеко. И это ещё не всё. Они пригнали туда десятка три медведей и разъезжают на них верхом, как мы на лошадях. Стрелами мы врагов не достанем. А сблизимся – забросают. К тому же кони пугаются медвежьего запаха.
- А камнепад с откоса сотворить возможно?
- Да, и я о том же смекал. Вверху, саженей в ста застрял в расщелине большой валун. Если вчетвером-впятером его столкнуть, вниз ринется целая каменная река. Но она сметёт не более трёх десятков космачей.
- Неважно. У меня иной замысел. Видишь, что собирают из медных частей и деревянных жердей?
- Это и есть то дивное оружие Сынов богов, о котором поют в стародавних повестях?
- Да, Швырь. А метать будем не камни, а горшки с кровью Вия.
- С земляным маслом? Вот чем ты нагрузил своего второго коня.
- Теперь слушай то, что сотворите вы, Соколы, которые уже взбирались на гору.
И Яр начал объяснять свой замысел.
… В середине полудня Дружина вышла к примыкающему к Поясу взгорку, за которыем укрепилась ватага косматых. Широкое открытое место обрадовало всех. Потому, когда ратники подъехали к маленькому становищу в конце подъёма, где Светь и его друзья разожгли с десяток костров, все посмеялись.
- Опять пирничать?!
- А где же кисель?! Самое время попить!..
- Таиться нет надобности,- не понял племянника и Яр, спешиваясь.- Но для чего огонь?
- А если бросятся наступать? Лучшего оружия, чем головни, нет.
- Есть и более сильное оружие. Нет, не Швырь. Разум человека. Гостомысл перед походом повторял мне не раз: не мысли одинаково, каждый миг жизни требует новой, свежей мысли. Ты же, Светь, действуй строго по моему кличу.
- Я помню.
- Теперь – в гору. Таитесь, как делаете это в Лесу. Времени хватает. Всё, друзья и подруги! Приготовляемся, как замыслили! Швырь пока прикрывайте холстиной! Дивослав, в засаду направляйтесь той низиною! Да возьмите у других ещё стрел по пять! Вступать в бой по моему знаку!
Отослав Соколов и Кречетов налево и направо, Яр занялся местом новой схватки, которая должна была положить конец губительным набегам лютых

117

обитателей Земли Велеса.
Ратники уводили к склону гор и стреножили лошадей, чтобы те снова в шуме кровопролития не ускакали в Лес, из которого их уже не воротить. Готовились горшки с чёрным земляным маслом. Им же пропитывались стрелы. Десяток Воронов нарочито шумно рубил мелкий осинник на виду у врагов: вроде бы для костров, но на деле – чтобы отвлечь их внимание от тех, которые, цепляясь за мелкий кустарник, уже карабкались вверх по склону.
Приносились жертвования Сварогу и Перуну. Десяток Уток рассеялся по вершине взгорка с луками наизготовку. Сам же Яр готовил к бою своё снаряженье, оружие и коня – на Живеня он крепил два чужих колонтаря, словно собирался защитить верного друга от стрел и копий.
Соколы взбирались быстро. Гряда в этом месте, словно тесто на столе, сползла на сторону и потому была невысока. Когда же Светь первым добрался до валуна, которому должно было учинить обвал на головы асилков, то увидел на краю вершины другой большой, обросший мхом камень. Он показал на него Болеславе, и та всё поняла без слов: верхний валун было куда легче столкнуть, и камнепад вышел бы большим. Она кивнула, и Соколы бесшумно заскользили выше. Хотя, если бы и свалился от них в становище асилков один-другой камень, те вряд ли что-то заподозрили, потому что наблюдали за непонятными приготовлениями людей, сами готовились к рати и никак не могли совладать с глупыми и лукавыми медведями, норовившими ускользнуть прочь.
Светислав в последний раз схватился за ветку дерябника, подтянулся и, отползя от края, встал в полный рост. Когда Болеслава и другие оказались рядом, они застали дозорного Дружины с изумлённым лицом и широко раскрытыми глазами.
- Поглядите, друзья,- развёл он руками.- Такого и во сне не привидится.
А дивиться было чему. На Запад и Восток от Пояса Рода раскинулись неохватные взглядом леса – беспределье зелёного цвета с синими жилками рек. Бескрайность лесов поражала и подавляла, словно некая неистощимая сила, которой бросать вызов нелепо, а разумнее присоединить к ней себя и стать частицей великого, всеобъемлющего, вечного. Здесь же, наверху, напирал в грудь сильный незнакомец-ветер, несущий с Юго-запада тёплый лёгкий воздух.
- Вот и оказался на вершине, о чём мечтал в Каменном взгорье,- прошептал Светь.
Стоявшая подле Болеслава переспросила, решив, что он обращается к ней.
- Туда, на Юго-восток, вдоль Пояса, уйдёт наш народ: Соколы, Лебеди, Вороны.. А туда,- Светь повернулся к западному склону,- уйдут наши братские племена Медведей. Лис, Волков и других. Великие просторы разметают народ, вышедший с Блаженных островов, и он забудет свою родственность. Кому-то выпадет жить на равнинах, кому-то – в предгорьях, а кому-то – на берегу моря. И тогда уклад жизни изменит племена, новые
118
события сотрут из памяти стародавнее, общее. Мы забудем свою Родину на Севере. Течение времени окажется помощником богов Холода: они вытеснили нас с Островов, а время вытеснит Острова из наших сердец.
- Нет,- возразила Болеслава.- Мало вечного на Земле. Даже Родина оказалась невечной, и мы идём на Юг. Но есть в жизни более крепкая основа, чем даже родная Земля. Это – вера в Светлых богов, вера, которую передавали наши предки из Коло Сварога в Коло Сварога, тысячи и десятки тысяч лет. Потому мы и помним прошлые переселения на Юг, прошлые возвращения на Север, Сынов богов, давших нам великие учения и мудрость, потому, что все поколения хранили общую веру, не отступали от неё ни на шаг, передавали в нерушимости следующим за ними, потому, что все поколения выторили один Путь в Ирийский сад, ибо землепашцы, вещуны, ратники идут одной дорогой: от праведной жизни на Земле к Небу, к своему правителю Сварогу, творцу Земли…А теперь подавай знак Яромиру. Гмуры не нападут на нас из-за того, что вторглись в их горы?
- Если они и приметили нас нынче, то, наверно, пожелают проведать о наших намерениях. А когда же увидят, как мы обрушаем камни на головы их же врагов, точно не укорят нас, что забрались сюда. Да и не горы здесь ещё, а так, прогиб в гряде, словно лошадь склонила голову к траве.
- Да, верно. К Югу склон на полверсты выше…
Светь подобрался к краю и, сложив ладони у рта, издал клёкот хищной птицы, покровителя его племени. Он увидел, как внизу сделал то же самое Яр, уже садившийся на своего Живня.
Другие три юноши-Сокола и Болеслава пристроились рядом со Светем. Шёпотом обсудили, как устроят обвал, попробовали главный для этого дела валун – он легко поддавался. Оставалось только ожидать, когда старший, выезжавший в этот миг на верхушку взгорка, подаст знак рукой, и потому все притихли и уставились на него.
Яромир остановился на виду у асилков, и шлем, щит, копьё, колонтарь на нём и коне засияли в лучах Солнца так, что больно было смотреть, а сам всадник растворился в ярком свете. Он громко крикнул, привлекая внимание косматых, и сверху хорошо было видно, как они затихли, перестали гонять туда-сюда медведей и высунули тёмно-рыжие головы из-за камней, которым должно было уберегать засаду от людских стрел. Но не такой бой намечал Яр: чтобы забрасывали его Дружину из укрытия камнями и ветками, а она же не могла применить своего оружия.
- Мы не сотворим вам зла, косматые!- закричал Яромир на их грубом языке.- Уйдите с нашего пути!.. Если не уйдёте и изготовитесь напасть, я сожгу вас огнём и обрушу на вас гору!.. Думайте, потому что у вас только два исхода: жизнь или смерть!
В него бросили что-то, не долетевшее за дальностью. Яр в ответ поднял над головой копьё, и на другом склоне заработала невидимая асилкам Швырь. Комья огня полетели прямо в тот самый малинник, где укрылись лесные

119
чудища. Горшки разбивались о валуны, разбрызгивали пламя, поджигали сухую траву и мох, перемежавшиеся с новой зеленью, а также густую шерсть самих асилков. Они заметались, уже не обращая внимания на рванувших в кусты медведей. А в воздух взвились ещё и десятки огненных стрел. Они мало нанесли урона врагам, но смотрелись столь ужасающе, что в становище косматых взвыли от испуга и жути.
Однако противник у людей был достойный. Два-три десятка старших асилков шлепками своих могучих лап угомоняли прочих, расталкивали в укрытия и, хотя горшки всё так же взвивались в воздух и опускались на их головы, засада не отступала в Лес. Тогда Яр вновь прокричал что-то и подал знак Соколам на горе. Болеслава велела толкать валун, и через миг он уже катился вниз, всё убыстряя ход и захватывая с собой другие, более мелкие. Расчёт Светя оказался точным: большой валун в середине склона получил такой удар от верхнего своего собрата, что тут же устремился, подпрыгивая, прямо на головы косматых. К низу камнепад расширился уже саженей до пяти-шести и грохочущей волной грозил покрыть весь малинник. От новой напасти уже все асилки подхватились и бросились в заросли. Но не тут-то было. В шуме и гаме Кречеты незаметно заняли рядом весь край Леса, укрылись в деревьях, и волна стрел хлестнула гибелью по убегавшим от волны каменной. Всё смешалось: камни, снесённые ими деревца и кусты, асилки, куски мха и пыль.
- Да-а,- заворожено протянул Светислав, глядя вниз.- Яр посеял сущий ужас, как и намеревался. Немногие уцелевшие от этого лиха передадут по всему Лесу, как боги обрушили на них молнии и скалы.
- Что и говорить: оружие Коляды!- согласился Хватислав, как и все Соколы-верхолазы потрясёёный увиденным.
Внизу, в становище Дружины, эти слова были повторены много раз и едва ли не каждым ратником – из тех, кто сам приготовлял у Швыри огонь Коляды, кто залёг с луком у вершины и, щурясь, взирал на блиставшего Яромира, со смехом – на бегущих врагов, и кто на себе ощутил мощь каменного удара по вековым деревьям, из которых иные, без ущерба людям даже переломились. Все семь десятков юных ратников видели победоносную и сокрушительную силу человеческого разума и повторяли и повторяли слова восхищения, ибо невозможно было сдержать радость от одоления двухсотенной ватаги асилков и избавления от собственной робости перед новыми нападениями, перед пугающей ослеплением ночью, перед вызывающим трепет Лесом. Повторяли, пока не пронеслась передаваемая от одного к другому иная речь, впервые сказанная Совой Огнеславой:
- Не боги это сотворили, а бог. Наш Яромир выглядел, как сам Перун. Асилки, верно, решили, что он из своих рук мечет огонь. Верно и то, что по древним повестям боги сначала были людьми.
Когда же собрались, построились и тронулись в путь, Гремислав тут же затянул новый напев, в котором и собрались воедино все впечатления

120
необычного утра. Но, вертаясь с разведки, Светислав услышал уже не сладкоголосого Гремя, а слаженное пение десятков юных ратников, прослушавших певуна-Журавля и пожелавших повторить повесть о решающей схватке с асилками:
. .. Темень Леса раздвигает сын Перуна Яр,
Семь десятков воинов идёт за ним на Юг.
Были птицами Равнины, каждый сам себе,
А теперь все заедино, яриев Дружина.
Боги Севера грядут над нами в Небесах,
Светлобоги посулили Родину на Юге.
Славный островной народ за нами хлынет в путь,
Мы ж ратною дорогою идём в Ирийский сад…
В громких, звучных, напевно растягиваемых словах, которые ударялись справа о мшистые скалы и легко разлетались по Лесу, последняя битва представала диковинной и небывалой: огонь Неба и Подземелья взметался по мановению руки Яромировой и сжигал бессчётные злобные ватаги Леса, горы сдвигались с мест, каменный дождь обрушивался но врагов…
Яр ехал в голове Дружины, и Светь, ожидая его, вдруг вспомнил сказанное Радиславой, что им с дядей нельзя глядеться на себя, потому что велик и беспределен мир, сотворённый Родом и человек в нём – не более как капелька росы. Может слиться с другими в могучую реку, способную одолеть любое препятствие; может, оставшись одна на зелёном листочке травы, иссохнуть бесследно.
- Вижу, в этот день Среча-удача с нами! Впереди – открытое место?! – оживлённо крикнул Яр.
- Вёрст на два десятка, не менее. Потому мой дозор без надобности.
Они помолчали, радуясь широкому ровному редколесью, где до вязовых зарослей от края Пояса было так далеко, что самые нахрапистые асилки не отважились бы залечь в засаду.
- Гремислав опять украшает жизнь разными красивыми словами, прибавляя и то, чего не бывало,- мягко отметил Светь.
- Думаю, во всех древних повестях, которые поются среди людей, заправдашняя жизнь приукрашена.
- А тебя не коробит уравнивание с богами?
- Я не бог и не стану им. Разве что в напевах. Но всем нашим дружинникам теперь легче двигаться вперёд. Ибо они уверились в моей силе сокрушения косматых. Средь них нет более такого, как ты, который способен ударить в спины нападающим врагам и вмиг положить десяток их бездыханными. Ты, племянник, рождён по воле Перуна воином, они же – мирными пахарями. Твои стрелы летят туда, куда вперяется твой взор, для них же оружие – чуждо. Ты внимаешь звукам леса и за полверсты чуешь приближение врагов, они – чуют запахи цветов и пчелиный гул. Так пусть же положатся на меня, и трепет перед неизвестностью уйдёт прочь из их душ.

121
- Вдвоём мы Дружину не заменим. Верно, на Юге нашему народу потребуется много воинов.
- Мы будем обучать их ратоборству. Но это требует времени. А пока моя Швырь хотя бы на несколько дней запугала злобников.
- Швырь – оружие доброе. Однако силу человеку придаёт только твёрдость его духа. Сила идёт изнутри. Вот ты, когда сиял на вершине взгорка в лучах Солнца, сам чувствовал себя богом, одолевающим сотни врагов в одиночку?
- Я не беззаботное дитя, Светь. Я глядел, скрытно ли подбираются от Леса Кречеты, пойдёт ли твой камнепад на ближних, самых крепких и лютых асилков. Но… - Яромир, наконец, сменил голос с сурового, резко отбивающегося от упрёков родича на более мягкий. – Но – твоя правда: надо быть кем-то одним. Или богом, или человеком. Одевая чужую одежду, стараешься подходить под неё и норовом. Я не хочу меняться. И раздваиваться не хочу. Напев Гремя прозвучит и растает в воздухе, а я останусь временным старшим дружины. Потому что меня выбирало не Вещенье племён, а только родичи.
Дядины ответы успокоили Светя, особенно последние, сказанные с печалью, слова. Он устыдился своих упрёков: ведь Яр действительно в этот день едва ли не в одиночку одолел их врагов. Его ум и опытность стали главным оружием в недавнем бою.
…Три дня продвигались на Юг без какого-либо беспокойства от обитателей Леса. Асилки словно растворились в зелёной бескрайности, которая теперь перестала казаться опасной и радовала взгляд белыми островками цветущих дерев и кустарников. Светь скрытно углублялся во владения Велеса на целую версту, но и там не встречал каких-либо следов присутствия косматых.
Дружина вторила птицам-напевницам древними повестями о несчастной и счастливой любви богов, их разлуках, соблазнениях и сватовствах. Юноши и девушки обменивались весенними венками, а может – незаметно для посторонних глаз – и метками Лады. Да и сама богиня любви со своей чудесной дочерью Лелей, казалось, незримо следовала за семью десятками радующихся жизни, пылких, отважных светлокудрых посланцев северного народа. И чуткий к душевному миру Гремислав то тешил всех трелями рожка или гуделки, то своим напевом снова и снова убеждал Лес в том, что Белые боги идут на Юг в поисках новой Родины впереди Дружины, что Матерь Сва оберегает ратников своими крылами от лиха, Перун, невидимо становясь рядом с Ярием, обращает вспять ватаги асилков, Стрибог, повелитель ветров, обращает им на головы камнепады, и лучедаритель Хорс слепит и выжигает их блещущие злобой глаза…
Юные воины легко переходили бурные, но неширокие горные речки, втрое-вчетверо в ряд миновали то приветливые бело-зелёные берёзовые, то пахучие кленовые, то кудрявые яблоневые пущи, после них поднимались на взгорки,

122
любовались необозримостью и раздольем пространств, буйством жизни и, выкрикивая приветствия ставшему мирным Лесу, внимали их полётам туда, на Восток – к дальним зарослям осокорей, лип, сосен, приречным ивнякам и ещё дальше, к самому краю Земли, к великому Морю…
Как-то ночью дозорные из Сов приметили в лунном свете нескольких гмуров на вершине невысокого кряжа, но горный народ никак не обеспокоил людей, соблюдая зарок Вербора.
Однако десяток седьмого цветеня, на деннице, Лебеди встревожили всех вестью об исчезновении Рыженя Вертислава. Десятник Лежеслав рассказал, что во вторую пору ночи Верть, сменяемый из дозора, убеждал его, что узрел в Лесу огонь костра, который вскоре угас и более не возгорался. В каждый свой дозор Рыжень то принимал за асилков шевелящиеся ветром-Ночником кусты, то ранний утренний туман в низинах с мерцающими светляками – за духов ночи, губителей спящих дружинников. Его живой и буйный норов во всякую пору дня и ночи беспокоил Лебедей какой-то новой выдумкой, и потому Леж только отмахнулся от своего шалого ратника: огонь может зажечь только человек. Или бог. Как видно, зря он упомянул богов. Верть, явно, пробрался меж дозорных и один по ночному Лесу направился взглянуть на греющихся у костра богов. Слишком часто об этом пел Гремислав, и в мысли, что рядом с ними следуют сами Светлые боги, также переселяясь на Юг, подальше от Холода, в этой мысли утвердился не только рыжий Лебедь.
Яромир был в глубоких раздумьях. «Иной раз неладица в уме или в сердце приносит больше несчастий, чем злотворство врагов»,- досадливо говорил он на совете десятников. Лебеди рвались на розыски своего нерадивца и просили только полдня. Но они плохо знали жизнь в Лесу, и потому Яр согласился с доводами своего племянника, который обещал в одиночку незамеченным для асилков и их помощников пройти по следам Рыженя и догнать Дружину. Лежеслав был недоволен.
- Верть – нашего племени, и мы в ответе за собрата.
- Вы более не Лебеди,- покачал головой Яр.- А я не Сокол. Теперь мы все собратья. Ведаю, на юге нам, Птицам, вновь надо будет жить совместно, как на Белом острове, ибо там разделение станет опасным. Светь разбирает следы, не слезая с коня, и он нагонит Вертя, если тот хотя бы на одну пору где-то задержался. Он не говорил о том, что добро бы воротиться обратно, на Равнину?
- Куда! – засмеялся Леж. – Всё наоборот: стремился вперёд и обижался, что днём дозорными идут только Соколы. Думаю, он подражал тебе, Светь. Видели бы вы, как он лелеял свою перевязь буяра! Заместо трёх перьев вставил семь, от разных птиц. Настоящие буяры были для него едва ли не боги. Вечерами у костра всегда вёл разговоры об их схватках с косматыми, о Лесном походе. При этом выдумывал не меньше Гремислава.
- Выходит, нашему собрату очень хотелось приключений и великих свершений,- поднялся, завершая разговор, Яр. – Храни его родовая птица.
123
Светь выехал не медля. Новоявленный буяр прополз, чтобы не быть замеченным своими соплеменниками, добрые полверсты, процарапал мечом бороздку, а в двух местах порвал одежду. И далее его следы – примятая трава – виднелись заметно.
Отъехав немного от становища, Светислав оказался в открытом березняке, где не надо было опасаться неожиданного нападения и потому решил, почему-то вспомнив Радиславу, обратиться к духам пущи, верно, добрым и весёлым, как и сами деревья здесь – нежные, белолицые, словно девушки-хороводницы в летний праздник. Он тихо заговорил с ними, но разные мысли мешали сосредоточению, а Рыжень так петлял среди берёз, будто за ним следом шёл волк, и Светя это сильно забавляло. «Тут и без духов легко понять, что мой друг далече не ушёл, а может, где-то здесь, рядом, до сих пор кружит, теми же духами водимый». Он приметил границу пущи и прямиком направился туда, уверенный, что легко отыщет на краю её следы и сбережёт время.
Нежные листики берёз касались лица юноши, и если в лесочке водились духи, то в эту пору они, лёгкие и забавистые, висели на молодых ветках, прогибая их к низу, перебегали по траве, шевеля её, порхали с дерева на дерево, взбирались к вершинам и, порадовавшись там яркому Солнышку, спускались вниз, кружили вокруг всадника, как бы говоря ему: «Что же ты? Полетай с нами немножко! Поиграй в горелки! И тебе водить, потому как ты новенький! А, вот оно что, тебе загрустилось о девице, к которой стремится твоё сердце? Но она далеко отсюда? Так мы передадим нашим братьям и сестрицам, они понесут весточку от тебя через весь Лес в далёкие и тёплые южные Земли. Мы расскажем чудесной Раде всё, что в душе у тебя, всё, что ты и сам себе не можешь высказать…»
Солнце поднялось до полудня, когда юноша наткнулся на остатки костра. Это так поразило его, что он, даже ничего ещё не помыслив, сорвал лук и вложил в него стрелу. Однако Здоровко принялся покойно пастись, птицы пели, никак не показывая на опасность, горы и Лес соседствовали так мирно, будто никогда и не было войны между их обитателями и будто не прошли здесь вчера оружные люди. «Кто?.. Кто мог здесь ночевать? – мучался, спрашивая себя, Светислав. – Не боги, точно, - он старательно осмотрелся вокруг. – Ибо костёр жёг один человек, не более… И собака! Большая и несуетливая. Прямо как мой Холень. Конь незнакомца бывал в Лесу и ранее: держался у огня, к кустам, где пасьба получше, не приближался. Человек – отважен: варил кашу, делился с псом, дремал довольно спокойно… И – разумен: большая лужайка, ручей… А что же наш Лебедь?.. Видно, он уже никого здесь не застал. Неизвестный на деннице направился к тропе, которую проторила Дружина, Верть же пнул остатки костра, потоптался на одном месте, но пошёл почему-то вниз, к Лесу. Неуверенно: шажки короткие… Вона!»
У края луга следы Вертислава смешивались с другими – асилков. И было

124

их пятеро-шестеро.
- Значит, схватили…- хрипло прошептал Светь и откашлялся. – Но они убивают сразу.
Он обежал, уже не пытаясь таиться, все ближние заросли, но от Вертя не осталось даже какой-то обронённой мелочи вроде клочка одежды или лебединого пера. «Тогда жив. И они не влекли, не тащили его по траве: сам шёл. Посреди. А косматые по сторонам и сзади».
Тут Светь замер: едва слышимый шум приближался к нему из глубины Леса. Какой-то маленький зверь спешил так, что замолкали птицы на его пути. Вот он мелькнул в двух десятках саженей. Волк, большой барсук?.. Светь ожидал, присев за дерево, чуть дыша. Прямо на него, вывалив язык и тяжело дыша, бежала собака. Ещё в двух шагах от неё юноша не верил своим глазам и, только коснувшись знакомой шерсти, удивлённо промолвил: «Холень?..»
Пёс засуетился у ног, лизнул в лицо, сбегал к коню, радостно сделав круг по лужайке, понюхал попутно знакомое кострище, воротился к хозяину и поскрёб его сапог лапой. Так он делал, когда просил следовать за собой.
«Как же так? – растерялся Светь. – Тот, кто с Холенем шёл по следам Дружины, утром отправился на Юг и должен настичь её, когда остановится на полуденный отдых. Но пёс выбежал с Востока, из глубины Леса, в который ушёл Вертислав с косматыми. Куда же зовёт меня Холень? И кто из нашего селения отправился в путь без ведома Совета? Потому что старшие или родичи не пустили бы одного человека в Лес на верную гибель. Пёс недоверчив к чужим. Лишь некоторые из берёжи могли увлечь его с собой. Да ещё наши дети».
Светь начал было перебирать в памяти своих друзей по охране приграничья да старших из буяров, кто мог бы бросить семью, ослушаться род и, не опасаясь хулы Яра и других за неразумие, устремиться вслед за разведчиками южных Земель, как вдруг со стороны гор послышалось лошадиное ржание, на которое немедленно ответил его Здоровко. «Теперь ясно. Этот отважный, но разухабистый ратник, едва отъехав, услышал шум пленения Вертя асилками, бросил коня и покрался следом. Холень же, верно, сбежал из селения, искал меня в Лесу, примкнул к ратнику, но почему-то бросил его…Тоже пленён? Или погиб?»
Более раздумывать юноша себе не позволил. Оставив Здоровка пастись – а вольного, бродившего коня асилки не сумеют поймать – он осторожно двинулся вслед за своим одичавшим псом. Лук держал наготове. Через каждые два-три десятка шагов таился и прислушивался.
Яромир, испытывая старших буяров в Лесу, всегда наставлял: «Там птицы подскажут вам, скрытно ли пробираетесь. Если умолкают – вас слышит весь Лес. Пройдя немного – проверяйте: хорошо, когда поют всё те же. И вы тоже внимайте Лесу без зрения. Среди деревьев вашими глазами становятся уши».

125
Притих и Холень, что было для него привычным. Однако своего нетерпения скрыть не мог: что-то сильно влекло его вперёд. Но здесь опасно было допускать суетливость, и Светь не поддавался немым уговорам пса. Тем более, что нижний Лес – лещина, бузина, волчец, мозжуха – грудился густо и ото всех сторон грозил опасностью.
Так прошли с версту. Начавшийся ивняк подсказывал приближение реки или озера. Собака вдруг изменилась: жалась к хозяину; как и он, часто останавливалась и прислушивалась, слегка порыкивая. Следы были прежними: спокойным шагом ступал Лебедь и, глубоко вдавливаясь в сырую Землю своими большущими лапами, сопровождали его косматые. «Дивно, - скользнуло в голове юноши. – Они позволили ему идти с оружием, с ненавистным им луком. Сами не отобрали, чтобы поломать и бросить, и его не принудили. Будто он их ведёт, пленив. Может, по его рыжим волосам признали за своего? Однако в первой стычке Яру пришлось его спасать от этих бурых и лохматых «собратьев».
Светь замер. Он не только почувствовал – а побудка берёжи крепко сидела в нём – что приблизился вплотную к селению асилков, любивших берега рек, но ещё и то, что за ним кто-то следит и не зломысленным взглядом. Сокол нырнул за дерево, прикрыл глаза: всё покойно. Только застрекотала сорока… Ещё раз… И вдруг кровь бросилась в лицо Светиславу от подобного молнии озарения: так стрекотал во всём их селении только один человек, обманывая даже сорок – по-птичьи, но с особенными призвуками. ЭтоМечислав, старший сын Яра. Именно он, долго просившийся у деда в буяры, но не отпущенный, потому что их семья дала уже двоих для охраны границы, именно он провожал отца и брата в поход с большой досадой и даже просился с Яром, убеждая, что владеет ратными умениями и знанием Леса куда лучше, чем Утки, Журавли или Вороны. Никто и не слушал подростка, когда самому Яромиру нелегко было убедить Будислава и жену в необходимости стать старшим Дружины.
Значит, он сбежал?.. Ясно, что без ведома старших, что его ищет всё селение Любомира, что беременная Венцеслава извелась, утратив не только мужа, но ещё и сына.
Снова стрёкот. Светь ответил трелью, которую Меч знал. Они двинулись навстречу друг другу. «Погоню назад… - досадовал ратник. – Когда Яр увидит сына, в одиночку пробравшегося там, где Дружина вела бой за боем, у него сердце остановится от ужаса… Да он хоть жив, плутяшка, а вот его мать…»
Видно, у Светиславова двоюродного брата были те же мысли. Ещё издали он дал знак, что надо молчать и осторожничать и, показав направление, пополз в гущу ивняка. Светь с Холенем – следом.
Третий раз в жизни Светю представилось увидеть жилища асилков. Их было два десятка – закреплённых на деревьях, грубых, с просвечивающимися стенами, но с плотно сложенной на односкатных крышах травой. Узкий

126
лужок, заселённый косматыми, тянулся вдоль реки, одной из тех, что ручьём сбегают с гор и, впитывая лесные родники, петляют десятки вёрст, покуда не вольются на Востоке в широкую Котугдань, впадающую в Море.
Рыжень сидел на пороге одного из жилищ и чистил меч. Шагах в пяти от него стоял десяток асилков-детей и – к изумлению Светя – боязливо глядел на человека. Из взрослых только пять-шесть женщин возились у реки, да ещё какой-то старый линялый медведь дремал на солнечном месте.
«Он жив и даже не в плену!» - Светислав за один миг испытал сразу несколько сильных чувств: радости, удивления, восхищения. Он, буяр, берёжа, одолевший асилков в десятках схваток, скрытно блуждавший в Лесу по многу дней и ночей, и не мечтал о том, чтобы стать их другом или подчинить себе. Эти хозяева Леса всегда были для Соколов и Кречетов сильнейшим противником, от которого можно было защититься только опытом, слаженностью и ратным умением.
Вертислав же спокойно сидел, водил своим маленьким точилом по лезвию и даже насвистывал. «Пленили, привели в селение и – пожалели?.. – терялся Светь в догадках. – Не может быть. После стольких кровавых схваток с людьми!.. Оставили на растерзание на какое-нибудь своё празднество?.. Тогда лишили бы оружия…» - Светь даже засомневался: а пожелает ли Лебедь воротиться к людям?
Меч, о котором он на какое-то время и позабыл, бросил сухой обломыш ветки. Холень тихо заскулил и подполз ближе к хозяину, словно за поручением. «Вот ты-то всё и сделаешь, если пришёл в Лес», - решил Светь, не тратя более времени на загадки. Он вытащил из-за головной перевязи одно из соколиных перьев и сунул псу в зубы. «Холень, дружок, отправляйся-ка к тому рыжему плутяшке. А я отвлеку косматых. Ползи туда. Туда», - шептал он, пока Холень не понял. Не без порыкиваний глядя на асилков, пёс пополз в становище врагов. Светь же тихо извлёк из тула лук, обломал веточку ивы и, старательно приметившись, пустил «стрелу» в старого медведя. Всё получилось с первого раза. Зверь получил хотя и несильный удар, но прямо под глаз, встрепенулся, недовольно засипел, и ничего не понявшая косматая малышня обернулась к нему. Медведь встал на четвереньки, подозрительно огляделся и перешёл на другое место. В тот же миг Вертислав с десяти саженей увидел полуволка с человеческой меткой в пасти, сам подскочил, как будто в него пустили стрелу, глянул на кусты, и, прихватив всё своё оружие, вознамерился идти к Лесу.
Но не тут-то было. Асилки-дети подняли крик, и из двух жилищ вылезли их взрослые. Всё последующее позабавило Светя ещё больше, чем удаль рыжего Лебедя на ратном смотре. Пара косматых стариков, почему-то не прикасаясь к Вертиславу, упорно загораживала ему путь и твердила что-то на своём грубом полузверином языке. Не зная слов, но понимая, что его принуждают или, скорее, просят остаться, Вертислав пытался ускользнуть и громко укорял своих охранителей. Верть даже оттолкнул одного из них,
нисколько не обидев того, и, сопровождаемый всё теми же настойчивыми
127
мольбами, почти бегом пустился к кустам. Асилки не отставали, но это уже было неважно.
Светь, подавив улыбку, насторожился, определяя время для нападения, но Верть оказался довольно разумным, хотя и шалым. Среди выкриков «Оставьте меня! Идите к своим! Я желаю прогуляться!» он вставил и нужное, обращённое к избавителям: «Я иду к тропе Дружины! Встретимся там!»
Даже приравнинные асилки не ведали человеческой речи, и потому под прикрытием шума от препирательств Светь и Меч, почти не таясь, возвратились к своим коням.
К лугу с кострищем старики совсем выдохлись, ибо Рыжень намеренно уморил их быстрым шагом, и Светь определил по крикам, что те вот-вот решатся силой удержать человека. Тогда он свистнул племяннику и рванулся вперёд. Асилки очень изумились, когда увидели наставленные на них луки с блестевшими медными наконечниками. Верть же, как будто этого ожидал, всё так же громко прикрикнул на них: «Мерар!»
- Бор у вуг! (Уйдите, не то убьём!) – тише, но твёрдо прибавил Светислав.
Нет, они не ушли. И внезапное появление двух оружных людей их не испугало. Светь не раз видел глаза асилков – всегда злобные, лютые, будто горящие чёрным огоньком. Но теперь во взгляде «своего» космача – поседевшего головой и холкой, сгорбленного, почти беззубого – он увидел совсем иное – досаду и сожаление.
- Для них расстаться с тобой – горе? – спросил он Вертя, не ослабляя жилу лука.
- Для них я – бог. Да и вы тоже. Мерар! Мерар! – повторил он, тыча пальцем то в Светя, то в Мечислава. – Назад, пёс! Не трогай их!.. Нам лучше самим уйти. Если вы с лошадьми, кличьте их.
…Дозорный Дружины ни о чём не расспрашивал дорогою. Неслись вскачь до тех пор, пока не уморились Здоровко и Белень. Но и тогда Светь в привычном молчании слушал Лес и рассчитывал, настигнул ли они своих на полуденном становище. Виновато молчал и Мечислав, который почему-то без опаскитотносился к густым кустам и высокой траве. «И как он добрался сюда?» - злился в себе Светь. Рыжень только покряхтывал на хребте Здоровки. Бессонная ночь и блуждания по Лесу обессилили его. Один только раз он пробурчал непонятное: «И чего так нестись?.. У нас здесь нет врагов…»
… Разъяснения Вертислава и Меча оказались такими невероятными, что изумили не только Дружину, но и даже Светислава, который своими глазами видел Рыженя в селении косматых в полной невредимости. Сначала Яр увёл сына подальше от всех, и о чём они говорились добрые полпоры, никто не ведал. Вернувшись же, старший отправил в родное селение голубя с привязанной к ноге записью, и было это не в черёд: пускать птицу-вестницу

128

следовало лишь в день два десятка цветеня.
Оказалось, что ночью Лебедь решил подкрасться к неведомому костру, который горел в версте от их становища и так внезапно погас, когда он обратился к своему десятнику. Вертислав уверился, что это не займёт много времени и потому не стал беспокоить даже новых дозорных, а с собой прихватил лишь лук да меч. С самого начала похода Лес манил его множеством неведомых тайн, а Соколы и Кречеты, постигнувшие частичку этих тайн, представлялись не ровней-одногодками, а подлинными мудрецами-вещунами. И особенно Сокол Светислав, часто скрывавшийся в этом причудливом лесном мире. Кого предполагал застать он у одинокого ночного огня? Северных богов, решивших вести на Юг своих людей, чтобы даровать им новую Родину и самим поселиться рядом на какой-нибудь горе? Или Гостомысла с Радей, о которых среди Лебедей не было ясности: то ли улетели они чудесно далеко вперёд, то ли вот-вот догонят Дружину, отстав из-за каких то вещуновых забот и приготовлений? Вертислав и сам себе не ответил бы: на что ему Лес. Как не мог он толком объяснить родичам своего племени, для чего ему идти с Дружиной, когда есть десятки других бессемейных юношей и девушек, которые и в наездничестве и в ратном деле опережают его и значительно.Только тем и взял, что сильно просился, да славился в роде добрым бросальником камней и ножей, а в Лесу такое могло пригодиться.
Он полз по траве, вздрагивал от непонятных звуков и от мысли о нареканиях от друзей и Яромира, но полз и даже ни разу не приподнялся, пока не почуял запах тлеющего костра и не разглядел в темноте сначала силуэт пасущейся лошади, а погодя и человека, который дремал, положив голову на колени. Такой осторожный до этого мига Вертислав поднялся во весь рост и радостно окликнул незнакомца. Тут же он ощутил удар и учуял терпкую ветку, которую дали ему понюхать асилки, и – беспамятство. Ни человека, ни его коня, только редкие деревья и непонятные жилища на них. Он сидел на пне, а вокруг неслись в хороводе десятки лохматых, украшенных цветами, ветками и речными растениями обитателей Леса. Меч всё так же висел на обязи, и он даже схватился за него, но тут ему поставили целое лукошко со снедью – сырым мясом, рыбой, какими-то кореньями, и Вертислав смекнул, что угрозы его жизни нет. Асилки забавлялись, подавая ему знаки почитания, едва ли не до утра, и он даже вздремнул на своём пне, опершись на старого безобидного медведя, который посапывал – видать, из-за глухоты – даже при шуме и резких выкриках.
С рассветом часть рода куда-то скрылась. Дети, женщины держались от Вертислава поодаль и только при его попытке приблизиться к ивняку, обрамлявшему селение, начинали кричать и преграждали путь, впрочем, не прикасаясь. Лебедь осмотрелся, заглянул в два-три строения, попытался сыграть с детьми и, томясь и сокрушаясь тем, что доставил беспокойство

129
Дружине, присел в ожидании того, что придёт Светислав и вызволит его. В том, что явится именно Светь, Рыжень не сомневался. Он даже громко напевал, чтобы его скорее обнаружили.
Вертислав только предположил то, что Меч знал точно: асилки из-за сокрушения их оружием Коляды уверились, что перед ними не люди Равнины, а сами бессмертные с северных островов, и гибель их, хозяев Леса, за две схватки в таком большом числе означает лишь гнев самого Велеса. «Боги с Алатыря идут на Юг», - понеслось по Лесу. Теперь косматые не нападали на Дружину, а следили, пытаясь угадать издали, который в ней Велес. Узнавали же только нового, неведомого бога, который говорил на их языке и наказал за неразумие небесным огнём.
Нет, Рыженя с мечом, без ярких шлема, щита, колонтаря, пешего и мокрого от росы они не приняли за Велеса. Но каким-то божком он, верно, для них стал, и потому маленькое селение решило уговорить его остаться и править ими.
Так решили в Дружине после повествований обоих плутяшек. Потому что слова Мечислава разъяснили всё происшедшее куда яснее. К тому же Верть, стыдясь, говорил неохотно, особенно когда кто-то, забавляясь, назвал его богом Леса и предложил ехать далее не на коне, а на медведе, как асилки.
Мечислав мечтал о походе, едва о нём начали говорить в селении Любомира. Он заговаривал с отцом, матерью, Будиславом, но все только качали головами, сочувствуя, как полагали, быстротечным детским чаяниям. Одна лишь Горислава вдумалась в желания подростка и долго убеждала, что скоро весь их народ начнёт переселение на Юг и такие, как он, станут наравне со взрослыми, прикрывать детей, стариков, животину и повозки от лесных захватников и губителей.
Ночью после выхода Дружины Венцеслава переполошила всё семейство: от многих переживаний у неё до срока произошли роды, а утром Меч, оставив запись и прося деда не осуждать его перед всем родом за отступление от Закона Праведи, а подождать, что с этого ослушания выйдет, тайно собрался и направился вслед за отцом и двоюродным братом. «Если боги дали матери нового сына, я могу покинуть семью», - решил он. Лук у него был, колонтарь взял старый Светиславов, а меч – опять же старый отцов, который давно тайно отточил и очистил от зелёного налёта. Тосковавшего по хозяину Холеня взял намеренно, надеясь на его чуткость к асилкам и помощь в охоте, ибо надеялся ею кормиться: запасной лошади со снедью, как дружинники, он взять не мог. Всегда вдумчиво прислушиваясь к толкам старших, особенно касательных Леса и Пояса Рода, Меч знал, что по горам можно ходить и даже ездить на коне, что у гмуров проложены там тропы и целые поля засеваются разным овощем и злаком. Так он и положил себе: днём движется вдоль Пояса по следам Дружины, к вечеру, выбрав удобное место, забирается в горы и втайне ночует там, куда асилки не отваживаются подниматься. Светь и Яр здорово подивились бы, узнав, что их юный родственник давно узнал из разговоров вскользь и разных недомолвок о знакомстве отца и брата с
130
правителем Вербором. Лишённый возможности обучаться ратному делу в становище буяров, Меч многому незаметно от других учился сам, разбирался в следах и звуках, лучше всех одногодок в селении скакал на лошади и – главное – впитывал в себя и уразумлял каждое слово об охране границ, владении оружием. Постигал нужное он и тогда, когда, как бы забавляясь, вызывал Светя на схватку мечами ли, кистенями, и когда, не имея хозяйственных забот, шёл к кому-либо из возвратившихся в селение на отдых берёжей или буяров и расспрашивал их о приграничье, об ухватках Перунова ратоборства. Меч был в дружбе с Болеславой, которая знала тайные ратные желания подростка и потому при случае передавала ему буярово учение не скупясь.
И вот он впервые въехал в Лес. Поначалу полдня опасливо держал в руках лук с вложенной стрелой, но обвыкся среди редких деревьев, радостно поющих птичек и в полном доверии к опытному Холеню, обегавшему далеко вокруг их путь и не встречавшего никакой напасти. Ночами, забравшись в горную расщелину, Меч почти не спал, настораживаясь от каждого незнакомого прежде звука. Холень дремал рядом, порыкивал, когда мелькала тень какого-то зверька, но шибко не тревожился.
Они быстро продвигались по следам Дружины, выезжая при первых лучах Солнца и не останавливаясь весь день. Меч почти не ел, почти не спал, но оставался в неутомимости. Следы схваток, особенно ночной, только прибавили ему сил: надо было поспешать и скорее присоединить своё оружие к общему. Мёртвые асилки здорово испугали Беленя, но не юношу; и, когда он въехал на глядень, с которого летели в косматых горшки с земляным маслом и увидел внизу с десяток врагов, вытаскивавших из-под камней своих раненых сородичей, он готов был вступить в схватку в одиночку.
Однако асилки, удивившие своей яростью и лютостью его отца, поразили юношу совсем иным. С криками «Мерар! Мерар!» они бросились в Лес, уступая ему дорогу. Обрадованный Холень даже бросился преследовать их, а Меч, подъехав к месту обвала, увидел лежавших поодаль раненых косматых воинов с раздавленными ногами и, спрыгнув с коня, подошёл к ним.
- Сетр доб (давай говорить), - предложил он одному, глядевшему устало и без злобы.
- Сетр, - согласился тот.
С трудом подбирая грубые лесные слова, Меч выяснил такое, после чего перестал таиться и ночевал, разжигая костёр в любом месте. Асилки приняли Дружину за богов Севера, уходивших на Юг, как в древние времена. Яромира же, выполнившего угрозу уничтожить их огнём и горным обвалом, они посчитали самим Сварогом, отцом их любимого бога Велеса. Без боязни двинувшийся на них Меч в ярко блестевшем колонтаре, был принят также за одного из бессмертных хозяев Севера, догонявшего своих собратьев.
В последнюю ночь, когда Меч не приметил горевших в низине костров тех,

131
за кем он следовал четыре дня, а зоркий Вертислав сумел увидеть среди негустых деревьев странный ночной огонь, одинокий юноша спокойно засыпал, готовя для отца слова оправдания: к полудню он рассчитывал нагнать дружинников на их отдыхе. Едва ли его сон был бы столь тихим и беззаботным, если бы он знал , что асилки, так неожиданно переменившиеся от лютости к поклонению, уже искали своего бога, решив убедить его остаться с ними в Лесу, а не уходить с остальными в тёплые Земли. Они ещё препирались в кустах, не слышимые даже Холенем, кто перед ними у костра, и только звериная боязнь огня останавливала их, когда Вертислав в своём самовольном дозоре возник будто из-под Земли и с криками бросился прямо на косматых. Нет, они не лишили его чувств: не посмели бы обидеть Мерара-бога. Рыжень наткнулся в темени грудью на тупой сук и упал прямо в заботливо подставленные мягкие лапы, сунувшие ему к носу дурманящей травы.
Разбуженные шумом Меч и Холень бросились по тропе вдоль горы, предполагая схватку людей и их врагов, но, постепенно постигая случившееся, тайно проследовали в Лес за ватагой косматых до самого их селения. Рыженя-Лебедя Мечислав узнал только утром, когда рассвело. Выжидая время для освобождения пленённого, он и не приметил, что Холень покинул его, а приближение Светислава не столько услышал, сколько ощутил обострившимися в Лесу чувствами. Далее уже рассказывал Светь, подтверждая дивную весть о том, что асилки более не нападут на них. Так завершилось это новое, бескровное, происшествие.
… Ночью, после застольничанья, когда сменился первый дозор, Светь подошёл к костру старшего.
- Вот, всё семейство в сборе,- усмехнулся Яромир.
Уловив у дяди доброе расположение духа, юноша решился заступиться за двоюродного брата.
- Да ведь сын в отца пошёл. Такой же самовольный, такой же отважный, да и разумом не подросток, а мужчина.
- Я, племянник, Закона не переступал.
- От чего же отступил твой сын? «Чтить род, старших»? Но род не может неволить человека в выборе пути к Ирию. И любому человеку дано самому решать: ратником ли, землепашцем ли, вещуном ли идти к Светлым богам. Разве Меч перешёл на сторону чёрных братьев Дыя и Вия?
- Куда там! – вновь усмехнулся Яр. – Если лесные злобники нас уже почитают за богов и вольно пропускают одинокого человека сквозь Лес…
- Соколы просили узнать, можем ли мы поздравить тебя с родившимся сыном?
- Почему нельзя? Тот сын не виноват в поступках этого, - Яр кивнул на молчавшего Мечислава. – Да… я сам более всех отступил от Закона Прави: никогда муж не покидает жену перед родами. Увижу ли сынка…
- Теперь-то легче через Лес идти…

132
- Асилки не единственные наши враги. Ты ведаешь из повестей о больших и лютых зверях, ушедших на Юг сутки-двое Сварога назад. Ещё пару Лун похода, и мы наткнёмся на них. А какие племена людей заселяют те Земли? Почитают ли они Белых богов?..
- Мы тоже многому учимся в пути, - не согласился Светь. – Известно тебе, почему Рыжень уполз прошлой ночью от становища?
- Говори.
- Я застольничал с Лебедями и со всеми слушал нашего путляшку. Говорит, хотел одолеть в себе боязнь ночи. Если всякий, как буяры, в тёмное время сходит в Лес, то чёрные боги и духи станут нам неопасны.
- Я думал об этом. О ночном обучении наших ратников из неприграничных племён. Но, сам знаешь, за день пути все сильно утомляются…
- А нас, буяров, ты никогда не жалел. Говорил, жалость обессиливает.
- У нас там была опора: Равнина, селения с тысячами мужей. Здесь мы одни. Но я согласен. И бузе хочу обучать всех. Поможешь?
- С радостью. А то такие, как Вертислав, считают, что мы, Соколы и Кречеты, выносим на себе все трудности и опасности похода, а они нам обуза. Они здорово ратятся, но желают научиться всему, что известно нам, берёже.
- Думаю, главному они уже научились. И без меня. Быть вместе в схватках, становиться плечом к плечу. В этом наша сила. Хотя они правы: сражаться строем не умеют.
- А Рыжень и в другом преуспел, не только в дружбе с асилками, о чём мы с тобой и не мечтали. Он делает наметки нашего пути на нитях. Вот глядите (Яр и Меч подвинулись ближе): клубок. Разматываю – семь кусков, семь дней похода. Эти большие узлы – ночные остановки. Каждый отрезок длиною в пядь – день пути. Вот такое плетение – густые заросли, это – речушки. Видишь, на третьем дне пути узелок? Это тот самый горный ручей, в который Верослава сбросил его конь. Помнишь?
- А этот странный узелок на вчерашнем дне – селение косматых, обожествивших Вертя?
- Возможно… Да, таких больше нет.
- Ведь все знают, что я делаю наметки пути, как велели родичи. Для чего же ещё одни?
- А для чего у нас вторые лошади?.. В запас.
- Запас – доброе дело…- не то похвалил, не то пошутил Яр. – Человеку, которого приняли за самого Велеса, нужны свои наметки. Может, ещё вернётся туда. Что, Меч, Вертислава не пытались женить косматые?
- Нет. Только скакали полночи вокруг пня, на котором он сидел.
- Яр, - снова заговорил Светислав, - а ты ведь не наказал Вертя, как грозил тогда, после первой схватки, когда он бросился в ущелье?
- Он не подвёл друзей в этот раз, хотя ты и потратил время на розыски. И

133
вас, буяров и берёжу, я тоже никогда не осуждал, если начинали поступать по своему разуму. Ведь и ты мог не попадать в плен к гмурам?
Светь почувствовал, как кровь ударила ему в лицо: прежде Яр не говорил так откровенно об этом.
- Ты мог выполнить поручение Гостомысла и покинуть Взгорье при свете. Но ты давно уже живёшь своим разумом и потому стал знакомцем самого Вербора. Что очень удобно для нас теперь. Я верю, что твой горморунов меч выручит нас, если гмуры Юга вздумают напасть на Дружину. Они работу своих кузнецов знают хорошо… Понимаешь, племянник, я обучаю юных до тех пор, пока в них не просыпается собственный разум. Воля богов привела тебя в Подземелье. Воля богов толкнула Вертислава в ночной Лес к асилкам. Я могу немного попрепираться с родичами, ибо ратного дела они не ведают. Но я не препираюсь с богами… Разве что с чёрными… А такие, как Рыжень, начудят много, потому что ничего не сторонятся и неукротимы в своей пытливости, но, взрослея, становятся мудрецами и старшими. Теперь же из-за этих плутяшек Вертя и Меча мы можем не опасаться нападений асилков… И даже напевать, не таясь чёрных духов…
И впрямь, от костра Сов давно уже разносился по становищу негромкий напев. Две девушки нежно и ладно сказывали повесть о том, как в стародавние времена Велес учил род людей землепашеству, жертвованиям, письму и первым Законам, как повздорили люди с богом и были две битвы, в которых одолевали то лесные обитатели, то люди, и как, наконец, наступили меж ними мир и согласие.
… Покорились люди Велесу с радостью,
Принесли ему подаренья разные:
Калачи, плоды, меды, рукоделия.
Обнимал-облапал Велес-медведь мужей
Да давал зарок жить в мире, без лихости…
- Может, они, боги, вправду, идут с нами? – спросил Светь больше себя, чем дядю и брата.
- …Видимо… - не сразу ответил Яр. – Наши родичи мудры: говорили, чтоб мы двигались по Лесу с уваженьем, не губили никого, даже асилков, напрасно. Пока следуем Закону добра, у нас есть опора – Праведь… Пусть снаружи нас ломают трудности, лишь бы внутри не сломаться…
Яромир глубоко вздохнул и словно оставил в себе какие-то недоговорённые слова. «О новых, небывалых испытаниях думает, - решил Светь.- Сколько их ещё впереди, когда только пол-Луны прошло, а неведомого узнали, сколь на Равнине и в год не случалось. И неважно, какого ты племени: ратник ли Сокол, землепашец Журавль… Потому что не оружие будет побеждать, но – дух. Дух и следование путём Праведи. И нет ничего более прочного и незыблемого в мире, чем свет Солнца над головой, твердь Матери Земли под ногами и сила веры в груди.

134
Повесть 8. Невиданные звери

Окончился месяц цветень первого года Лады, а за ним и буйный травень. Порой ратникам северных племён приходилось двигаться в сплошном белом цвете яблонь, слив, вишен, которых встречалось в этих местах куда больше, чем на их Равнине. Юноши и девушки радовались белому под копытами лошадей, белому над головой, сладкой пахучести, тёплому веянию незнакомых южных ветерков, и потому часто оглашались обитаемые лишь зверьём окрестности людским смехом, шутками да напевами – то строгими Гремиславовыми о стародавнем, то немудрящими полевыми да луговыми, которые выдумывались теми, кто ходил на Равнине по ягоду, по грибы, выпалывал сорную траву в овощниках…
Три Луны прошло с начала пути, и по счёту Яромира они отошли от родных мест на две тысячи вёрст. Едва ли не всякий день дружинники примечали неведомое растенье, зверя, которым без стариков и название не могли подобрать или вспомнить. А ведь всё это водилось в прежние времена на северных островах и было знакомо предкам ещё два-три дня Сварога назад. Иные из ратников, готовясь к походу, внимали всякому предположенью сородичей о том, что могло встретиться на Юге, и теперь их, хотя и малое, знание приходилось кстати. Так, приметив диковинных хвостатых асилков на ветках ольх и буков, дозорные из Уток встревожили всю Дружину и сами изготовились к схватке. «Асилки! Асилки впереди!» - пронеслась по рядам безрадостная весть, как вдруг десятница Сов Огнеслава обратилась к Гремю, прося вспомнить вчерашнюю повесть, петую у костра, в которой упоминались какие-то зверушки игрунки. Так смекнули, что эти хвостатые и косматые, со злобными мордами дыевых слуг вовсе не асилки, хотя и бросаются сверху, с деревьев, ветками и сухими сучьями и оглушительно кричат. А смекнув, убрали стрелы в тулы и только пугали занудных игрунков взмахами копий да стуками в щиты. Ночью, однако, новые знакомцы пошли с нападением подобно косматым, только не против людей, а на котомки и мешки со снедью, и дозорным, всегда таившимся, пришлось шумом и огнём отпугивать разорителей.
Сплошные кряжи гор, многоступенчатые и поросшие кустарником, сменились высокими, острыми гребнями и пиками вперемежку с небольшими травянистыми долинами. Здесь, среди ковылей, горицвета и множества ярких цветов, бродили дикие коровы, похожие на оленей светло-бурые тупоносы, а на них охотились мощные, опасные гривастени и большие пятнистые кошки, которых решили называть скрытенями, ибо их умение прятаться в ветвях или траве удивило даже самых сноровистых из Соколов и Кречетов.
Теперь всякий день ожидали встречи с самими бурогорами – зверями косматыми, как асилки, высокими, как три коровы, если их поставить одна

135
на другую, с рукой, растущей прямо из головы. Разговаривали со слов стариков, что лапы бурогоров высотой и толщиной – как столбы в Святилищах, бегают чудные звери прытче лошади, а у самцов на целую сажень торчат изо рта закрученные клыки, которыми они легко могут разметать всю Дружину.
Мягкая и тёплая погода, частые дожди способствовали бурной жизни трав и деревьев, и даже у гор приходилось ехать так, что любой всадник видел лишь ближних. Никто не нападал на них весь месяц травень, однако густые заросли сильно беспокоили Яра. Он не переставал осторожничать ни на миг и даже ночами едва спал, обучая дозорных всему ратному умению, которым владел сам. Часто Светь, всегда обходивший пошире вокруг места ночного становища, воротившись к огням, заставал своего дядю и тех, кто бдил и охранял покой спящих друзей, за разными учениями и, не удержавшись, сам вступал в схватки Перунова ратоборства или показывал то, к чему особенно стремились ратники неприграничных племён, - бузу. Светислав легко входил в это состояние и один раз так хватил мечом по приготовленному для костра дереву, что погнул немного своё дареное гмурами оружие и рассёк надвое ствол едва ли не в ногу толщиной.
Учились все с радостью, хотя иных покоробило отступление от обычая не начинать новых дел после захода Солнца. Яромир же повторял и повторял всякому дозору одно и то же: «Важнее всего в бою не оружие, руки да ноги, а голова, уменье мыслить необычно, неожидаемо, непредгаданно. Не идите прямо, когда от вас этого ожидают, кружите, бейте сбоку, сзади, и идите прямо, когда вас ожидают сзади. Схватка должна идти по-вашему. Не соперничайте в силе и проворстве даже со слабым врагом: бейти силой только по слабому месту, ищите его и не тратьте себя на пустое противоборство. Бейте часто и отовсюду. Бейте, не размышляя, потому что рука в бою сама думает лучше головы. Бейте без злости, но в усердии и уверенности. В любой стычке с любым противником есть путь к одолению его. Найдите этот путь. Обратите чужую силу в слабость. И ежели схватки не избежать, то бейте первым, ибо в бою один хозяин: либо ты, либо твой враг».
Так учил Яромир своих дружинников, и известно было лишь Светю и немногим из Соколов, что эти слова – плоды ратного опыта за многие годы, что иные из этих слов писаны в памяти кровью погибших на границе ратников, которые шли в первые годы берёжи охранять Равнину безо всяких ратных умений.
Не только невиданные звери и растенья удивляли людей в этих Землях. И Небо, и положенье на нём ясочек было не то, что на Севере. В один из вечеров, через полпоры после застольничанья, когда помыли в студёном горном ручейке чаши и котлы, послушали напев Гремислава о былом, когда Яр всем, кого не клонило ко сну, объяснял особую, парную, схватку, ночное Небо вдруг осветилось летящим на Юго-восток огненным сгустком, чертившим белую полосу, который быстро скрылся из виду у самой

136
Земли. Все поднялись от костров и завороженно смотрели вверх, пока чудо не прекратилось. «Не к беде ли?» - предположил кто-то. «Ежели Светлые боги так далеко завели нас и ни один не погиб, то это – знак их доброго расположения! – громко промолвил Яромир. – Туда мы и идём, туда они и указуют нам». Все согласились, ведь небесный огонь не упал на них и, может быть, наоборот, обрушился на головы недалёких уже южных врагов. «Принесём же утром щедрые жертвования богам!» - решили все и спали всю ночь в полном спокойствии, посчитав себя угодными богам.
А они были угодными, потому как изо всех сил старались не отступать от обычаев своего народа. Два раза в Луну останавливались на весь день у какой-нибудь речушки, мылись, чистили и мыли лошадей, давали им отдых, перебирали в мешках утварь, стирали одежду, начищали оружие, а пополудни у сооружённого из камней подобия Алатыря с поставленными к нему маленькими деревянными богами и птицами-охранителями сжигали для них жертвенное: мёд, зерно, грибы, травы. Квас и калачи давно кончились. Пекли преснухи, охотились, рыбачили, собирали съедобную зелень, и прежнее разнообразие в похлёбках и кашах сохранялось. Вокруг же всё цвело и росло так пышно, что в летней и осенней щедрости южных Земель на плод и овощ никто не сомневался.
Празднования и приношения богам остались единственной связью с Родиной, потому что вестийные голуби давно были отосланы на Север да и вряд ли могли бы достичь селений Равнины из такого далека. В конце цветеня, на Радуницу, День навий, всякий из воинов возжёг живой огонь и прошептал имена всех умерших предков, какие помнил: кто на семь, кто на восемь и даже до десятка двух поколений. На высоком месте поставили снедь для душ умерших, разбросали зерно птицам, через которых обратились к богам Ирия и предкам, прося помощи в опасном пути… В селениях в такой день оставляли навиям протопленную баню, полотенца, мыло. Здесь же, когда самим приходилось мыться в реках, у речки же и повесили на ночь полотенца для предков. В подвечер вся Дружина уселась за общую братчину, а едва Солнце-Хорс скрылся за Поясом Рода, устроили сколько можно было шум и трезвон, громко выкрикивая особенные заклинания: отпугивали тёмных духов, получавших в эту ночь вместе с душами умерших большую силу, вплоть до телесного явления перед живыми.
Были и другие, маленькие празднования разных богов, но самое большое летом – День Купалы и Костромы – рассчитывали встречать уже в Землях без Леса. Смущало только, что ночи здесь всё так же чередовались с днями, хотя и были втрое короче. На Севере с пятого светеня – потому этот месяц и назывался светенем – ночь исчезала на две Луны и наступал Долгий день. Так на Равнине. А на Блаженных островах, по рассказам стариков, по три-пять месяцев не сходило Солнце с Небес, загоняя все тёмные силы в норы и густые пущи. Это было время Света, созревания плодов и злаков, малого труда, время хороводное и напевное. В нескончаемом праздновании

137
жили островные люди многие дни и месяцы, и всё чаще пел о том Гремислав, всё больше, озираясь вокруг, мечтали о возвращении тех времён ратники, ожидая от Юга изобилия, тепла и беззаботности.
Седьмого светеня с утра прояснело. Вчерашний дождь, заставивший вечером натягивать навесы для стряпанья и сна, быстро умчался на Северо-восток, будто его туда позвали за какой-то надобностью. Дружинники приободрились. И хотя копыта лошадей на склонах ползли по размякшей Земле, ветки деревьев и кустов, не щадя, обливали прохладной водой, всё же Солнце поднималось полным хозяином и обещало добрый день. Спустя две поры дозорные – Вороны – поднялись на вершину длинного, пологого перевалаоткуда на три десятка вёрст открывалось доступное взору пространство: зелень, изгибы рек, редколесное предгорье и щетинистый хребет Пояса Рода. Приметив заминку, Яромир поторопил коня и вскоре остановился рядом с дозором. И в самом деле, любоваться было чем: бескрайние дебри, голубевшие у небостыка, завораживали взор. Земля словно открылась людям во всей своей красоте и силе, требуя почтения и любви.
- Сколько места-то…- пробормотал Тореслав. – Верно, никогда так не будет, что люди станут жить бок о бок. И каких там племён только нет: на Юге, на Востоке и на Западе, куда идут наши братья Лисы, Медведи, Волки…
- Кто живёт на Юге, скоро узнаем! – возразила Граеслава и, угадав положение отрогов и рощ, съехала чуть ниже, приставила ко рту руки и громко, протяжно прокричала: «Ярило ведёт!» Звук её голоса, будто живое существо, метнулся в горы, пробежал по склонам, где-то, ударившись о скалы, заглох, приглушённо и мягко скользнул по верхушкам деревьев и пропал в листве, притаился, ожидая, что следом набегут другие отголоски и можно будет дружной ватагой пугать птиц и зверей. И точно: некоторые из Воронов тоже пожелали прокричать что-нибудь значительное, а Яромир не возражал, улыбаясь на забавы юных.
- Погляди туда, - ткнул он пальцем, указывая Светиславу, бывшему с Воронами, на чистый склон, выглаженный камнепадами.
От криков две-три стайки птиц повзлетали со своих мест и перенеслись подальше; испуганный олень, невидимый до тех пор, выскочил откуда-то из-за деревьев и понёсся по вершине невысокого отрога да так ладно и важно, закинув голову с рогами, что дозорные перестали кричать и смотрели ему вслед. А на склоне, который разглядывали Яр с племянником, от всякого крика скатывались к большому валуну камни, и их накопилось столько, что тот приподнялся уже и сам, готовый ринуться и увлечь камнепад прямо на луг внизу и далее, в кусты дерябника.
- Может, обрушим? – предложил Светислав. – Не то покатится лошадям под ноги…
- Пройдём краем Леса. Горы сами знают, когда им сбрасывать лишнее.
Светь по-своему понял слова дяди: новое имя Ярило, данное ему в повестях
138
о походе, какие складывал Гремислав, делало старшего Дружины мудрее и весомее и в его собственных глазах. Даже с племянникем и Мечем он разговаривался теперь глубокомысленно, избегая простых слов. К тому же после одоления асилков огнём Коляды ничего недоброго не происходило уже четвёртую Луну, только частые, надоедливые дожди.
Вороны и Сокол ушли вперёд, а Яромир стоял на высоком месте и озирал окрестности, пока не поднялись к нему остальные, и вместе со всеми он начал осторожно спускаться по размякшему от воды дёрну. Большинство спрыгнуло с коней, придерживая их за гривы и упираясь в Землю остриями копий, чтобы не упасть самим.
Спуск растянулся на полпоры, и Дружина сгрудилась внизу на крохотной лужайке, ожидая замыкающих. Всё было спокойно, только угрюмо нависала здесь голая скала, да восточный ветерок как-то пугливо выбрался из Леса и тихо играл волосами ратников: шлемы и колонтари все давно убрали в котомки, которые почти опростались уже от снеди. Яр, стоя у самого края спуска, подавал советы и помогал последним, потому что множество ног и копыт сделало низину склона скользкой и опасной. Потому, когда впереди, от невидимой с этого места части луга, послышался громкий и злобный рык, заставивший дрогнуть и людей, и лошадей, он к началу нападения не успел. Мигом догадавшись, Яр вскинулся на Живня и ударил в бока, на ходу вынимая привязанное на двух узлах копьё. Зверь, резво выбежавший из-за скалы, заставил оторопеть самых отважных. По виду ящерица, но с головой, которая поднималась над Землёй на целую сажень из-за длинной чешуйчатой шеи, с телом в полторы сажени и мощным хвостом, изгибавшимся вправо-влево, с большой раззявленной пастью ярко-красного цвета чудище казалось опаснее десятка асилков. Ящер бросился на крайних дружинников, перепугал лошадей, и, повалив одного из всадников, начал рвать его вместе с конём. Два десятка стрел вмиг ударили по зверю, но отскочили, точно от камня, только возбудив в нём ещё большую исступленность.Он бросился на подскочившего Яра, и тот ударился оземь от резко поднявшегося на дыбы коня. Живень шарахнулся туда, откуда явился ящер, и тот рванулся было вдогонку. Новые стрелы и копья заставили его воротиться, но это короткое время дружинники использовали для обороны и утихомиривания лошадей: животину оттеснили обратно к склону, сами же укрылись за валунами или редкими деревьями. Но зверь был неуязвим для их оружия, и потому никто не знал, что делать дальше. В тот миг, когда Яр встал на ноги и изготовился с копьём наперевес к схватке, а ящер, грозя рычанием, оглушающим из-за узости места, медленно подступал и готовил новое нападение, Лебедь Вертислав выскочил на луг на своей каурой кобыле и, прикрывая ей глаза накидкой, чтобы не видела чудища, бросился прямо к ящеру. Изловчившись, он спрыгнул ему на шею. Дружина охнула, а Рыжень, доказывая расчёт, а не прежнюю свою безрассудную удаль, одной рукой уцепился за складки на шее чудища, а другой выхватил нож и принялся тыкать тело врага, ища

139
уязвимого места. Ящер ожесточённо мотал шеей, тщетно пытаясь достать Вертя, рычал, подавался вправо-влево, лупил себя хвостом, но Рыжень оставался невредимым на его лопатках, то пригибался, то подпрыгивал и упорно разил ножом. Удары однако не пробивали толстую шкуру ящера.
Яромир первым оправился от неожиданного ответного нападения человека на чудище и, крикнув несколько раз дружинникам и ткнув пальцем на накренившийся сверху валун, бросился выручать Вертислава.
Они сошлись на самой середине луга: человек и зверь. Оба сильные и исполненные ярости, оба готовые убить или погибнуть. Но один из них защищался и, сходясь, шептал привычное «Я не хочу убивать… но не уступлю…», другой же вовсе не имел мыслей и, подчинённый злобе и лютости, желал противнику смерти – и не потому, что был голоден и мог жить только чужой плотью.
Яр сосредоточился на голове ящера, стараясь копьём проткнуть его в глаз или нанести увечье в раскрытой красной пасти. Он выбрасывал копьё вперёд и отдёргивал оружие, когда зверь пытался поймать зубами древко. Вертю велено было спрыгнуть на Землю, и тот, смекнув, видно, замысел старшего, кувырками скатился по длинному хвосту, получив при этом несильный случайный удар пониже спины. Вся его схватка с чудищем гляделась бы весьма забавно, если бы не великая угроза, повисшая надо всею Дружиной.
Яромир отступал, всё так же понуждая ящера заниматься только копьём и даже ткнув его два раза меж клыков, отчего на траву вместе с пеной злобы капала звериная кровь. И вот они поровнялись с валуном, тем самым, что привлёк внимание дядя и племянника ещё на верху перевала. Большой камень закачался от шума боя и тяжёлой поступи чудища.
- Кричите! – воскликнул Яромир.
- Ого-го!! – раз и два, и три, стараясь попадать в лад, гаркнула Дружина.
Иные, приободрившись и отбросив первую боязнь, выбрались с копьями из укрытий, готовясь помочь своему старшему, когда велит. Но духи гор, видно, не были в дружбе с этим зверем и легко отдали свою силу людям. Валун качнулся, и Яр едва успел метнуться назад. Камнепад шириной в три сажени ринулся вниз и вмиг скрыл в пыли и ящера, и луг, и кусты, обрамлявшие его. Шум каменного обвала и рёв раздавленного чудища слились воедино и оглушили всех, лошади вновь заметались, и две-три из них от ужаса бросились было карабкаться туда, откуда только что спустились, скользя и сползая назад.
- С копьями ко мне! Разить в голову издали! – не столько криком, сколь знаками повелел Яр, и сам, едва скатился последний большой камень, с треском прокладывая себе путь в дерябнике, бросился к врагу, который, как оказалось, наполовину был придавлен валунами, но оставался жив, хотя и обездвижен. Яромир наметил было удар в пасть, но, пораздумав немного, склонился, взял копьё двумя руками, размахнулся и вогнал его на треть

140
древка в грудь ящера. Последний вой – ярости и боли – ударил по склону гибельной скалы и унёсся в Лес, заставляя дрожать от ужаса его обитателей. Ящер опал на колени и, храпя, повалился на бок. Ярово копьё сломалось. Но тот удар был последним, и схватка окончилась. Человек одолел стократ сильнейшего зверя.
В молчании подступили к своему старшему дружинники, удивляясь поверженному чудищу, и теперь ещё своим размером внушавшему трепет. Не прерывая поздравлениями размышлений старшего, во второй раз победившего обшего врага своими разумом и отвагой, стояли ратники, не веря ещё до конца, что опасность миновала.
А с другой стороны луга уже скакал, возвращённый шумом, дозорный десяток Воронов. Они приостановились было у своего растерзанного собрата, но тот ушёл в Ирий, не увидев гибели убийцы, и тогда, подъехав к куче камней, спрыгнули и стали перебираться к остальным. У Светя в руках горела заложенная в лук стрела. Он и сказал первые слова.
- Коней утихомирьте! Те гнедые…четверо…вот-вот переломают ноги и шеи! Взбеленились!.. Что же вы, братья?!. А стрелы с кровью Вия?! Всякий зверь боится огня!
- Ты, Светь, не видел его в нападении! – ответил за всех на упрёк Вертислав, также перебравшийся через завал.
- Мы видели ящера живым! Вон с того места! Скакали во весь дух, едва донёсся неведомый рык, да не поспели!
- Видели, видели! – подтвердил Тореслав. – И как же он пропустил нас?.. А Светь ещё говорит: не заглянуть ли нам в эту пещеру? А мы ему: «Да сколько их здесь, в горах! Не годится людям смотреть внутрь Матери Сырой Земли! Так и проехали мимо… Пещера-то – ниже сажени, а погляньте, какая зверина поселилась внутри…
- Всё! Трогаемся в путь! – пришёл в себя Яромир. – Мурослава не станем хоронить здесь, ибо от этого – он брезгливо пнул лапу ящера – пойдёт такое зловоние…Заверните нашего друга в холст и приторочьте к коню. Ирий с почтением примет нашего ратника.
- Яр, погоди! – воскликнула вдруг Сова Огнеслава.
Она вынула нож и, хотя и с трудом, отсекла от ящера коготь – жёсткий, заскорузлый, в целый вершок длиною.
- Повесь на пояс, как знак победы.
Яромир кивнул и принял подарок.
- Тогда, Огня, отсеки ещё один – Для Мурослава. Если бы не задержался зверь на этом юноше, погибших было бы куда больше.
- И для Вертя! Для Вертя тоже! – заговорили сразу многие.
- Конечно! – через силу улыбнулся Яромир. – Как-то раз Светь спрыгнул с дерева на шею асилку, и тот его два десятка саженей вёз, пока не получил ножом по шее. Но чтоб оседлать такую возилку, как ящер!..
Улыбнулись на Рыженя и другие.

141

- Может, он рассчитывал скакать на ящере до самого Юга?!
- Мы бы и не угнались!
- Такую дорогу проложил бы с этим толстолапым!
Слова, которыми дружинники попросту снимали напряжение схватки, совсем смутили Вертислава, и он не понимал, улыбаться или махнуть рукой в досаде. Но Яр поднялся к нему на камень, и, сняв с головы свою купавную перевязь, невольно принудил Дружину утихнуть.
- Отважный Лебедь! Долго ты мечтал сравняться в ратном учении с буярами приграничных племён. Да не упрекнут меня Соколы и Кречеты, ты превзошёл многих из нас. Я обмениваюсь с тобою головными перевязями в знак того, что мы с тобой как братья, и в моей семье отныне ты – свой.
Громкими криками одобрили Яров поступок юные воины, а Светь и Меч, подойдя к Вертиславу, обняли его со словами: «Ты брат нам отныне».
…Когда вновь тронулись в путь, Светислав и десятник Воронов Борвеслав съехались в голове Дружины со старшим и объявили ему, что впереди их всех ожидает новое препятствие – большая болотина с неведомыми водными обитателями, похожими на асилков.
- Приблизимся – осмотрим всё. Там и будем решать. Перед болотом – отдых и застольничанье… А про огонь верно сказал, племянник. Упустили мы это, и я первый должен был вспомнить. Ратники! – обернулся он назад. – У кого в тулах есть стрелы с земляным маслом, всегда держите наготове! Равно как и оселки с кресалами, чтобы быстро поджечь при нападении зверей и разной нечисти!.. Вот, других учу быть готовым к необычному да быстро мыслить, - прибавил он уже самому себе, - и я же запер в узком месте всю Дружину, где эта зверина не только загрызть нас, а и просто перетоптать в тесноте могла…
- Ты же догадался, как его погубить, - утешил его Светь. – Вот и готовый камнепад увидел ещё с перевала, за версту.
- Дальше так станем делать: спуск ли, подъём, река широкая или топь – дозор переправляется да стоит, закрепившись и хорошо разведав всё. Прикрывает от нападения остальных, пока те уязвимы и неспособны построиться для боя.
- С топью ты вовремя это придумал. Великое опасение вызывают у меня…бабы ёжики, - согласился Борвеслав.
- Почему – «бабы ёжики»?
- Скоро увидишь, - ухмыльнулся Светь. – Таких мы с тобой в Лесу на Севере не встречали, хотя и там затопленных мест немало.
- Вот-вот, - поддакнул Ворон. – Видом самые старые старушки, морды морщинистые, тёмные. Волосы где торчком, где по воде плавают. А пуще того пыхтят, будто жути на нас нагоняют. Ёжки и есть. Только водяные.
- Что же у них, одни головы, без рук, без ног?
- Лапы есть точно. Видел: пальцы на них сросшиеся, будто у лягушек. Светь вон дальше нас въехал в болото, так они разной гадостью в него
142

швыряли: грязью, змеями…
- Эка невидаль! – обеспокоился Яромир. – Хорошо, что дозорным велел дальше того места не идти, а выбирать лужок для дневного становища. После вкусной похлёбки да отдыха легче будет превозмогать новую трудность… Да-а, ежели бы ящера туда заманили, все ваши бабы-ёжки сами разбежались бы…
Яр, видно, думал приободрить себя, да не получилось: угадывалось ему, что их ожидает новое большое испытание. И точно. Даже стряпать спокойно не позволили им невиданные существа. Наверно, никто не беспокоил их в этом Лесу до нынешнего дня, потому с необычайным раздражением и злобой восприняли «ёжки» людей, занявших большой луг перед болотом и распаливших костры, от которых потянулись вокруг дым, а следом за ним запахи варева. Светь поднялся на гору и рассмотрел, что болотина эта, чередуясь с речушками и ключами, уходила на десятки вёрст к Востоку, и объехать её было невозможно. На Юг же, вдоль крутых склонов, доступных только пешему человеку, но никак не лошади, топь тянулась на полверсты. Это пространство и требовалось преодолеть Дружине. Однако волосатые водяные обитатели подняли оглушительный вой, отпугивая людей, норовили подплыть ближе и бросали сором во всякого, кто подходил к горному ручью у начала болота, где удобно было набрать воды или напоить коня.
Пока ели, кто-то предложил собрать Швырь. Но ёжки мигом уходили под воду, едва ратники брались за луки и стрелы, да и огонь, падая в воду, вряд ли заставил бы их убраться подальше. Кречеты всем десятком попробовали испугать ёжек: подошли к краю воды в полном вооружении, принялись стучать мечами и булавами в щиты, громко гикать. Враги утихли было, но, нырнув, собрались неподалёку в целую ватагу, выплыли и завопили ещё громче, словно состязаясь в шуме. И пока ратники, притихнув, разглядывали оказавшиеся над водой волосатые и грязные тела ёжек, с десяток их поднырнул вплотную, швырнул в Кречетов целой тучей змей, ящериц и лягушек и тут же скрылся под водой.
Покуда Дружина мучительно искала выход из трудности да сокрушённо качала головами: «Утащат нас с конями под воду», Яромир, едва проглотив пару ложек похлёбки, исчез в ближайшем лесочке и, воротившись вскоре с ветками мозжухи, набросал их во все костры. Велев десятникам принести жертвы Велесу, Нениле и Купале, он взял два копья подлиньше, сел с ними на своего Живня и направился прямо в топь.
- Решил этим всех ёжек перебить? – удивилась Дружина.
Светь, Болеслава и Меч встали на берегу с луками наготове.
Оказалось, Яр решил измерить глубину болота. Он то отдалялся саженей на три десятка, часто тыча в воду копьями на обе стороны, то поворачивал к берегу и так медленно-медленно двигался от гор к Лесу. На выходки ёжек он словно и не обращая внимания, однако пятерых из них сразили с берега Соколы, едва те вынырнули перед отважным всадником и попытались
143
напасть. Ещё двоих он проткнул копьями сам, наугад пронзая тёмную жижу. Мёртвые существа плавали среди кочек и мелких белых цветов и то ли напугали остальных, то ли они затаились, ожидая всей Дружины – поживы куда большей, чем один человек и одна лошадь.
Ёжки были с ногами – такими же лягушачьими, как и верхние руки-лапы. Прочее разглядеть было затруднительно: грязь, тина, трава вперемежку с длинной шерстью покрывали их тела. Впрочем, сородичи убитых ёжков вскоре утянули куда-то своих мертвецов под водой, и поверхность на время стихла, будто и сама омертвела.
Через полпоры Яромир построил Дружину. «Юные мои братья! – обратился он. – Всего тысяча локтей отделяет нас от противоположного берега! Но знаю точно и говорю то, не таясь! Пройти болото, не потеряв коней и даже людей – дело почти невозможное! Этот враг не скрытен, но коварен! И вода ему, как нам Мать Сыра Земля! Саженей сто пройдём спокойно! Мозжуховый дым от костров отпугнул их от нашего берега! А этого растенья боятся многие из лесных чудищ! Но далее они станут подныривать к нам, сваливать и пугать коней, резво выскакивать из воды, хватать нас и утягивать так, чтобы захлебнулись! Будьте готовы к этому!.. Намеренье водяных обитателей одно – убивать нас! Ибо поклоняются они богине смерти Маре, и вы слышали это противное светлым людям имя! Пусть же хранят нас боги Севера и духи Ворона! Журавля! Совы! Лебедя! Утки! Кречета! Сокола!.. Вперёд!
По велению Яра построились и тронулись тесным отрядом так, что в середине шли запасные лошади, их окружали ратники с луками наизготовку, а внешние ряды имели по два копья и должны были беспрерывно пронизывать ими опасную болотную воду, чтобы ёжки не могли подплыть вплотную. Двинулись по разведанному старшим пути, где вода, хотя бы в начале, была не слишком глубока.
Кони, уже здорово пуганные в этот день ящером, вступили в топь очень неохотно. Потому-то внутреннему кругу ратников Яр дал лишь одно наставление: заботиться о том, чтобы никакая лошадь, увязнув и испугавшись, не метнулась к берегу, нарушая общий строй. Однако первое, тихое, время пути успокоило животину, и только люди, осторожно понукая своих верных друзей, не прельщаясь на буйно цветущие растенья, в напряжении следили за водой и сжимали оружие.
Всё худое началось где-то с середины топи. Десятки, а может, сотни ёжек разом выскочили из воды с жутким визгом и попытались забросать грязью лица ратников. Люди оторопели лишь на миг, и тут же волна стрел покрыла воду множеством трупов. Однако другие из ёжек воспользовались заминкой и, поднырнув, начали дёргать и кусать лошадиные ноги. Яр ненадолго остановил Дружину, чтобы не растягивать строй и дать возможность коням встать покрепче. Копья метались вниз, вздымая брызги, из луков били наугад прямо в тёмную вонючую глубь, прошивая полусаженный слой воды и

144
находя жертвы и на илистом дне. Это был странный бой, какого не пересказывала до того дня ни одна из стародавних повестей. Казалось, ёжки родятся прямо из грязи и кочек и нет им предела в численности. Вот уже повалили они три-четыре лошади. Всадники, едва оказывались в воде, тут же, следуя предупреждению Яра, укрывались в середине строя. Но их четвероногих помощников ожидала худшая участь: увлекаемые цепкими лапами-ветками, они скрывались под водой, взбрыкивались недолго, и тут же поверхность окрашивалась их яркой кровью, ибо чудища десятком набрасывались на несчастную животину и загрызали её. Всё чаще падали ратники. Несколько лошадей, оставшись без хозяев, в ужасе пытались в одиночку прорваться к ближнему берегу. А до него оставалось уже не более пяти десятков саженей. «Вершь! Вершь в воде!» - закричали с левого края. «Спасайте Огнеславу!» - тут же воскликнули спереди и – ещё громче: «Светь в воде! Лучники, бейте живее!!»
Но вот уже вода чуть выше лошадиных коленей, и Яр, угадав общее стремление, кинул по рядам, а те волной передали другим: «Рывком к берегу!» И Дружина разом метнулась к спасительным кустам бузины на другой стороне болотины. Оказалось, и ёжки имели свои придумки. Вот пять десятков их вдруг вынырнули впереди на мелководье и привычно завопили. Но ни летящие тучи лягушек и комков грязи, ни размахивания лапами и дикий визг не могли уже остановить стремление людей к жизни. Да и – решили позже – здесь они рассчитывали уже встречать разрозненных всадников и добивать их поодиночке. Но рать так и прошла ладным и плотным строем, втоптав все пять десятков водяных чудищ в их родной ил. Только грязное красное пятно покрыло место последней схватки.
Ещё кто-то, разгорячась, бегал по берегу и пускал последние стрелы, ещё выбирались, дробя ударами копыт головы ёжек, выпавшие из строя лошади, а большинство уже собралось в скорби у тела погибшего Кречета Вершеслава. Славным ратником был в два десятка лет Вершь. Три года провёл он во второй городьбе своего племени, не раз вступал в бой со взрослыми асилками и одолевал злотворцев, вышедших из Леса с корыстными умыслами. И вот растерзали его мшинные ёжки, о которых и не ведали на Равнине ни семья Верша, ни все его соплеменники. Растерзали юношу, и с трудом увлекли его собратья Кречеты, забросив на шею лошади.
Рядом лежал, всё также укрытый холстиной, Мурослав. Шёл конь под ним в самой середине строя, потому и сохранили Журавли тело своего друга для обряда расставания.
Но навсегда остался где-то в мути гибельной топи Сова Селеслав. Никто в горячечности схватки и не заметил сразу исчезновения Селя под водой. Увидели после, как тянут его ёжки, уже мёртвого, к островку то ли на съедение, то ли на поругание. Бросились было вослед два десятка ратников, да явились перед ними новые враги, и прикрикнула громко десятница Сов, сама побывавшая в воде: «Назад, братья и сёстры! Не нужны Селю наши

145
смерти, а его уже не выручить!» И сами смекнули тогда дружинники, что поздно вызволять юношу и в память о нём ещё яростнее взметнули свои копья и мечи и опустили на головы лютых зверей.
Понуро стояли грязные лошади, а десяток и одну из них поглотило гиблое место. Понуро лежали на траве воины, измученные и заляпанные тиной да илом, но троим не суждено было продолжить Южный поход с друзьями, забрала их из мира Яви богиня судьбы Макошь. У сына славного Коляды Радогоста теперь их души, и стоят гордо перед грозным судьёй Нави три юноши плечом к плечу, ибо есть им что сказать за свою земную жизнь: не срамил ни один из них своего рода-племени, не обидел кого-то грубым словом или худым поступком, а пришли они все в Ирийский сад праведным путём ратника, и сам Сварожич Перун готов молвить слово за юношей, а будет на то его воля – и забрать их к себе в Небесную дружину, которая от начала Земли сражается против богов и духов тьмы во имя вечного Света.
Яр последним выбрался на берег: гонял своего Живня по болоту, пока не отбил последнюю оставшуюся на ногах лошадь из запасных, а напоследок достал копьём длинную, худую ёжку, в бессильной злобе ринувшуюся на него, ссёк ей мечом голову и швырнул в кучу злобников, визжавших и грозивших преследованием. «Попомните нас!» - прикрикнул он на врагов и оглядел место схватки. До двух сотен неведомой до этого дня нечисти плавало поверх топи, и выходило, что по сотне своих сородичей заплатили ёжки за жизнь Вершеслава и за жизнь Селеслава. Но не утешало то старшего Дружины, потому что не случалось ещё до этого дня такого, чтобы по его вине погибали подопечные. Лес с лютыми асилками сумели пройти без потерь, не считая коней, а один лишь день седьмого светеня на пятой Луне от начала похода унёс сразу троих юношей. Совесть впилась в душу Яромира и грызла её больнее, чем смогла бы целая ватага чудищ. Потому не торопился он выезжать на берег, стыдясь своих друзей и блестевших в глазах слёз бессилия и ожесточения.
Светь, угадав переживания дяди, выдвинул вперёд и к Лесу дозоры и предложил десятникам приводить в порядок пожитки и одежду, потому что у некоторых ёжки изорвали рубахи, порты и даже обувь.
Немало лошадей кровянились ранами, и их нужно было омыть чистой водой и смазать козьим жиром или сосновой смолой, у кого что было припасено. Были раненые вражьими когтями и среди людей, и они уже накладывали себе повязки с разными мазями и травами.
Светислав собрался было поехаться вперёд, разведать дорогу, скрытую густым ивняком. К тому же Холень, которого он отправил горою, уже прибежал к хозяину, чистый и радостный в отличие от Здоровка, но подошла Болеслава и остановила одноплеменника.
- Светь, как же ты сумел выбраться? Тебя три ёжки стащили в воду, две другие ухватились за голову коня. У меня в сердце захолонело, как увидела,

146

что ты скрылся в этой мути, увлекаемый чудищами.
- Успел вдохнуть. А вода ничего, тёплая, - улыбнулся он, отвечая.
- Тёплая… Как они тебя не растерзали?
- Я ещё до того, как нырнул, чеснул двоих ножом. Третью – уже под водой. Они тоже в ней ничего не видят, наугад плавают. А как поднялся на ноги, тут и копьё моё, и конь.
- Да ты их больше цепом лупил…
- Верно, цеп у меня добрый. А дядя научил меня ратиться обеими руками… Вот и он на берегу. Пойдём, даёт знак десятникам.
- Светислав, с Живославой и Рудославом разведайте впереди луг побольше, чтобы подходил для ночлега. Там и схороним наших братьев. В этот день далее не пойдём: мы почти без стрел после болота. Всем чистить лошадей и омываться. Четверть поры на это. Светь, далече не заезжай.
Твёрдый голос старшего подействовал, и ратники поднялись с травы. Всем вспомнилось настроение радости и беззаботности, охватившее Дружину после одоления ящера. Вот и теперь – подумалось им – не время расслаблять силы и духпотому что в этих Землях одна опасность может следовать за другой без перерыва, тем более что главного своего оружия – стрел – Дружина почти лишилась. У всякого в котомке с запасами лежали медные наконечники, но изготовление доброй стрелы требовало прочного дерева и времени. Потому с решением Яра о ранней остановке согласились все.
Подходящее место нашлось в двух верстах. Жива и Рудь вскоре воротились известить о том, Светислав же с Холенем остались осмотреть окрестности. Дружинники перебрались через поросшее редким кустарником пространство очень быстро и осторожно, с боковыми дозорами с восточной стороны. Луг оказался действительно достаточно большим и для становища – с родником, бившим у склона горы, и для обряда похорон – с небольшим каменистым возвышением, готовым принять тела погибших, с редким иглолесьем из неведомых деревьев, похожих на привычные для Севера сосны, с сухими нижними ветками, годными для костров.
Деление Дружины на десятки в этот день разрушилось окончательно. И до этого ему следовали разве что в дозорах и то не всегда. За полуденными и вечерними застольничаниями давно уже садились, кому где было приятнее, где подходили друг другу по нраву. И получалось так, что у каждого круга оказывались две-три девушки, сдружившиеся промеж себя, да те из юношей, которые знакомы были до похода или те, каким приглянулись эти девушки. И если Соколы, сплочённые ещё на Равнине общим буярством и охраной
границы, всегда усаживались за одним костром и заботились, чтобы Яр не остался без чаши похлёбки ли, каши ли да туеска медовой сыты или киселя, то Светь, а вскоре и Меч, признанные всеми лучшими в знании природы и неутомимые в дозоре, присаживались где-угодно, потому что зазываемы были всеми. И если к Мечу, несмотря на его ратные уменья, относились, как к меньшому брату, то накормить Светислава считалось почётным. Он всегда

147
прослушивал Лес на три версты вглубь, на всяком становище успокаивался, только обойдя и разведав всё вокруг, умело выбирал места для остановок, охотно делился своими умениями да так, что это – в отличие от Яра – принималось не как учение, а словно совместная разговор, где всякий что-то прибавлял полезное для других. И лишь с ящером оплошал Сокол, ибо считал недостойным – как и все люди Севера – заглядывать в пещеры – нутро Матери Земли.
Была и другая причина доброго отношения к племяннику старшего: удалью и сноровкою своими глянулся он многим из девушек Дружины, и к полученной от Тихославы метке Лады в походе прибавились ещё две, врученные тайно .
Никого Яромир не упрекнул ещё за откровенный взгляд или слово, понимая, что поход лишил его дружинников привычных гуляний, что многим подошло время жениться и идти замуж, но юные ратники и ратницы сами по молчаливому согласию сдерживались в чувствах, и только за вечерними кострами, когда прошли места асилков, до полуночи не смолкали шутки, смех и напевы, и долго-долго ночами птицы-напевницы, почтительно умолкнув, внимали сладкоголосому Гремиславу.
Но в этот страшный день о шутках никто не вспоминал. Друзья погибших готовили погребальные костры. Для исчезнувшего Селеслава – по велению Яра – тоже. Все прочие разбирали пожитки и готовили поминальную тризну. Место вещуна с начала похода при всех жертвованиях заняла Чаеслава, и она начала приготовления святилищной посуды, сурьи и жертвенных зерна, зелени, мёда. У подножия взгорка девушка, облачившаяся уже в свежую рубаху, разожгла, напевая восхваления богам, чистый огонь. Ей нанесли множество цветов, и место захоронения украсилось пышным весенним разноцветьем.
Мёртвых старательно подготовили к уходу в Ирий: омыли родниковой водой, одели в новую одежду из запасов, причём на воротах рубашек сделали последние вышивки – о завершении земного пути, вновь повязали на головы выстиранные купавные, цвета утренней зари, перевязи буяров… Рядом с ними на костры возложили по полотенцу с мылом, гребни, накидки, кресала с кремнями, начищенное оружие, разную снедь и питьё, а ещё сумы с родной Землёй и – на грудь – солоники. На костёр Селеслава положили всё так же, как и на два других. «Тело его осталось в болоте, - сказал Яр, - но душу мы проводим в Ирий по обычаю, чтобы не метаться ей в неуспокоенности между Небом и Землёй».
Когда Солнце-Хорс, в мутной дымке печали, словно от слёз, повернуло от заполдня к серединной поре, ратники встали сомкнутым кругом, охраняя от недобрых духов погребальные костры, и Чаеслава зажгла их жертвенным огнём, который уже поглотил приношения Светлым богам. У каждого из костров напевал погребальную повесть кто-то из самых близких друзей: десятник Дивослав – погибшему Вершеславу, певун Гремь – убитому ящером
148
Мурославу, а Селеславу, чья душа возлегла в тот миг на заботливо устроенный костёр вместо тела,- родственница его из Лебедей Новеслава. И было в тех повестях всё о племени и роде ставших навиями-мертвецами дружинниках, о всей их короткой жизни и славной смерти, о том, что ожидало их в саду Сварожичей на великой Алатырской горе.
В минувшие годы если старик или старушка угадывали холодное веяние приближающейся смерти, то просили сородичей, чтобы отвезли на Великий остров Сварога, где пешком поднимались к золотой вершине Алатыря. Но обледенела, покрылась холодной белой водой она, и объявили вещуны, что не могут их соплеменники теперь подниматься наверх, скользят по склону, как по грязи после дождя. И стали тогда люди Севера сжигать тела умерших, чтобы души их безо всякого препятствия оказывались в новом мире.
Бормотали повести трое провожающих. А прочие ратники стояли, но не склонив головы, а просто в молчании: нельзя было ни громким пением, ни скорбным видом давать знать чёрным духам ночи, дремавшим до сумерек на скалах, в листве деревьев, что три души в этот миг отрываются от тел и в дыме огня, растерянные и беззащитные, как младенцы, устремляются ввысь. Потому разговаривали, пока шли приготовления к обряду, очень тихо и о мёртвых старались не упоминать.
Но вот прогорели костры, и теперь всякий привнёс свою долю в погребальные горицы: кто камень, кто горсть Земли, и вскоре лишь три возвышения, острые, как священная Гора, напоминали о кострищах.
Расселись за поминальную тризну – щавелевую похлёбку с ячневой засыпкой, заваруху с мёдом, пшеничную кутью да кисель из мозжуховых шишечек. Мяса и рыбы за тризнами не бывало, о молочном же можно было только вздыхать.
Время еды, выть, растянулось едва ли не до сумерек. Ели, пили, разговаривались о произошедшем за день, о том, что ожидает впереди. Никто и не думал в чём-то упрекать старшего, но Яромир, едва прикоснувшись к снеди, ушёл в Лес и пропадал целую пору. Светь пытался утешить дядю, говоря, что человеку никак не предугадать всех испытаний грядущего, и дело похода, новое и трудное, потребует от Дружины ещё невесть сколько сил и воли, но Яр словно поверил напевам Гремислава, что может провести Дружину на Юг без потерь, и был теперь уязвлён в самое сердце.
- Уж не вернулся ли он отплатить бабам-ёжкам за гибель юношей? – высказала опасения за костром Соколов Болеслава.
- На нём из оружия был только нож, - не согласился Верть.
Вокруг усмехнулись.
- Яр и без ножа, голыми руками троих-четверых асилков одолеет, а с ножом он и целое их селение изничтожит,- пояснили Рыженю Соколы.
- Неужто?
- Такое бывало. Он всегда готовил нас ко всему, но в опасности мы никогда не поспевали за ним: сам всё делал. Разве что по стреле пускали.

149
- Ты же видел, как он двумя мечами орудует? Да не разом, а будто у него две головы и каждая голова за одну руку думает и, как ни ловчат два противника по-разному, а Яр их осиливает.
- Да-а… - протянул Рыжень. – А что, братцы-сестрицы, ежели нам теперь устроить ратное состязание? И духом взбодримся, и Яромир наш увидит, что верны мы делу похода, что тверды рукой, что остры клинки наши, точны стрелы, а погибшие, хотя и ушли, да оставили нам свою силу телесную для новых трудностей.
- Ох и выдумщик же ты…
- Добрая мысль, Болеслава. Соберитесь с десятниками, держите совет. Верно, и Светь согласится. Где он?
- Да вон, с Лебедями…
…Яромир воротился в становище, когда вечер переходил в первую пору ночи. Издали ещё услышал он непонятный шум, исходивший от луга, где расположилась Дружина, да не задумался особенно. Тихий лесной ветерок, запахи начинающегося лета, птичье щебетание очистили его душу от тяжёлых переживаний, вернули спокойствие и уверенность в себе. И потому увиденное на лугу заставило его замереть и залюбоваться: ратники и ратницы в полном боевом облачении, с щитами и в шлемах, неслись на лошадях мимо погребальных гориц то по двое, то по трое, бросали во вкопанные в Землю шесты свои копья, пускали на ходу стрелы. После же скачки никто не спрыгивал с коня, а вся Дружина становилась рядами, затем вытягивалась вдоль горы, в следующий миг перестраивалась кругом и ощетинивалась копьями, словно для обороны со всех сторон, трогалась с места и, строясь клином с двумя здоровенными Утками Месеславом и Боеславом в голове, нападала на неведомого противника.
И было то зрелище – в сумерках, при слабом свете от закатившегося за Пояс Рода Солнца – столь завораживающим и величественным, что Яр долго стоял и любовался, думая, что с такими ратниками он одолеет даже саму Мару-смерть. «Столько напасти за день, а они не сломлены ни на крупицу. Не годится и мне тогда горе горевать, когда судьба целого народа возложена на эти юные, но мощные плечи моих славных друзей. Мудры были родичи: юные всегда более стойкие. И дерево-подросток, пока гибкое, пока жадно пьёт из Земли соки – выдержит любой ветер, любую грозу…

150
Повесть 9. Земля Южных

В ночь два десятую того же месяца Светислав долго не мог уснуть. В первую пору тёмного времени он привычно обошёл кругом становища, углубляясь в густой Лес и кустарник, которым зарос склон горы саженей на пять сотен, и всё удивлялся новым, невиданным растеньям, которые появлялись перед глазами едва ли не каждодневно. Более всего юношу впечатляли гладкоствольные, без сучьев зеленичья с раскидистой округлой вершиной из широких листьев, средь которых виднелись большие белые, купавные, жёлтые цветы. Вся Дружина гадала в пути, разглядывая эти деревья, что же за плоды созревали на них, большие ли, съедобные или нет. И теперь даже Холень, всегда трусивший где-то сбоку и чуть впереди, в южных зарослях, вопреки обыкновению, шёл следом за хозяином, потому что с трудом пробивался сквозь нижнюю травянисто-кустарниковую часть Леса.
- Что тебя тревожит? – шёпотом спросил племянника Яромир, вставший от костра для смены дозорных.
- Знаешь, какая досада… Только сомкну глаза, как начинает двигаться изо всех сторон тёмная сила. Люди ли, зверьё – не пойму, да только всё плотнее обступает, всё более сгущается, того и гляди, покроет нас, поглотит… Уже три раза так засыпал и вновь встряхивался…
- Спи. Всё спокойно. Ясочки светят, ночные птицы заливаются в напевах…
- Вот ещё эти птицы. Неведомые они, хотя и напевают сладкозвучно, по-доброму…
- Я тоже…- вздохнул Яр,- перестал понимать Лес. Чужие звуки. Трудно нам будет привыкать к южным Землям. Потому, думаю, не так станем заселяться, как на Равнине…
- А как же?
- Лучше укрепляться на высоких местах. Сам смекай: Земля здесь жирная, щедрая, травы буйные. Потому народов должно жить куда больше, чем на Севере. Пока Лес, никого не встречаем, кроме всяких ёжек. А там, где по предсказанию Гостомысла Земля безлесая, верно, много разных племён – других языков, других обычаев…
- Боги-то те же? Ведь всё сотворено Родом.
- Аркаидам являлись и сами боги-Сварожичи, и их Сыны, потому открыты нам тайны сотворения Земли и людей. Но у всех ли так? Вот была мне удача в стычках с асилками, и певун Гремь объявил меня новым богом. С ящером да в болоте я оплошал, но будь на моём месте более мудрый воин, да поклонялся бы наш народ только Солнцу и Земле, и вот тебе готов собственный бог. После смерти такому худого и не вспомнят, а доброе певуны ещё и присочинят…
- Полагаешь, есть такие народы… с выдуманными богами? – Светь спросил, да сам же и осёкся.
151
Так и было. Никто не ставил Яру в вину гибель трёх дружинников. Наоборот, говорили, если бы не его придумки, то и ящер, и ёжки забрали бы куда больше людских жизней. «Как легко сойти с праведного пути, - вздохнул Светь про себя. – А ведь Яру усладливы были повести о походе, которые выдумывал Гремислав. Может, и теперь ещё нравятся. Да что тут говорить: только его мудростью и всеведением идём вперёд, а то бы…»
- Светь, ты слышишь?
-…Лес умолк?
- Как ветер пролетел с Юга и всех унёс… Что-то происходит там, в глубине его, непонятное.
- Я прокрадусь, посмотрю…
- Нет. И зверьё здесь неведомое, и духи ночи зломысленны, и оружием их не взять. Разожжём поярче огни, да обойду дозоры.
Яр торопливо удалился, попутно тревожа костровых, а Светислав, опоясавшись мечом, тихо прошёл к краю луга. Лес безмолвствовал на две версты вокруг. Других, новых, звуков не доносилось. Он прикрыл глаза, и снова, проникая обострившимся слухом в растительное безбрежье, ощутил, как что-то большое и тёмное катится широко в их сторону и грозит гибелью. Только не с Юга, а с Юго-востока. А с южной стороны вдруг долетел какой-то шум. И не просто шум, а человеческий голос. Будто окликали кого-то – звонко, по-детски. Так кричали они в детстве, собирая в редколесьях у селения ягоды, грибы, орехи…
«Будь, что будет»,- сказал он себе и нырнул в кусты. Холень неохотно последовал за ним. Сотню саженей тянулся колючий жимолостник с чёмурью и живокостью, и пару раз Светь вздрагивал, натыкаясь на гнёзда, в которых испуганно пищали маленькие обитатели. Далее кустарник сменился мелким осинником с высокой борвицей, в которой можно было красться незаметно, ступая по мягкой замшелой Землею. Хотя особенная скрытность и не требовалась: исчезли за тучами Луна и ясочки, по верху деревьев с Севера задул знакомец Свежун. Светь ускорил шаг.
Вдруг его снова остановил крик. Неподалёку на толстой ветке сидел горкой большой старый сыч, и в первый миг юноша решил, что эта птица с испугу издала необычный звук. В ночи часто бывает, что привычное становится чем-то новым, причудливым. Но спереди доносился уже настоящий треск, какой могли издавать в Лесу только лошади, не заботившиеся об осторожности от зверья. Ратник присел и начал медленно вытягивать меч. Опять голоса. Всего в трёх десятках саженей. И тут же звонкий голос девушки:
- Яромир! Яромир! Свои идут!
«О боги! Радислава! - Светь на миг растерялся и словно оглох, уйдя в себя.- Может, это та тёмная сила, что упорно снилась мне, и тогда передо мною злые духи, научившиеся подражать голосам людей, как подражаю я речи асилков?» Он искал в себе то старое чувство приближения зла, но не находил. Может, на него и надвигались враги, но ощущения опасности не

152
было вовсе. Однако пока Светислав путался в предположениях, всадники подъехали вплотную, и надо было решаться на что-то: вступать в схватку, мчаться к своим или… верить крику.
Двое передовых остановились в пяти саженях, и дозорный взял Холеня за морду, чтобы тот не зарычал. Теперь он ясно видел двух девушек, с парными косами незамужних, в колонтарях, при оружии, но без щитов и шлемов. За ними угадывалось ещё не менее пяти десятков ратников.
Одна из девушек подняла руку, и все остановились.
- Что же ты, буяр?! – громко сказала она на языке Севера. – Не отличаешь меня от тёмных духов?! Верно дедуня говорил: приближаясь к Дружине, кричите поболее, ибо из Лесу они выйдут другими, чем были на Равнине!.. Здравствуй, Светислав! Белые боги с тобой!
- Здравствуй, Радя! Как же ты почуяла меня?!
- Сердцем, Сокол, сердцем! Возвращайся к своим. Скажи: вы в Земле южных племён. Со мною две сотни Лосей, Оленей и Бобров!
…Радость обретения южных братьев оказалась столь великой, что Дружина вознамерилась не ночевать, а идти к селению Лосей по темноте. Дорога, со слов местных, была безопасна и открыта: редкие лесочки перемежались с долинами в версту-полторы шириною, и потому ехали шумно, вперемежку гости и хозяева.
Разговоры и расспросы не смолкали ни на миг. Яромира пригласил в голову общей Дружины сын родича Лосей Мереслав. Радя ехала в окружении своих соплеменников Лебедей, и Рыжень Вертислав взахлёб рассказывал ей о трудностях похода, схватках и боях с обитателями Леса. Прочие все перемешались, и только по более разнообразному оружию можно было догадаться, что едет северянин.
Светю такая неосторожность пришлась не по нраву и, не доверяясь Лесу и мраку, он держался в ста саженях восточнее ото всех, где, несмотря на присоединившихся Меча и Дивослава, ехал тихо и молча, размышляя над шутливым ответом Радиславы на его расспросы: « Кривой дорогой много Лун надобно идти, а прямой – один день. Только не всякому прямой путь доступен. Иному лучше подольше походить, заодно и дорогу к себе найти…»
«Неужто Лебеди, дед и внука, перенеслись по воздуху, как Вороны на дутене?.. Не выросли же у них крылья? – размышлял Светь отрывисто, ибо встреча с девушкой, к которой он давно чувствовал приязнь, перемешала все его мысли. – Что ещё за «прямая дорога»? Разве мы много петляли?.. Пояс Рода лишь слегка поворачивает на Юго-восток в одной Луне пути от этого места, а так – всё на Юг и на Юг. И наши две тысячи вёрст никак не выпрямишь – не уменьшишь. По горам не пройти. За ними, на той стороне – такой же густой Лес. А в самих Велесовых владениях то асилки, то ёжки… Да и заплутать там легко: Пояса не узришь, а в дождь и Небо не подскажет дорогу – ни Солнца, ни ясочек…

153
- Светь, почему у Южных на всех лошадях узды, какие мы одеваем, только запрягая в повозку?.. – прервал его разговор с самим собой двоюродный брат.
- Верно, не умеют править ногами, - ответил за друга Кречет.
- Как же, Дивь? Ведь коню от этого железа очень больно: и по зубам бьёт, и губы рвёт!..
- Ты, Меч, одно лишь приметил, а я думаю, много отличного у Южных появилось с того дня, как сутки Сварога назад они тронулись с Островов и не остались в Прибрежье, как мы, как Лисы, Волки, Медведи…
- Внимали вы их речи? – присоединился Светь к разговору. – Мрак называют чамрой. Зыбунь, - говорят, обойдём, ибо там кики… Что за кики?
- Зыбунь, думаю, - мшина, зыбкое место.
- Зато заселяют, как и мы, Равнину. Отдохнём от злотворства Леса.
- Видать, им нечего опасаться: одни только луки да ножи на поясах. Может, они мечей и вовсе не куют, не для чего…
- Может, и так…
От живой людской реки, звеневшей разговорами, словно вода по камешкам, отделился всадник и вскоре был рядом с дозорной троицей. Оказалось – Разислава.
- Дивь! Яромир кличет десятников. Скачи в голову Дружины. Будем разделяться по селениям Южных.
…В узких долинах, вдоль рождающихся в Поясе Рода речушек и ручьёв, на пологих взгорках, в берёзовых, ольховых, кленовых лесках семь десятков лет назад поселились племена «Южных»: Лоси, Олени, Косули, Дикие коровы-Туры и более многочисленные Бобры, Белки, Выдры, Куницы, Барсуки, общим числом до пяти десятков тысяч. С Запада их Земли примыкали к горам, с Востока – к Великому Лесу Боды-Велеса, ещё более густому, чем там, где стекала с Кетмани река Омогдань, ещё более зломысленному, потому что и без асилков, живших севернее, водилось здесь много разных лютых зверей, недобрых духов и прочих невиданных существ. Да и безлесое пространство таило в себе немало опасного: в густой траве, за границей полей и пажитей Барсуков и Куниц, мог бесследно исчезнуть всякий неосторожный всадник. Там охотились на тупоносых оленей уже виденные дружинниками Яра свирепые гривастени и пятнистые скрытени – черножёлты, по-южному. Топтали ту траву широколапые великаны большероги и бурогоры, о которых самые старые старики в селениях северной Равнины рассказывали перед походом своим правнукам, идущим на Юг.
Потому-то и соблюдали Южные никем не провозглашённый Закон чужеземья: гнали посторонних из своих долин и почти не выходили за их пределы. Потому-то нелегко было Гостомыслу убедить родичей этих селений направить воинов навстречу Дружине северных племён да ещё вдоль гор: с гмурами Пояса за семь десятков лет Южные добрыми соседями не стали. Те жили скрытно, как и род Вербора, набегов со стороны асилков отродясь не знали и, пользуясь богатствами Земли и рек, ни в чём не нуждались.
154
Откликнулись на просьбу Гостомыслову три племича (у Южных родичи селений выбирали над собой старшего племени ), и старший над Лосями Вежемир отправил с Радей своего сына. Из племён «малых зверей» только Бобры выслали четыре десятка ратных юношей. Прочие же, особенно самые уважаемые средь них Куницы, объявили, что звали всех на Юг ещё тогда, при общем переселении, теперь же для ста тысяч «птиц» Земли нет, разве что много южнее, куда те вряд ли отважатся продвинуться. И то сказать, Куницы, Выдры, Барсуки и их соседи вышли с самого Великого острова, в середине которого возвышалась священная Алатырская гора, и потому считали себя старшими над всем народом, почитающим Сварога. Они увереннее других говорили семь десятков лет назад, что Холод будет наступать непрерывно и от Моря надо уходить подальше. Однако – трудно расставаться с Родиной – послушались их тогда лишь обитатели маленького Белого острова – Лоси, Олени, Косули и Туры.
Но не все были столь суровы. Гостомысла и Радиславу всё время зазывали то в одно, то в другое селение, пытливо выспрашивали и, вместе с северным вещуном, приносили Светлым богам жертвы и прошения о благополучном походе Яровой Дружины. Юных и отважных гостей с Равнины ожидали с радостью и нетерпением. Скорое воссоединение братских народов, хотя и неполное без Западных, стало главным разговором южан. Когда же старец проронил, что по его счёту Дружина явится ко Дню Купалы и Костромы, то к и без того любимому летнему празднику стали готовиться с особенной тщательностью.
Лебеди, старик и внучка, поселились у Лосей родича-племича Вежемира, в самом крайнем к Северу их селении. Здесь же теперь остановились Журавли, Совы и остальные восемь одноплеменников Гостомысла. Олени зазвали к себе Воронов и Уток, двое от Туров увели на отдых девять Кречетов, и только к полудню следующего дня добрались до селений Бобров Светь, Болеслава и остальные Соколы. Яр остался у Вежемира, наказав всем отдыхать, холить лошадей, чинить обувь-одежду и готовить к дальнейшему походу оружие. Запасных лошадей разобрали по десяткам.
Так завершилась первая часть похода, и наконец, можно было бестревожно спать, не вздрагивать в дозоре от шорохов Леса и не загадывать о том, какое ещё лихо выпадет на долю назавтра.
Соколы и отсыпались. Весь остаток дня и ночь. Жилища Южных сильно отличались от строений Островов и Равнины: на полсажени срубы уходили в Землю, крылись жердями и промазывались глиною. Потому внутри было не по-летнему прохладно, и запахи огнища, снеди, молочного соединялись со свежестью почвы. Бани же да разные хозяйственные постройки возводились обычно, как и на Севере. И во всём остальном селения здесь мало отличались от тех, откуда пришли Соколы. Так же вокруг них паслись коровы, овцы, козы, так же зеленели поля и овощники, всюду разносились звуки обиходных дел, лай собак, крики играющих детей, стуки, лязги,

155
скрипы… Всё это обрушилось на Соколов привычным и одновременно чудным, уже забытым, тревожило во сне, смешивалось с впечатлениями от Леса, вызывало причудливые видения, при которых рука тянулась к мечу, а сердце начинало стучать, как мчащийся вскачь конь…
Их разбудили на заутре. В спаленку к Светю заглянул родич Бобров, и по привычке чувствовать всё новое юноша открыл глаза.
- Если проснулся, брат Сокол, то позволь нам оказать гостеприимство. Для вас, семерых, готова моя баня. Вашей удалой десятнице и её подругам – у моего брата и соседа. А как смоете грязь да пыль лесную, накормим-напоим от всей души. Лошадей ваших дети искупали. Пасутся теперь у реки, в самом травном месте. И пёс твой увязался за ними, словно ведает, что хозяина здесь охранять не от кого. А беспокою вот почему: от Куниц, Барсуков, Белок, Выдр приехали племичи, да из наших, Бобровых селений явились все родичи. Хотят видеть вас да повыведывать о том, как на Севере, как в Лесу.
- Ничего, дедуня, не беспокойся: хватит нам сна, не с битвы воротились, и особенной усталости нет. А что, от Куниц тот самый родич… племич, по-вашему, прибыл, что досадовал на наше переселение?
- Нет, ратник. Это Родомир, наш новый старший надо всеми племенами. Ибо так повелось: кого Куницы, как самые большие числом, избирают племичем над своими десятью селениями-родами, тот становится и над всеми племенами старшим. И в день Дажьбога мы то одобряем… Или нет…
- А куда же старый делся?
- Старый?.. Прежний, значит? Этот ведь тоже старый, мой однолеток, а мне, ратник, почитай, семь десятков и пять после Купалы будет… А прежнего Куницы убрали из племичей и с родичей. За вас сменили. За то, что братьев с Севера не пожелал принять по-доброму. Вчера Вещенье было у них. А ночью гонцы по всем селениям проехались, и, сколь ведаю, людьми то решение одобрено.
- Как же так? Из-за нас мудрого человека обидели? За один только разговор переменили родича до срока?..
- Что до срока, то верно: нечасто такое бывало. Я вот родичем уже три десятка лет. Да десяток – племич, старший надо всеми Бобрами. А что за один лишь разговор, так то ты не прав. За недобрую, чёрную мысль сменили его. А к чему недобрая мысль приводит – к худому слову ли или худому делу – то неважно. Кто зло в душу пустил, тот, как ни скрывай изъян, а всё наружу будет вырываться. О том я и с вашим вещуном Гостомыслом толковал. Два дня у меня гостил… А теперь, ратник, смотри же: Куницы станут вас к себе зазывать погостить да и другие тоже. Не поддавайтесь. Пускай ещё больше устыдятся худоумия своего. И не верь никому: Земли к Югу от нас нехожено-неезжено. Ничего, что вас сто тысяч человек. Там и пяти сотням тысяч безлюдной Землицы хватит и на злак, и для животины. А вместе с вами, птицами, и мы сильнее будем. Эх, жаль, что Волки, Лисы, Медведи по Лесу Бармы пошли. Всем бы в одном месте, как на Блаженных островах,

156

соединиться…
- Так, может, они по ту сторону Пояса Рода поселятся. Сколько здесь вёрст? Одна-две сотни…
- Две будет… гористого места… Да мы с тобою слишком увлеклись разговорами! Давай-ка в баню. И чтоб три кожи с вас слезло. Пощупаю!..
Светь быстро оделся и со своим полотенцем выбрался наружу. Во двор, под небольшое навесье, вынесли длинный семейный стол, и возле него, на лавках, сидели старики-родичи, о которых говорил Водимир. Семья же старика принимала гостей: муж лет сорока вносил в баню оберемок поленьев, трое накрывали на стол, кто-то постукивал за живней. Только детей, видно, удалили, или сами разбежались по играм да поручениям.
На Светислава глянули пытливо даже самые белобородые из старших, и на его «Здравствуйте. Белые боги с вами. Я…» ответил каждый. Родомиром, которому волей Куниц выпало теперь стать племичем всех южных племён, оказался старик в рубахе чистейшей белизны, с богатыми вышивками, с широким жёлтым поясом и нашейницей из звериных зубов. Хотя день начинался теплом и безветрием, на нём были овчинный безрукавый охабень и лёгкая накидка.
«Знать, у Южных в большом почёте охотиться в Лесу, раз носят звериные зубья на шеях», - вскользь подумал Сокол, успев приметить три неведомых ему зуба и пару больших медвежьих.
- Мойся неторопливо, добрый ратник, - сказали ему сердечно. – Твои дружени (ещё одно непривычное слово Южных) уже там…
Девушка лет десятка и пяти подала Светю кувшин и пытливо поглядела на перевязь буяра с соколиными перьями. Он не удержался и приник к краю, выпив сразу треть.
- Четыре Луны без кваса и калача, - улыбнулся юноша.
- Ничего-о…Пейте вдосталь…То и любо, что редко.
…Мылись долго. Уже слышались твёрдый, сильный голос Болеславы и звонкий, ручейком – Живославы, а временами даже смех.
- Старички-то ладные: с Соколицами любезничают-пересмеиваются, - улыбнулся Меч, подливая воды на раскалённые камни.
- Может, тебе полюбится какая-нибудь … Бобриха! – выкрикнул из пара Рудь, которого Светислав охаживал берёзовым веником. – Слышь, ты гляди-ко за братом! Девушка, которая нас угощала квасом, так и зарумянилась вся, когда наш путляшка подошёл к ней!.. Не то вторично сбежит!
- Нечего тебе, шумила!.. – смутился Мечислав. – Не для того я покинул селение, не простившись с матерью, чтоб отбиваться от Дружины!
- А что?!. Мы ведь почти в своих новых Землях! Вёрст на полсотни отъедем, и можно селиться! Так что дружба с Южными очень даже к месту! Беда только: головы ёжкам ты рубишь бойко, а на гуляния-игрища рановато ходить! Может, у Бобров по-другому?!. Полюбопытствуй!
Так по-доброму забавляясь друг над другом, а более над меньшим –
157
Мечиславом, ратники-Соколы смывали с себя грязь, пот, кровь и душевное напряжение великого броска на Юг. И виделось им эту пору, что после дня Купалы и Костромы пройдут они спокойно последние вёрсты пути и в указанном Гостомыслом месте построят городьбу для защиты новой Родины и тем самым выполнят поручение своего народа, семи северных племён, в которых давно уже не ведают, живы ли дружинники, удачно ли прошли меж гор и Леса. Но даже старый Лебедь-вещун из Триозёрья, много раз запрашивавший богов о будущем, испытывал лишь смутные предвиденья, не зная и доли тех новых и немалых испытаний, которые ожидали этих юношей и гостеприимные южные племена. Да и надо ли человеку ведать своё будущее? Не станет ли он тогда беспрерывно приготовляться к завтрашнему дню, не заботясь насущным? Что за жизнь будет – без нового, нежданного, требующего быстроты, смекалки, опытности?.. Может, и желают высшие силы оберечь, предупредить верные им народы от разного лиха, да знают и то, что мир земной живёт новым. А если мудреет человек да открывает все тайны этого мира, то приходит ему время переселяться в иной, становиться младенцем там и снова постигать, постигать, постигать…
О чём только не разговаривали в тот день родичи Юга и Соколы Севера, радуясь, что сохраняются на двух краях Подсолнечной древний язык, вера в Белых богов и следование Закону Праведи. Говорили о наступлении Холода и необитаемых Землях в низовьях Пояса Рода, об Островах и общих предках, о походе сквозь Лес – том, что совершили Южные, и том, который закончился вчера, об асилках и Кики-Марах (так Бобры и их соседи называли ёжек за их крики ки-ки-ки и поклонение богине смерти Маре ) и много ещё о чём. И проникались все за разговором одинаковой мыслью, будто повстречались в этот день люди одной семьи, которым пришлось расстаться на несколько лет. И вот они съехались, принесли за то признательные жертвования богам (вещун Водимирова селения совершил это ещё на заре ) и теперь сидят за семейным столом и говорят о том, что произошло с каждым врозь да вспоминают общее давнее.
Мудрые старики с большим уважением отнеслись к юным ратникам и ратницам. Иные из них, помня с детства своё переселение и все опасности Леса, упрекали Болеславу в скромном умолчании о той отваге, которая потребовалась в походе. Дивились они и тому, что треть Дружины составилась из девушек, что те владеют ратными умениями не слабее мужчин и не было меж ними и юношами в походе никакого различия.
- Ежели у вас такая слаженность да удаль, - сказал, прищуриваясь, Родомир, - верно, одолеете и Летучего Змея. А его долину, направляясь на Юг, никак не миновать.
Все местные умолкли при этих словах, и стало ясно, что до сих пор от Соколов таили неприятное, щадя их истомившиеся без отдыха тела и души.
- Не то чтоб зломысленно было это диво дивное, - продолжил племич, взявший на себя трудные слова. – Зла от него мы не имели. Да

158
весьма страшен видом. Крылья в две сажени каждое, стрекочет чудно… Сутки Сварога назад, сойдя с Островов, мы дошли до той долины, да, увидев Змея, повернули и осели в этих местах. Год назад четыре десятка Куниц отправились на Юг разведать новые пажити… - он переглянулся с другими родичами – да проведать, от какой такой беды по ночам проходят сквозь наши Земли неведомые племена, которые в переговоры не вступают и стремятся быстро-быстро прошмыгнуть за Пояс Рода. Будто за ними вослед идёт какая-то тёмная сила…
Светислав при этих словах вздрогнул и вспомнил свой давешний причудливый сон.
- Однако ничего наши ратники не проведали. В той поганой долине налетел на них Змей, напугал лошадей так, что половину всадников посбрасывали… А юноши были всё дюжие, удалые. Перепугал и их. Так и воротились ни с чем. Да и неведомы люди исчезли вскоре.
- Вот и не знаем, - заключил Водимир, – беда наша или радость это чудище. Нас южнее не пустил, да, может, и врагов разных к нам не пущает. А то ведь пять десятков лет назад приходили какие-то. Тысячи две. Да мы всегда наши границы хорошо охраняем. Кинули клич, собрали всех мужей ото всех селений, ринулись так, что чужени и биться не стали, утекли…
- И что, этого Змея нельзя одолеть? Стрелою или копьём? – спросил Ладослав.
- Наши-то и не попытались, - усмехнулся Родомир. – Осрамились. Да мы им за то не пеняли: встреча-то с поганым случилась вечером, когда всякий недобрый дух старается навредить человеку. Да и нежданной была та встреча. Мы-то решили, что Змей давно помер или убрался в другие места. Семь десятков лет прошло…
- Вечером? – переспросил Светь. – А в первый раз, во времена переселения, он тоже во мраке налетал?
- Того вряд ли кто помнит. Я хотя и был в тот год уже подростком, да Змея не видел. Другие сказывали. А вот перепуг общий помню. Чего только не предполагали тогда. Говорили даже, что это сам Чёрный Змей, отец Дыя да Вия… Вот вы упомянули оружие Коляды, которым асилков разогнали. Может, им и одолеете чудище. Да и Яромир, ваш старший, ежели ящера превозмог, верно, удалой да сноровистый воин… А что, брат Бобёр, уже и заполдень, - Родомир снова прищурился, только теперь уже на Солнце.
- Твоя правда, брат Куница, пора застольничать. Разговорами наши добрые гости сыты не будут… хотя и налегают на квас.
Все засмеялись.
- Если бы квас в походе был, - ответила за всех Болеслава. – Мы бы вдвое крепче сражались!
… Водимир верно подумал, что Соколов станут зазывать в гости племичи соседей. Однако старики сами же и оговаривались, что юным ратникам лучше оставаться у Бобров, отдыхать да набираться сил. К тому же на

159
праздник Купалы и Костромы Яромир должен был, собирая Дружину, прибыть в главное селение Куниц и оттуда продолжить поход.
Так и произошло. Вечером два десятка второго светеня все шесть десятков и восемь северян с Гостомыслом и Радиславою оказались гостями Водимира, и Соколы, перезнакомившиеся за два дни со всеми Бобрами селения, разводили друзей по жилищам для ночлега. Хотя того особенно и не требовалось: местные, едва ли не до самого престарелого старика встречавшие Дружину, сами звали к себе любого. Семей здесь было четыре десятка, но иные приняли по пятеро-шестеро ратников.
Гостомысла и Яра привёл к себе Водимир. Впервые после долгого расставания Светь видел вещуна, с которым ему очень и очень хотельсь перемолвиться. Собрались за вечерним застольничаньем. Говорили больше сам племич, его внучка Купослава, видно, старшая над всем хозяйством семьи, да сорванец-правнук Водимира четырёхлетний Мореслав. И только когда семья разошлась из-за стола, а племич с Яром вышли из жилища, продолжая разговаривать о дороге в южные Земли, Гостомысл отставил туесок с киселём и сказал:
- Что же, внучек, не ведал, сколько выпадет на долю? Всё собрать пришлось в себе да ещё прибавить нового?
- Это так, мудрый Гостомысл. И воли, и сил, и опыта порою не хватало…
- Что ещё будет, что ещё будет…
- Теперь, наверно, полегче.
- Может, и так. Вот братьев встретили. Целый народ – наш, с Островов. А ведь я точно-то и не полагал, что они расселились где-то на нашем пути. Думал, могли и много южнее уйти…
- Как же вы с Радиславой на них вышли…налетели…не знаю, что сказать.
- А скажи: «наплыли». Тут ведь в Лесу, вёрст пять десятков на Восток, течёт наша Котугдань…- старик усмехнулся в свою густую бороду.
- Это шутка? Неужели плыли против течения?..
- Верно, внучек, верно… Что ж, пришло время убрать пелену тайны. Да особенных тайн и нет, кроме одной. Внимай же, юноша, ибо ведаю, немало у тебя впереди ещё великих дел. Равно как и у нашего Вертислава, в котором ещё пять Лун назад никто бы не угадал воина. Только и было у него ратного, что камни метко бросал. А вот сумел же правителем стать у косматых, наших давних врагов…
- Если бы ты шёл с Дружиной, куда легче нам было. От твоих чудных травок, верно, и ёжки повыскакивали бы из топи…
- Ёжки?.. Кики-Мары, по-местному?.. Да ведь Яр правильно их мозжуховым дымом гнал. А мне, юноша, надобно было впереди вас оказаться: осмотреться, Южных отыскать да навстречу Дружине их вывести… Радю же взял по старости своей и немощи. Один бы не осилил этих дел. Что мог, то для похода я сделал. Сильно не осуждай… И ещё потружусь. А о погибших ратниках и в

160
моём сердце жалость. Ушли они славным путём в Ирий, и не от меня зависела их судьба. То решали боги. Иному и в восемь десятков лет не время ещё помирать, а кто-то в десяток и семь отжил славно и двинулся дальше. Небесной дорогой… Однако ж скоро семье Бобров ночевать, а мы с тобой ещё ни о чём не перемолвились. Слушай же.
Давно, ещё до прихода птичьих родов на Равнину, в тех местах знали древнюю повесть о Подземной дороге на Юг. Гмуры полагали, что начинается она от края Пояса Рода, асилки промеж себя разговаривали – что от устья Вайгдани, а аркаиды с острова Ладного, что первыми ушли от Моря, ушли на Юго-запад сквозь Лес Бармы, те сказывали, что где-то в Прибрежье, у Камней Стрибога, куда теперь Вороны ездят за морским зверем, И будто можно там спуститься под Землю, сесть в чудесную безлошадную повозку и вмиг умчаться далеко на Юг, в Земли без Леса. Будто бы ту Дорогу сотворили Белые боги, чтобы быстро переноситься между Севером и Югом. Так – сказывали сыны Борея – боги уходят с Островов при наступлении Холода. Так боги возвращаются обратно, победив Чёрного Змея и растопив на Севере белую воду.
- И ты нашёл её, Подземную дорогу? – не сдержался Светислав. – Ты приехал сюда с Белыми богами в чудесной повозке?
- Я не искал её, Сокол. Она открылась мне сама… Три десятка лет тому назад…чуть более того…в Каменном взгорье случилось нечто жуткое. Из селения, в котором теперь родичем Вышемир, а тогда его двоюродный дед, во Взгорье зашёл табун лошадей и остался на другой день. Ночью, когда у пастуха ещё не прогорел костёр, из-под Земли вдруг вырвались большие огненные шары. Они пожгли до десятка лошадей, остальная животина разбежалась аж до Воронов и Лебедей. Родичи обратились к вещунам…
- И ты был среди них?.. Но мы тогда просто покинули Взгорье.
- Да, ибо ни наши жертвования богам, ни заговоры против духов тьмы и зла не прекратили этих опасных для всего живого огней. Они летают и по сей день. Соколы бросили Взгорье… Однако ж мы, вещуны всех племён, исходили это неизъяснимое место и многое узнали. Огни вылетают, а нор в Земле не остаётся. Где на холмах-возвышениях стоят древние камни, там огни чаще и видят. И много чего другого… Но самое важное, Сокол, вот что. Мы прочитали надписи на тех камнях.
- Прочитали?!. Да ведь они чудные, не наши. К тому же почти не видны…
- Это так. И немногое удалось разобрать. Но мысль записанная – подарок от вечности и совсем она не исчезает.
Гостомысл умолк на миг, прикрыл глаза, словно вспоминая что-то, и произнёс немного иным, более твёрдым голосом:
Многое откроется лишь дерзкому:
В Небо он взлетит и под Землёй пройдёт.
Здесь Подземная дорога начинается,
Безлошадный самолад вдоль гор на Юг везёт.
- «Безлошадный самолад»… - повторил изумлённый Светь.
161
- Только два слова – «дерзкий» и «самолад» я уже сам разобрал. К следующему лету. А тогда мои собратья не стали особенно заботиться этой надписью, ибо слишком стародавняя она. Невдогад было вещунам, что такие слова пишутся для всех времён. И в теперешнем походе «многое откроется лишь дерзкому». Дерзнул ведь ты после захода Солнца находиться во Взгорье?
- Дерзнул… Свежие ямы, неведомо кем вырытые, приманили.
- Вот-вот. Хотел постичь неизвестное и угодил в плен к гмурам… Не смущайся. Это чужая тайна, потому я не прошу от тебя слов. Могу и сам сказывать.
Гостомысл потянулся через стол и вынул из ножен меч Светислава. Некоторое время он пытливо и с улыбкой разглядывал его, после продолжил:
- Горморун. Обычно гмуры украшают своё оружие редкими цветными каменьями, которые находят в глубоких пещерах. Это же, верно, подарок Правителя Вербора. Значит, ты, буяр, сам отверг украшенный меч. И не знал того, что Вербор тебя испытывает… Ведь это не просто меч. Он ожидал тебя многие годы. Но если бы Сокол Светислав стал пахарем, не научился ратным умениям, не охранял границу от набегов косматых, не отправился бы с поручением одного старика в безлюдное место, не отважился бы разгадать неведомые ямы у холмов, то никогда не получить бы ему отцовский меч….
- Отцовский?! – воскликнул Светь и вскочил с лавки, едва не сбив со стола горшки.
- Вот надпись. Она на языке Подземелья, который не ведом тебе. «Годославу, славному из людей, другу гмуров». Дело, верно, было так. Твой тятя погиб от лап асилков, и Вербор или его воины пытались выручить Годослава. Застав же его мёртвым, забрали меч, чтобы передать потомкам. У гмуров так принято. Если бы ты увидел меч самого Вербора, то рассмотрел бы очень древние надписи его рода. Гмуры не хоронят оружие с воинами…
Верно, желаешь спросить: нарочно ли я тебя послал в Каменное взгорье?.. Нет. просто пришло время. Как пришло оно для меня, когда я впервые спустился в Землю и увидел самолад… Этой зимой я поведал Яромиру о Подземной дороге да о том, что собираюсь перенестись на Юг и отыскать там наши родственные племена, а он сообщил, что гмуры по ночам роют во Взгорье ямы и старательно ищут там что-то. Стало ясно: они как-то узнали, что Дорога та не где-нибудь, а рядом с Поясом Рода…
Светь вспомнил наметки на стене в Подземелье Вербора. Значит, гмуры, роя Землю, наткнулись на Дорогу для самолада, но почему-то решили проникать туда сверху. Что вынудило их рыть ямы? Только одно: на Дорогу невозможно попасть из их пещер.
Светь размышлял об этом, слушая вещуна, но отцовский меч всё же больше заботил его. Почему Вербор не выдал тайну меча? Значит, сломанное оружие Годослава

162
было снова перековано и все эти годы носилось Гомбором, которого также спас отец? Верно, Правитель хотел, чтобы юноша почувствовал сам, угадал, что у него в руках не просто подарок гмуров, что дар этот был сделан много лет назад.
- …Для меня не было новым, - продолжал Гостомысл, - то, что они ищут Подземную дорогу. Они ищут её уже многие дни и, может, месяцы Сварога. «А почему сверху, через ямы?» - верно, подумал ты, - Гостомысл посмотрел на юношу, и тот улыбнулся.- А потому, что Дорога со всех сторон, снизу и сверху окружена столь прочной каменной стеной, что гмуры, если и наткнулись на неё под Землёй, пробить не сумели. Им нужен был вход… Когда же Яр спустя пару Лун рассказал о том, что Вышемир будет предлагать Вещенью отдать Взгорье гмурам, мы начали смекать, как нам быть… Замыслили так: отвадить гмуров до моего отбытия на Юг, после же – что выйдет. Ведь мы уходим с Равнины… Яр сказал, что сам поселится на те дни во Взгорье. Но это было невозможно: его звали на совет, он готовил к походу буяров и берёжу, лошадей, оружие… И тут он сказал мне о своём племяннике. О тебе, Сокол… Когда люди нашли твоего отца, то положили, что его меч унесли косматые. А Яр тогда уже знал, что асилки не прикасаются ни к человеческому, ни к гмурьему оружью. «Пошлём Светя, - предложил он. – Мало таких, кто отважится ехать в Каменное взгорье, опасаясь подземных огней. И никого другого из людей гмуры не посмеют обидеть, если столкнутся, ибо Вербор до смерти не забудет моего брата Годослава. Надобно было, чтоб они увидели тебя на разных холмах, перестали на время искать вход в Подземную дорогу, и, если уж столкнутся с тобой, не причинили вреда. Ты сделал всё, что нужно было, хотя и оказался в опасности. Да ещё и перевёз мешки с моими пожитками. Здесь, на Юге, я не знаю целебных трав, так что два важных для переселения дела совершены тобою ещё до похода.
Старик помолчал.
…- Что же ещё я не объяснил тебе, Сокол?.. – старик, видно, начал уставать от разговора. – Вижу, мой науз ты хранишь.
Гостомысл кивнул на Светиславов пояс.
- Храни, храни. На этом наузе много наговоров и заклятий. Какие-то заговорённые опасности ещё и не проявились…
- А против тёмной силы этот науз спасает?
Гостомысл вздрогнул и пристально глянул на юношу.
- Против тёмной силы?.. Неужто и тебе привиделась?
Теперь удивился Светь.
- И тебе тоже?
Изумлённые новостями, они помолчали, ибо перемешанные мысли не рождают слов. В жилище вбежали за какой-то надобностью трое детей и, прихватив, что требовалось, воротились к своей игре.
Вещун вздохнул.
- Если почудилось двоим, то, значит, не случайно это. Нечто страшное и
163
сильное надвигается на южные Земли. Что – не ведаю. Думаю, именно нам с тобою это привиделось во сне, потому как внимали природе особенно старательно. Я – чтобы угадать ваше появление. Ты – чтобы почуять опасное от Леса. Вот и пронзили мы внутренним зрением, душою далёкие пространства.
- Южные говорят, много разных племён обитает в Землях без Леса. Уж не идёт ли сюда какое-нибудь из них?.. Ещё говорят, будто недалеко отсюда живёт летающий Змей, который напал когда-то на ратников Южных. Может, это чудище переселилось ближе к селениям Куниц? Они ведь у Южных крайние с той стороны?
- Ты уже понял в походе, что лучше ожидать всего, и никакие предосторожности не будут излишними? Боги с нами.
- Боги с нами, - повторил Светь. – А что же ты не поведаешь мне, как нашёл вход к Подземной дороге, как нашёл там самолад в темноте, как сумели вы с Радиславой ехать на повозке без лошадей. Ведь не виевы чёрные слуги были в неё запряжены?..
- И нам такое думалось, Сокол, - согласился Гостомысл. – Потому что весьма причудлива была наша езда…Отыскал я вход тогда же, три десятка лет назад, когда прочёл надписи на древних валунах. Исходил всё Каменное взгорье. И вот, приехав в седьмой раз и пустивши коня пастись, бродил-бродил да и присел отдохнуть у одного пологого склона. Сижу раздумчиво. И вдруг чую необычное. Не сразу-то и догадался: на этом месте ни муравья, ни какой-другой букашки не ползало. А травинки-цветочки росли. Почему так? Принапрягся я и – сдвинул большой валун. А там норка. Посветил. Уходит далеко. Прихватил лучины и полез. Вход всё шире. Через две сажени – уже на коленках. Ещё через две пошёл согнувшись. И вот встал на твёрдое, зажёг огонь посильнеее, а передо мной большая жёлто-красная повозка с окошками вроде слюдяных. Обомлел я от этого дива-дивного, призвал духов и богов Света и – притронулся к самоладу. Ничего, прохладный. Шарил, шарил, сыскал дверь. Сердце в груди стучит, дух холодеет. Ноги не слушаются. А всё осматриваюсь. Передо мной большая пещера, полы твёрдые, ровные, а от самолада идёт толстая, как осина двух десятков лет, металлическая заготовка вроде тех, из которых кузнецы куют разное хозяйственное. Заготовка везде одинаковая, лежит на полу точно посреди пещеры и уходит вглубь. А какого металла – не ведаю. Не медь точно… Вот открыл я дверь. Внутри всё изукрашено цветным, два сидения, покрытые чем-то мягким, одежда непонятная, ветхая. Прочее тогда и не углядел. Хотя думалось поначалу: погибну, а выведаю великую тайну. Да жуть охватила душу так, что мочи терпеть уже и не стало. Чудилось всё, что навечно останусь в Подземелье… Выбрался на свет. Камень привалил и – на коня. В следующий раз отважился спуститься к самоладу только через три Луны. Да и другие заботы были. Я ведь лишь в последние годы сам собою обитаю в Триозёрье…
- И ты тогда же поехал на нём?
164
- Что ты, Сокол! Какое там ехать… Лошадей ведь нет. Пробовал толкать –
стоит незыблемо..После хотя и смелее спускался, и огня больше брал, да мало что выведал… На мягких сидениях восседал, обращался к богам, заговоры шептал самые сильные, да без толку. Решил так: не для человека это диво. Укрыл вход да и перестал ездить во Взгорье до тех самых пор, пока в народе нашем не заговорили о переселении на Юг. Подумал, хорошо было бы съездить туда да воротиться обратно, рассказать, что нас там ожидает. Да как стронуть повозку с места? Где другой вход? Может, далеко на Юге, а может, в Лесу, средь асилковых селений? И станут ли слушать меня люди, когда я и сам, всякий раз выбравшись из Подземелья, сомневался: не привиделось это? Мало надеялся и на то, что кто-то переступит обычай и спустится внутрь Матери Земли. Да и меня могли за то осудить и даже изгнать из племени. Ты не осудишь: сам побывал в подземных пещерах. Хотя и не по своей воле. Да ведь вам – тебе, Раде, другим – возвращаться на Север, вести сюда весь народ. Самолад ещё может послужить. Потому и сказываю всё это. А сохранишь ли в тайне – того не прошу. Всяко может случиться. Радя знает, где южный вход в Подземную дорогу, нужда будет – и тебе укажет. Она и самолад сумела стронуть с места. Девушка не по годам мудрая. Когда поведал об этом диве, выслушала меня и сказала: «Не кори себя, дедуня, что вглубь Земли влез. Не желали б того боги – не допустили. Ведь не носимся мы, подобно духам, по воздуху. Если бы боги ту дорогу только для себя творили – не было бы надписи на камне. Для людей она». И, не сомневаясь, уверила, что спустится со мною к самоладу. А вот дядя твой, Яр, не пожелал. Объяснил так: весь народ там не пройдёт, буду мечом пробивать дорогу хотя сквозь Лес, да для всех. А сумеете прибыть на Юг прежде нас – помогайте, чем можно. Если живут там наши братья, пусть выйдут дружиной навстречу. Не сыщете их – ожидайте нас у гор. Вдоль них будем идти.
- Мне и самому трудно верится в эту чудную дорогу, - сказал Светь, когда старик умолк. – Да ведь вижу вас с Радиславой здесь. Вижу, что с нами не шли, а четыре Луны – так говорят Южные – вы уже среди них. И другое видел: как Вороны на дутене прилетели… А внучка твоя утверждает: не носимся мы по воздуху, подобно духам …
- Я об этом, Сокол, много-много думал, - ответил Гостомысл медленно и задумчиво, словно окончил важное дело – всё прояснил, и теперь иссякли слова, как пересыхает летом ручей, такой бойкий и полноводный весною после частых дождей. – Думал и всё ту надпись вспоминал…
- «Многое откроется лишь дерзкому…»
- Верно… Что эта дерзость означает?.. Когда отважно идёшь новым путём?.. А насколько можно оторваться от старого?.. А не погубит ли этот новый путь, ежели оторвёшься от обычаев рода-племени, ежели отступишь от Закона Праведи?.. Ведь на этом Законе мы держимся. Да на светлой вере… Однако ж людям всегда приходится идти по новому пути. Ушли же

165
мы с Островов. Алатырь бросили великому Холоду, когда нестерпимо стало жить там… А сюда переселимся – и Моря наши внуки-правнуки не увидят.
Эти малолесые равнины станем почитать Родиной… Такими мыслями источил я себе душу. Добро ещё, утешительница моя, внучка, рядом была. Умеет она муки сердечные успокоить…
- Если б без дерзости, мы не прошли бы через Велесовы владения. Что же? Идти в селения косматых да убеждать, что Верть – не бог вовсе, а простой человек, их враг?
- Им не объяснишь. То злобствуют, то поклоняются…Я так решил: дерзкими, отважными нас сама жизнь сотворяет, и боги тому не противятся. Только надобно всякий миг судить себя своей и людской совестью, чтобы дерзость не переродилась в любование собою. Слава богам, самолад не моим умом стронулся с места, а пытливостью девушки десятка и восьми лет. Так что мне хвалиться нечем… Да, так вот. Взяли мы с собою снеди, квасу, лучин да спустились с тем в Подземелье, чтоб выйти далеко на Юге. Радя, пока я богов молил об уразумении этого самолада, весь его ощупала. Да вдруг огни кругом загорелись. Она ещё раз ощупала – и поехала повозка!.. Мы только руками сжались друг с дружкою. Так и мчались по пещере… Две тысячи вёрст, говоришь? Кто ж сотворил такое диво дивное? Где вы четыре Луны шли, мы под теми же местами по прямой норе за день пронеслись. Знаю о том, потому что у Южных тот же численник, и через два дня также день Купалы и Костромы будет.
- За один только день?
- Так и есть: за один… А вечером уже сумели выбраться в мир Яви. Через большую пещеру. Как у гмуров. Ещё и зверя какого-то неведомого выгнали оттуда. А через три дня вышли на селение Лосей.
- Скажи, дедуня, и большой этот самолад? Много ратников уместилось бы в нём?
- Не более пяти. Да кроме тебя, Светислав, мало кто отважился бы в нём ехать.
- То верно. И пятерых не нашлось бы… А ведь какая быстрота!..
Светь подпёр голову руками, поставив локти на стол и, мечтая, умолк. И почему вещун с внучкой не взяли его с собою тогда, после ратного смотра и жертвований?.. Хотя… Хотя в походе он много полезного сделал для Дружины. И Яру без него было бы много труднее.
- Может, ещё и выйдет вам с Радей вернуться на Север, в родную Равнину, - улыбнулся старик, угадывая мысли юноши.- Вот поедете, да и приведёте весь наш народ на Юг. Или через год-два захотите взглянуть на Равнину, на Море. Если их вовсе не закроет белая вода.
Светю стало неловко: Гостомысл разговаривал о нём и Радиславе едино. Будто они муж и жена. А может, у него был какой разговор про то с Радей?.. Нет, вряд ли. Девушка любит своего дедуню. Но сердце её, верно, крепко заперто. Вот вскоре и она поедет с Дружиной, можно будет иногда

166
перемолвиться. Да только опять ему в дозоре идти, впереди всех. Не особо поговоришь… А из-за неё он теперь сильнее прежнего станет предупреждать опасности…
…Следующим днём Дружина северян прошла селения Выдр, поражаясь густыми и рослыми всходами на полях, ладной сытой животиной на пажитях, богатых травой. А в первую пору ночи ратники уже размещались в жилищах Куниц селения Родомира, нового старшего племени.
Сам племич зазвал к себе весь десяток Сов – из-за какой-то стародавней, ещё с жительства на Островах дружбы между племенами. Гостомысл с внучкой ночевали у вещуна селения Суремысла. Светя, Меча и Ладослава определили в одну семью, немногочисленную в сравнении с другими, потому что два сына её старшего, старика семи десятков лет, сгинули на охоте в Лесу, а дочери его из-за замужества ушли в другие семьи. Недоверчивое, опасливое отношение к Лесу угадывалось у всех Южных, но в этом приграничном племени и в этой семье – особенно. Когда же Лад обмолвился, что Светислав и другие буяры на Севере (о себе он скромно умолчал) по многу дней в одиночестве проводят в пущах, где легко столкнуться с волком, росомахой, асилком, медведем, тогда даже старик-старший глянул на Светя с уважением. Дети же вместо имён стали говорить им «дядя ратник», даже Мечу, оружие которого разожгло восхищением глаза таких же подростков Утеслава и Вечеславы.
Но были воины-ратники и среди Куниц. И оружие для них ковали добротное. Каждое племя преподнесло в подарок северянам стрелы и наконечники, но именно куньи похвалил Яр, более других как старший берёжи придирчивый к тому, что спасало человеку жизнь в предлесье. Куницы тоже объезжали дозором свои границы, хотя соседние неаркаидные племена, жившие пасьбой животины, их не беспокоили. К тому же соседи их чтили Сварога и Сварожичей, а говорили так, что разобрать было не затруднительно. Южные полагали, что эти племена – их дальние родственники, из тех, кто не вернулся на Север после ухода прошлого Холода пять месяцев Сварога назад. Старики этих «Бродичей» (потому что «бродят» по безлесым равнинам – Травеню )о том и рассказывали, что часть их народа, может, пять, может, и десяток тысяч лет назад ушла на Север вослед за богами.
Со старшим этих дозоров Яромир проговорил всю ночь, и к заре у него были готовы наметки на берёсте с горами, реками, лесами, чужими селениями на сотню вёрст к Югу и Юго-востоку. Родичей и вещунов Бродичей он теперь знал по именам, главные слова их речи затвердил в памяти.
Но Дружина не знала этого. Как и не знала, что ночью Куницы пересмотрели всех их лошадей и заменили прихрамывавших и ослабевших на своих – более крепких и смирных. Смирных – потому как их кони ходили в узде, а северяне-всадники по-древнему правили ногами, оставляя руки оружию – для охоты и рати. И когда Суремысл с помощниками понёс на
167
зорьке жертвования Купале, Костроме и иным Белым богам и предал их во
Святилище живому огню, славя Рода, Солнце и Мать Сыру Землю, Соколы, Кречеты, Журавли и прочие ещё спали. Только Гостомысл шептал прославления богам рядом с Суреславом. После же уединился в Святилище
и долго пребывал там, ожидая откровения: где осесть их народу, где тот новый Алатырь, куда, выбрав место для общего переселения, он может спокойно уйти. И ещё одно спрашивал он у богов Света. Пока тёмная сила беспокоила лишь его сон, старик полагал, что это – лишь его беспокойные мысли и сомнения, которых мудрость возраста нисколько не убавляла. Но теперь, услышав от Светислава о его снах, вещун сильно обеспокоился. Известно ему было, что день ото дня, месяц за месяцем внимая Лесу и всему миру вокруг, Светислав, как и прочие из берёжи, начинают слышать неслышимое, видеть невидимое, ибо духи воздуха и ветров, зная всё в мире, говорят то деревьям, траве, камням, говорят и тем душам людей, которые чисты, без малого даже изъяна и обращены в мир, а не в себя, свои мысли и чувства. «Видно, Радя научила Сокола внимать духам природы. Сама же она, если и чует что-то опасное, мне о том не расскажет, пока не догадается, что это. Так и в самоладе: всю дорогу улыбалась мне, ободряла, убеждала есть и пить. А едва вышли из Подземелья, упала без сил на траву да и пролежала целую пору, пока не выплакалась. Сильный нрав, да уж очень твёрдый. В гибкости больше силы.
О том и спрашивал Ирий вещун Гостомысл, а поведали ему небесные хозяева свои великие тайны или нет – знают лишь боги да сердце мудрого старика.
Главное празднование начиналось в подвечер, и к той поре в середине селения, у истюкана Велеса, Боды, по-южному, уже ставили лавки и столы. Туда несли снедь и кувшины с квасом, сытой, земляничником, киселями. Всякий до самого малого дитя был умыт и одет в белую рубашку, поверх которой Куницы носили солоники и – кто постарше – нити с зубами лесных зверей, убитых на охоте. По вышитым на воротниках знакам можно было угадать не только род человека и его семью, но и то, что этот– из Куниц. Потому-то внимательный Светь, выйдя утром из жилища, свежий от доброго сна, ключевой воды и выпитого вкусного молока, и увидев знакомое лицо, по знаку определил, что девушка, весело говорившая с Вечеславой, - из Бобров.
- Купослава? Ты как здесь?
- Здравствуй, Сокол. Белые боги с тобой. А ведь вы ночевали у моего двоюродного деда. А вот она – моя бабушка.
Купа указала на старушку, выносившую под навесье какие-то горшки.
- Эй, девушки-красавицы, добре разговаривать с залётным ратником, несите-ка нашу долю на братчину.
- Иди скорее за нами! – радостно выкрикнула Бобрица, подхватывая горшки. – Да не забудь братца!
«Вот оно что, – усмехнулся Светь. – Примчалась следом за нами

168
попрощаться с Мечем. Правду Соколы говорили: приглянулись эти подростки друг дружке. Забавно только: ей десяток и семь, ему – на два года меньше. Девушке уже могут дарить знаки Лады, а Мечу до того ещё пять
лет. Хотя что я? Может, между ними просто дружба. Однако пора будить дружинников: скоро братчина. А утром – опять в поход.
И Светь вернулся в жилище.
…Всю середину Родомирова селения занимал большой луг. В иное время здесь паслась мелкая животина, играли дети, в этот же день всё пространство уставили для общей братчины и только с одного краю высилась священная берёза Купалы и Костромы, уже украшенная лентами и с приношениями у корней. Светь сразу угадал большую медную чашу с пшеницей: за Соколов жертвенное преподнесла Болеслава. Народу собралось до трёх сотен. Но знакомые косы и лобную перевязь Светислав различил сразу. Меч и Лад тихо отошли в сторону, не мешая.
- Здравствуй, буяр, - улыбнулась, подойдя ближе, Радислава.
- Здравствуй и ты, Лебедица, умеющая летать и под Землёй.
- Не держи обиды, что при расставании не могла рассказать большего. Правду скажу: дедуня тогда ещё хотел довериться тебе. Да я была против. Зачем ратнику лишние заботы перед таким великим и трудным походом? Когда, может, навсегда прощаешься с матерью и семьёй?.. А Холень? Ты оставил его, где ночевал?.. Я слышала от своих Лебедей, что он догнал тебя в Лесу вместе с двоюродным братом.
- Догнал, плутяшка. А обиды на тебя я не держу: ты мудро поступила. Сказала бы – пошёл вслед за вами, а одних не пустил бы по Подземной дороге.
- Тише, буяр. Южные о том не знают. Для них мы перенеслись по воздуху, как птицы. Хорошо, что тут какие-то Змеи летают, и нам поверили.
- Верят и наши. Особенно Вертислав.
- С тем ведь тоже много чудного случилось? Он долго сказывал мне, как ты вызволял его от косматых.
- Как можно вызволять всесильного бога?
- Да-да, бога… Не знает: хвалиться этим или стыдиться… Так значит, не пустил бы одних? Почему же?
Она снова лукаво прищурила глаза, как тогда, на озере Гостомысла, когда Светь отбивался от её шуток, будто от острых стрел. Нет, больше он не желал так разговариваться с нею.
- А что ты просила у богов, когда в день Дажьбога пускала в реку свой венок? Ты ведь обещала при прощании, что после скажешь мне.
Она перестала улыбаться, словно поняла его.
- Ты изменился в походе.
- Огрубел.
- Нет. стал твёрже. Теперь к твоей отваге буяра добавились мудрость сердца и чуткость души. Так что оставим без ответов наши вопросы. Идём! Я хочу сидеть рядом с дедуней! Думаю, он расскажет Яромиру о нашем
169
дальнейшем пути! Поспешай же, буяр!
Она схватила его за руку и потянула в голову длинного общего стола, где
видны были уже Родомир, Суремысл, Яр и Гостомысл.
…Когда насытились хозяева и гости празднества, когда произнесли множество восхвалений добрым богам Купале и Костроме, детям огненного Семаргла, когда юные и дети большей частью выбрались из-за столов, готовясь к хороводам и игрищам, тогда Родомир поднялся со своего места и, воздев левую руку с рогом, наполненным сурьёй, а правую прижав к своему солонику, громко сказал:
- Братья с Севера! Великие дела вершатся на наших глазах! Второе переселение аркаидов на Юг в этот год Сварога! Седьмое с сотворения мира согласно стародавним повестям! Пройдёт время Лады, пройдут другие месяцы Сварога, и наши народы вместе вернутся на северную Родину, чтобы более никогда не покидать её! Это стремление в родные места мы оставим нашим детям, внукам вместе с верою в Белых богов, Свет и очистительную силу огня-Костромы и воды-Купалы, которых славим в этот день! Так пусть же представит нам всем свою чудесную способность ваш певун Гремислав, о котором мы слышим много дивного! Пусть скажет новую повесть о славном походе семи десятков неженатых и незамужних! Ибо никогда ещё не вершили долю нашего народа юноши и девушки! Но мы верим, что малый возраст, малые опытность и мудрость не помешают вам довести великое дело до завершения!
Племича дружно поддержали – и Куницы, и дружинники. Да Гремь и сам всегда был рад спеть, потешить слух своею сладкоголосостью. Празднество же более всего к тому подходило, и , едва понеслись над лужком первые звуки его гуслей, первые слова напева, как стихло всё: сидевшие за столом старшие, юные, собиравшиеся к хороводам, дети, животина и птицы, даже сама купальская берёза заслушалась северного певуна и грустно опустила вниз листики, будто устыдилась вечерних слёз-росинок…
Гремислав запел. Радость и ттревоги начала похода, беспокойство и изнурение ночных нападений, сокрушительная мощь оружия Коляды были в его любозвучных распевах. Повесть лилась неторопливо, но покоряла глубиной и новизной тех чувств, которые пришлось пережить совсем ещё юным посланцам Севера. Гремь пел об одиночном походе Мечислава, а Куницы, удивляясь, глядели на подростка, красневшего под множеством взглядов. Гремь пел о «Вещенье» асилков, где Вертислав становился лесным правителем, и Рыжень, посмеиваясь вместе с другими, отмахивался рукой. Но вот напев подошёл к схватке с горным чудищем, погубившим Мурослава, и гусли зазвучали, как дальний гром, который грозит жутким нападением стихий на Землю, на деревья, на всё сущее.
… Поразил он копьём того Ящера,
Поразил он дышащего пламенем.
Ликовали победно все Ярии,
Славя дерзость, отвагу и вежество…
170
И долго ещё молчали старики, старушки и взрослые мужи и жёны, которые
сидели за столом напротив гостей-дружинников, не решаясь посмотреть им в глаза, потому что чувствовали: хотя и нежны те лицами, да крепки сердцами.
Но вещуны нарушили молчание, и юные вернулись к своим игрищам у берёзы.
- Значит, вы теперь Ярии... – сказал Суремысл. – не Соколы, Утки, Лебеди, а все едины. То добре. В походе делиться – врагам помогать.
- Хорошо быть в ладу и дружбе, - согласился и Гостомысл. – Да плохо, если не Белых богов славят за удачу, а смертного человека.
- Предполагал я, что ты скажешь это, мудрый Лебедь… - усмехнулся Яромир. – Со мной против Леса и его пагубы было не семь десятков ратников, а лишь полтора десятка. Теперь-то все они воины, а тогда, в ночной схватке, если б не Светислав, дрогнули бы пахари… Не поклонились мы чёрным богам, и косматые от нас бежали. А уж как мы сплотились и вокруг какого имени – то дело второе. Мне восславлений не надо. Народ Равнины дал мне порученье, и я его исполню.
- Намеренье-то всегда бывает одно, да путей к нему много. Идя иным, и себя потеряешь незаметно. А на иных путях вырастешь и в силе, и в духе, - Гостомысл глянул на Светя, словно сопоставляя родственников.
А тот смутился от пронзительного взгляда старика и переглянулся с Радиславой, ища опоры. Девушка ответила грустным покачиванием головы.
- То мне не по нраву, Ярь, что от трудностей иной человек уходит со светлого пути и, слабея душою, поклоняется тому же, что его ослабило.
- Мы не ушли. Мы весь путь славили наших богов и приносили жертвенное. Чем ты беспокоишься?.. Да и то сказать, мудрый старик, разве Сыны Богов не были сначала людьми, не жили среди нас?.. Много добра сделали они народу Островов, потому и присоединили их к Старшим богам.
Гостомысл выслушал всё как бы с удивлением и не ответил, опустил голову. Многие из взрослых Куниц, из Дружинников уже вышли из-за столов, но вещун с внучкой, пять-шесть десятников, племич Родомир, Суремысл, Светь с Радей, Яромир и Мечислав оставались и сидели рядом.
- Мы не прожили твоих забот, Яромир, - заговорила вместо деда Радислава,- но ведаем, сколь много ты сделал для сбережения Дружины. Ведаем и то, какой оставлял ты жену. Слава богам, она разрешилась от бремени, и Меч привёз тебе добрую весть о пятом сыне… Однако ж не стоит оправдывать ложный путь.
Яр уже справился с досадой и теперь, улыбнувшись, промолвил спокойно:
- Мы знакомы, Гостомысл, лет шесть. Чувствую я, скрываешь ты от меня что-то. Не мог Гремиславов напев с множеством детских выдумок так растревожить тебя.
- Я скажу, - вмешался Суремысл, видя молчаливую задумчивость старого Лебедя. – Особенным вещуновым зрением мы видим над твоею головой тёмное пятно – это дух зла. Желание славы то или укор себя за потерю троих ратников -
171
мне понять недоступно. Я могу прогнать эту поганую сущность, но она вернётся, потому что есть в тебе какая-то слабость, изъян, притягивающий её. Вернее всего изгнать её светом изнутри, из души и сердца. Этот свет для зла губителен. К свету тёмное не прилепляется. Подобное всегда ищет подобное. В твоей воле, ратник: расти этому духу или раствориться. Решай. Гляди в себя. Дай ему имя. Понятое легче одолеть. Вот догадался же ты, что асилки боятся огня и разогнал их земляным маслом. Найди и в себе душевное оружие, очистительный огонь.
Светю показалось, что его дядя глянул на Гостомысла и Радиславу с опаской. Отчего только?
- Помышляю я, - промолвил, наконец, старый вещун, - что из такого похода мало кто вышел без душевных изъянов. И у меня их довольно. Чисты душой лишь боги. Потому – они свет для нас. Пойдём же на Свет, и всё худое растопится. Завтра нам в дорогу. Идите же, прыгайте через очистительный огонь Костромы, смывайте водой Купалы всё худое, что осело пылью на сердцах. И я прыгну и омоюсь росой. Да в эту особенную ночь пройдём мы с братом Суремыслом по лугам и улескам, понарвём целебных травок.
- А что?! Вот и случай изгнать моего духа! – воскликнул Яр. – Радя, прыгнешь со мной?!
Девушка растерялась в первый миг, глянула на дядю и племянника, сидевших против неё, но быстро взбодрилась и с улыбкой ответила:
- Прыгну, старший! Только прошепчу заговор на Купалу и Кострому! В этот день всем нужно тешиться и буйствовать! Ежели не сбрасывать заботы с души, то накопятся и придавят!


172

Повесть 10. Продолжение похода

За полями Куниц Дружине вновь пришлось прижаться к предгорью: Лес хотя и чередовался с узкими долинами, богатыми разнотравьем, да был густ и неудобен для проезда, к тому же грозил встречей с лютым зверьём вроде скритней. Впрочем – Южные предостерегали – и горы здесь были опасны, ибо богаты пещерами, в которых обитаются медведи и гривастени.
Однако яркий солнечный свет, отдых, вернувший силы тела и духа, запас снеди, стрел, свежие лошади – всё это располагало к беззаботности и уверенности, что последняя часть пути не окажется столь трудной, как первая и большая. К тому же почти для всех дружинников ещё длился прошедший день два десятка четвёртого светеня, день праздника Купалы и Костромы. Мало кто из них спал: хороводы вокруг купальской берёзы; жертвования и просьбы к духам воды и огня; прыганье через очистительный костёр – оберёг на целый год от хворей и ранней смерти; игры у реки; пускания венков к Алатырю; купания и обливания водой – тех, кто не желал лезть в реку, а в селении – всех встречных; и там же, среди жилищ и овощников, - шумное изгнание злых духов во время между первой и второй ночными порами. И если у гостей с Севера особенно ценилось в это празднество купание в предрассветной живительной росе, когда всё ночное уже замирает, дневное же только готовится подать голоса и ненадолго наступает чистая и таинственная тишина, то у Южных, едва притух священный огонь Костромы, как и юные, и многие из взрослых, разувшись, принялись ходить по горячим угольям, нисколько не обжигаясь и приговаривая, что огонь этот – ласковый и бояться надо лишь тому, у кого нечисто на душе.
Вот и ехали теперь дружинники в полудрёме. И, покачиваясь на своей лошади и опустив лицо в самую гриву, вспоминала Кречет Разислава, как первой из гостей отважилась пройти по огню. Как, забавляясь, принуждали к тому же «бога асилков, сына Велеса» Рыженя, а он всё препирался и медлил.
Месеслав и Боеслав из десятка Уток, видя, что более всего хвалят тех, которые взметнутся над костром выше прочих, подхватили двух ратниц-Сов да, оплошав – рано подпрыгнув – едва не рухнули в самое пламя. Теперь же они неспешно ехали в середине Дружины и, зевая и посмеиваясь, вспоминали о том. Да ещё сожалели, что не могут спать на ходу, как Соколы и Кречеты.
Десятница Огнеслава тоже возвращала в памяти шумную и весёлую ночь. Только не огонь или воду, а буйно кудрявого юношу из Куниц, который вдруг схватил её за руку и потянул играть «в прорываты», детскую забаву, которой однако радостно предались многие из празднующих. Их «сторона» быстро перешла к противной, но юноша-Куница так крепко держал её за ладонь, что, как ни пытались противники по очереди бросаться между ними,
173
да так и не сумели разомкнуть их руки. «Эти до зари будут рука об руку
ходить! Бежим купаться!» - крикнул кто-то в досаде, и Огнеслава потерялась среди множества народа, только ладонь и до сих пор чувствует крепкое пожатие незнакомца, не вымолвившего ей ни слова.
И с подобными воспоминаниями теперь ехал каждый. Ехал и, липкими глазами щурясь на Солнце, нисколько не сожалел, что ночь прошла без сна. Десять раз человеку бывает два десятка лет, столько же – три десятка, четыре… Но десяток и семь или десяток и восемь бывает лишь один раз в жизни.
Самые томительные и тревожные мысли кружили в это утро вокруг головы меньшого в Дружине – Меча. Мало того, что внучка племича Бобров, как-то упросив родителей, одна прискакала вслед за северными людьми в селение Куниц да во всю праздничную ночь не отходила от Меча, ещё и сказав напоследок, что будет верно ожидать, когда ему исполнится два десятка лет. То ещё ладно. И она ему очень приглянулась, да и различие в возрасте было мало заметно. Но, оказалось, не ему одному, Соколу, полюбилась эта девица. На реке, при купаниях, кто-то схватил её за одежду да потянул на дно. В шуме-гаме вскрик испуга не сразу- то и различили. Более сердцем, чем слухом ощутил он неладное и по привычке отца и Светя быть всегда готовым ко всему, выхватил из сапога нож и бросился в глубь. Купослава сразу уцепилась в его руку, едва прикоснулся, но что-то скользкое и тинистое было рядом, и Меч два раза ткнул оружием неведомого врага. Только тогда они сумели всплыть. А на берегу и в реке уже все переполошились. С десяток тех, кто хорошо плавал, кружились рядом и мигом вынесли обоих из воды. Тореслав, Болеслава и кто-то из местных ныряли, но никого не нашли, и праздник вскоре вернулся.
- Здоровущая рыбина, - предполагали одни.
- Сам Водень, хозяин рек и озёр, задумал жениться на Бобрихе, - посмеивались другие.
Купа же, хотя и шутила над происшедшим не менее прочих, не могла толком объяснить, кто был это и как именно её схватили – рукой ли, зубами…
И Светь с Радею не спали всю ночь. Однако ни в потешках, ни в играх их не видели. Светислав тоже омылся у колодеца и прыгнул через очистительный огонь – с Болеславой. После же, не видя нигде Ради, отправился к жилищу, в котором остановился. Не ведал он того, что две ночные поры Суремысл водил по ближним лескам и лугам Гостомысла и его внучку. Эти трое, обладавшие даром вещенья и прорицания, собирали чудесные целительные травы. Старики носили котомки, а девушка, оберегая их от неожиданного, ходила с луком наготове.
Однако спать Светиславу не пришлось. К нему вдруг приехали в полном вооружении Яромир и старший берёжи Куниц Кулеслав и позвали в соседнее селение, в котором происходили какие-то тайные дела, требующие прояснения.
174
Отправились втроём. В дороге Куль рассказал, что во второй раз уже за эти
весну и лето к их селениям тайно подъезжают какие-то люди из племени Бродичей, останавливаются на несколько дней в Лесу и, вызывая некоторых из юношей, говорят о чём-то неведомом. Вот и теперь ему передали, что из рода Денимирова ночью вызвали кого-то Бродичи, которые таятся в Лесу неподалёку от селения. А ведь прежде те Бродичи, соседи из Травеня- Безлесья всегда въезжали в селения Куниц в открытую, принося жертвования их богам и оказывая почтение родичам и старикам.
- К Югу от нас пять больших племён, но они не живут на одном месте, а переходят туда-сюда по Землям без Леса и редколесью, потому и получили от нас название Бродичей. Род свой все ведут от Лошади, из-за чего мы их племён не различаем. Да и видели только ближние рода. Бродичи разговаривают отлично от нашего, но понять можно… Что-то неясное происходит южнее нас. Сужу по стадам зверья, по тому, что Бродичи не перемещаются привычно за своей животиной и по тому ещё, что опасное видится нашим вещунам, когда обращаются к богам…
Светь сразу вспомнил свой досадливый сон о тёмной силе и разговор о том с Гостомыслом: не то ли тревожит местных мудрецов и не разгадает ли он теперешней ночью эту тайну?
- Говоришь, Бродичи призывали к себе только юношей? – спросил Яр.
- Так мне сказали. При том не самых видных. А о чём говорят с ними – неизвестно…
- Вот и выясним. А что сумеем скрытно подобраться – в том не сомневайся. Светь два раза входил и выходил из селения косматых, и те даже носами не почуяли.
- Эка? – подивился Кулеслав. – Нам это и нужно будет через четверть поры.
…К середине ночи они обогнули селение Денимира, на краю лесочка пустили пастись лошадей и осторожно углубились в осинник. Тайное становище обнаружилось быстро. Да и не было оно тайным. На небольшом лугу среди осин и зеленичья, у костра, сидело с десяток человек и о чём-то громко переговаривалось.
- Знаю этих, - прошептал Куль, когда остановились в трёх десятках саженей. –Везен, Гомлан и Жох. Видел их, только поодиночке. Сталкивались на охоте. Если подберёмся ближе, то сумеем разобрать их речь.
- Подберёмся, - уверил Яр. – Ты отсюда, я с Запада, а Светь поначалу обойдёт Лес: нет ли ещё кого-нибудь из чужаков. По моему крику – крику неясыти – возвращаемся сюда или к лошадям. По прочим крикам, брат Куль, гляди на нас: всех знаков не изъяснишь, а у нас много таких.
- То понятно. А мы – свистим. Бродичи вооружены, но, думаю, до схватки не дойдёт.
- Какая схватка?.. Эти нам не ровня. Собираются тайно от родичей, преступая Закон, а дозорных нет. Я вдохну-выдохну, а племянник уже пускает четыре стрелы.
175
- А Яр четыре – на мой вдох, - заметил Светислав.
- Всё, начинаем дело. Ты, брат Куница, если не сумеешь скрытно подобраться, не переживай: мы всё узнаем да тебе перескажем.
- Добре. У вас больше умелости.
- Что ж, боги с нами.
И три ратника, опустившись на Землю, растворились в темени.
…Когда Светь огляделся в Лесу вокруг луга и, прикрываясь спиной того Бродича, которого их провожатый назвал Жохом, подобрался к костру, разговор, как видно, ненадолго смолкавший, оживился вновь. Говорил юноша с тонким и некрепким голосом, по одежде и перевязи, хорошо видных в бликах огня, - Куница. Трое чужаков сидели в накидках, из-под которых торчали мечи, на головах же, таких же курчавых, как у племён с Островов, не было цветных перевязей – знака преданности Светлым богам. Да и лица их показались Светиславу более грубыми.
…- Недоброе вы затеяли… Нет, недоброе. Если обещал – то чужой тайны никому не поведаю. Но и самотные ваши речи более слушать не стану, потому что не одобряю…
- Почему? – спросили его, видно, кто-то из приезжих.
- Знаешь ли, Гомлан. Есть в природе такой мохнатый жук ктырь. Чёрный, только брюшко красноватое. А выводится этот жук в гнилых пнях. Вот летает он по миру да ищет жертву. Есть в природе и другой жук – пчела. Работает от зари до заката солнечного. Чтобы капельку мёда наносить, многие вёрсты пролетает. И всё в своё семейство носит. Мёдом тем личинок кормит. Потому как недолго пчела живёт, а потомством род её и не переводится. И вот летит пчела, мёд несёт, а ктырь её на лету хватает и губит, медленно высасывая.
- Что это?! Говори ясно – я понимаю.
- Куда ж яснее? Твой Аша-Баша да войско его чёрное и есть такие ктыри. А мы, получается, пчёлы. Трудом живём. Ты же склоняешь нас из других соки высасывать. Недоброе дело.
- Юный ты! Не взрослого речь! Боишься: старшие укоряют…
- Мудрость не в возрасте… Что скажете, Куницы?
- А то и скажем Бродичам,- заговорил другой из местных, по голосу – более старший, - что надул ветер Суховей в ваши головы пыльных мыслей. Они вроде бы и красивые, заманчивые, да явно от чёрных богов… Было, переступали мы с друженями свой Закон. Однако ж прощены и более не бранимся с соседями ни за девушек, ни за животину. Не тех вы избрали слушать вашу речь. Хотя у нас в селении все прочие люди – с душами куда посветлее наших. Так что средь Куниц себе помощников не ищите. То твёрдо говорю.
- Угрозы?! Так?! – Жох поднялся, берясь за меч.
Светь потянулся к сапогу за ножом, готовясь поразить руку, обнажающую оружие.
- Ты в нашей Земле, Бродич. Поэтому умерь свою борзость. Нас пятеро.
176
Возьмём по головне – посмотрим, чья сторона одолеет.
Жох, успокаиваемый одноплеменниками, вновь сел на корточки, хотя и ворчал что-то.
- Не пойдём мы к тому Аше-Баше! – решительно сказал тонкоголосый. – Так, братья?.. Так. Не ктыри мы чёрные. А что юностью меня упрекнул, так мне седьмой год Сварога, тысячи лет. Вот так. Потому что внутри меня мудрость всех поколений, всех предков. И будет она со мною, пока не предам их. Своим умом жить – что слепой собачонкой тыкаться повсюду. А умом народа жить – значит, быть юным в силе, но мудрым в разуме. Зверьё лесное и то впереди стаи не одногодок пускает – а матёрых, взрослых. А зверьё-то богами прежде людей сотворено.
Вблизи хрипловато закричала неясыть. У костра примолкли, а Светь пополз обратно.
Так прошла праздничная ночь для юного Сокола: беспокойно и тревожно.
…- Значит, чёрные ктыри и Правитель их Аша-Баша? – спрашивал задумчиво Гостомысл.
- Чудное имя… - повёл плечами Яромир. – Да и у этих Бродичей тоже: Жох, Везен…
Они ехали впереди Дружины и говорили обо всём, что удивило их у Южных.
- Не заботься сильно, вещун. Кулеслав в это же утро переговорит с родичем тех Куниц, их расспросят да усилят дозоры в порубежье, где граничат с чужаками. Вот нам бы с ними не столкнуться…
- Вряд ли… Они к Юго-востоку… А заботиться, Яр, есть о чём. Эта чёрная сила давно мне видится в прозрениях. И не мне одному…
- Да о чём тут тревожиться? Какое-то племя из Безлесья желает разорять соседей. Куницы и прочие, будет надобность, тысячи ратников выставят против этих… чёрных корыстников.
- Что-то в них есть… О числе воинства Аши-Баши не говорились?
- Видно, до нас. Я не слышал этого.
- Что же… Нам дано поручение от целого народа. Приведу на место, которое при Вещеньях указали мне Светлые боги, поставишь городьбу, чтобы закрепиться в этом Безлесье, а Радя с кем-нибудь воротится Подземною дорогой на Север и приведёт наши племена. Пока будут идти, всё здесь разъяснится.
- И для какого нашего племени станет эта городьба?
- Общая, Ярь. Надо строить не такую малую, как у вас, Соколов, для берёжи, а большую, чтобы при опасности множество народа укрывалось. Здесь иная жизнь, и зло может прийти от любой стороны, а не только с одной, как на нашей Равнине.
- Это так… И пилы с топорами да прочее я взял в достатке. Добре было бы, если в этот общей городьбе обороняли нас какие-нибудь обрывистые склоны или реки.

177
- Городьба будет на возвышении. Это знаю уже теперь. И лесочков здесь немало. Хватит на огораживание стеной. А недалече горы. Может, возьмём и камень.
- Камень на стены? Это возможно?
- Да ведь деревья горят, особенно сухие. А здесь, в Безлесье, по словам Южных, если где возгорится, то пламя во все стороны идёт валом в две-три сажени. Зверьё бежит стадами, волк с зайцем вперемежку…
- И мне о том сказывали… А каково же название будет у этот городьбы, если она не для одного рода?
- Назовите Аркогором. Селение аркаидов на горе.
- Аркогор… - Яр в задумчивости поворотился назад. – Во как!.. Вся моя Дружина не по десяткам едет, а по парам.
Оглянулся и Гостомысл.
- То ничего… Любовь лишь слабого ослабляет. Сильному же только прибавляет сил, ибо любовь – свет. И Земля, и люди сотворены Родом и Сварогом по любви. И дитя – величайшее из чудес – от любви появляется. Самое малое растенье – плод любви Солнца-Хорса к Матери Земле.
- А каково мне, вещун? Я был поставлен родичами старшим над Дружиной, но не над влюблёнными парами. Как посылать таких на смерть, если столкнёмся с врагами? Нелегко это.
- Не сдаётся ли тебе, Ярь, что это есть наказание от богов за какой-нибудь твой душевный изъян? Наказание любовью.
- Всё упрекаешь меня, что Гремь поёт о Дружине как о Яриях?
- В сплочении Дружины плохого не вижу. Вряд ли племена переймут это название от своих юных ратников… А чего-то другого недоброго ты в себе не находишь?
Они посмотрели друг другу в глаза и некоторое время ехали молча.
-… Я чувствовал, что ты видишь мою душу и всё на ней. На то ты и мудрец-вещун… - наконец, ответил Яр с неудовольствием.
- Многое скрытое от обычных глаз я вижу в этом мире. Но мир оттого не перестаёт жить, как сам желает…
- Старик, ты давно знаешь меня. Этот поход мы с тобой намечали задолго до его начала. Я умру за свой род, племя, весь народ, ни на миг не сомневаясь. Я умру за любого из этих юношей, за любую из этих девушек, за тебя, за Радю и Светя. А изъян на моей душе – моя забота. За то отвечу в Нави, когда уйду в тот мир путём ратника. Пусть упрекнут меня боги. Здесь же, в этом мире, мне хватит воли сдерживать себя.
- В крепости твоей воли, мой друг Ярь, я не сомневаюсь. Хотя и укорял тебя тогда за столом, но ты и для меня, как для дружинников – единственный из людей всех времён, одолевший ящера. Это останется в памяти народа и его напевах многие и многие годы. Однако ставший сильным должен становиться сильнее, а не смотреть с высоты, на которую поднялся, вниз, на тех, кто отстал, кто слабее. Гляди вверх, Ярь.

178
- Я совсем не понимаю тебя, Гостомысл! Ты же попрекал меня за то, что повести Гремислава равняли меня с богами! А теперь молвишь: «Гляди вверх!» Так ведь вверху – боги! К чему ты подталкиваешь меня?!
Яромир так громко воскликнул, что на него с удивлением посмотрели ближние ратники. Он досадливо вздохнул. Гостомысл же только ласково улыбался. Однако заговорил тише.
- Потому и молвлю так, что знаю тебя давно и ведаю, что ты можешь смотреть вверх и идти вверх. Но ты, друг мой Ярь, в заблуждениях душевных. Бог – не тот, кто всесилен, кого восхваляют, кому делают жертвования. Бог – тот, кто одолел своего злейшего врага – себя самого, свои мелкие желания, кто стал светлым в душе, очистив её от всех затемнений. Человек со светлой душой всесилен, равен богу. Даже если он стар и немощен.
- А может, я не желаю очистить свою душу от…ЭТОГО?
- Ты сожжёшь себя изнутри, Ярь. Ты обрекаешь себя на жуткие мучения, которых губят все радости жизни.
- Да, так и есть… Я не нашёл в себе радости, когда Меч принёс весть о том, что Венцеслава родила дитя. Такое было впервые.
- Не желай всего в мире, Ярь. Всего не дано даже Сварогу. Думай об Аркогоре. Теперь это для тебя важнее всех прочих дел. Мы не можем выбирать себе место, где родиться, семью, в которой родиться. И, избирая себе путь в жизни, мы делаем это зачастую наугад, по душевному порыву. Но, угадав, надо идти по нему. Если упорствовать, ломать себя, сходя с этого пути, - то можно загубить целую жизнь. Твой путь – переселить наш народ на Юг, сберечь от Холода. Как до этого времени ты оберегал его от асилков… И тогда, возможно, аркаиды станут Яриями. Ибо аркаиды – название Севера. А мы теперь становимся Южными…
-… Красивое слово – Ярии… - прибавил вещун, помолчав. – Яркие, яростные, пылкие, буйные, неукротимые…
И как резко заговорил ранее, так неожиданно старик умолк и ушёл в себя, словно забыл весь разговор с Яромиром, словно и не так важен был ему этот разговор.
…А в то самое время другая чета ехала в версте от Дружины и также вела разговоры. Но куда более спокойные. Сверкало Солнце, отражаясь слепящей истомой от широких южных листьев, жались друг к другу старые знакомцы Здоровко и приведённая Дружиной Дича, лениво трусил позади, не чуя опасного, пёс Холень, а Светислав и Радислава бойко говорились о всяком, перескакивая с одного на другое, возвращаясь обратно, прерываясь вдруг или начиная говорить скоро-скоро, перебивая и смеясь оттого…
-…Что же ты ведаешь о своей судьбе? Верно, хочешь быть вещуньей?
- Нет, ратницей! В новых Землях вооружённых людей потребуется куда больше, нежели на Севере!
- Ты – ратница?!
- Ой, буяр, не заносись! Я тоже многому ратному обучалась. Да и добрых
179

духов природы чувствую. А уж они-то в трудное время – лучшие помощники.
- Что же!.. Если «многому обучалась» - бей из лука по тому сухому осокорю!
Светь едва успел указать рукой, как Радислава выхватила из тула стрелу, сильно согнула лук и с двух десятков саженей сломала стрелой большой иссохший сук, шумно рухнувший оземь.
- Добре, ратница из Земли Лебедии! Позволь и мне показать свои уменья.
- Стрельнешь лучше моего, буяр, не идти мне ратным путём. Зарекаюсь.
- Что же так решительно?! На меня нечего меряться. В Дружине мало кто бьёт из лука так, как я…
Светислав приметился и пустил стрелу к вершине старого дерева. Перебита была небольшая ветка, но, падая, она сломала нижнюю, та – следующую, и целый обвал сушняка спугнул стайку ярких птиц с соседних деревьев.
- Жар-птицы! – залюбовалась Радя.
Сучки большей частью попадали в траву, но нижний и толстый, надломившись, повис. Светь ожидал, что тот вот-вот рухнет, однако ветка удержалась. Да и того было довольно: одной стрелой он почти догола раздел иссохший ствол.
- Здорово бьёшь, - одобрила девушка. – Я такого никогда не видывала… Да только умения твои имеют предел, потому что они от силы человеческой. Мои же – беспредельны: я черпаю силу от всего мира, сотворённого Родом – от воздуха, солнечного света, зелени листьев и трав… Гляди!
Она снова резво заложила стрелу, но пустила её не сразу, а будто шепча про себя заговор. И вот стрела взметнулась чуть выше конских голов. Пролетев десяток саженей, она вдруг изогнулась и свернула вправо. Ещё немного – и влево.. Светь потряс головой и проморгался: такого не бывало, чтобы неживое летало по своей воле… А стрела, совершив ещё два плавных поворота, вонзилась в ту самую провисшую ветку и сбила её.
Сокол молчал, пока Радислава, спрыгнув с лошади, разыскивала свои стрелы. Запоздало подумал он, что стоило похвалить девушку за эту чудесную способность, да надо было без отлагательства. И он ещё сильнее подосадовал на себя. «Подумает, что во мне зависть. А я ведь рад её уменьям. С ними Раде многие трудности неопасны, когда не буду рядом».
Она подошла и протянула его стрелу – с по-особому вставленными перьями.
- Твои стрелы я теперь враз узнаю… Давай я научу тебя говорить с духами?
- Да ты уже объясняла это… на озере. Не выходит у меня…
- А если с другим человеком через многие вёрсты? Через десятки вёрст?
- Разве это возможно?
- Обращаются же наши вещуны друг к другу. И я могу послать дедуне какую-нибудь мысль…
Она запрыгнула на Дичу, и из поясной кожаной сумы в траву упали три
180
знака Лады, причём один из них Светь уже видел – когда вызволял от асилков Лебедя-Рыженя.
Радислава смутилась и, спешно спрыгнув, прибрала метки.
- Ты в Дружине менее половины Луны, а уже пленяешь сердца юношей.
- Это их забота. Не моя. Будто тебе не выпадало печалить нежное сердце отказом. Верно, у такого статного и отважного ратника, как ты, полная сума знаков Лады.
Светь не сумел притвориться и покраснел.
С полверсты они ехали молча. Трава доходила до колен, и Холень, с трудом продираясь, поотстал. Близкие горы, распадающиеся на отдельные вершины, также густо поросли деревьями.
- Знаешь, буяр, - вдруг с печалью в голосе заговорила Радя, - иной раз несказанное слово заботит и печалит более сказанного, а неврученный знак Лады хуже врученного. Есть один человек, которому я приглянулась, но душа его меня пугает.
Светь вновь покраснел, хотя чувствовал: девушка говорит вовсе не о нём. Не станет же она высказывать столь неприятное открыто. Однако спросить, кто этот, он не отважился. А Радислава задумчиво продолжала:
- Что у человека в душе, то и вокруг него. Так и племена. Что в душе народа – то и в Земле народа. У кого счастье и красота, у кого злоба и разорение. Верть говорил: у асилков мужчины очень грубы со своими жёнами и детьми…
- Чем же заботит тебя этот человек?.. – выдавил Светь и не узнал своего голоса.
- Чем?.. Воля его неукротима и мощна. Куда направится? К Белым ли богам?
- Если человек – само собой, к Белым. Чёрные – у Дыя да Вия в слугах.
- Это так. Да только и человек с душевным изъяном может помогать чернобогам. Стоит только в малом отступить от Праведи, а зло уже манит к себе.
- Чем оно может манить? Всякого влечёт только свет и красота.
- А тем влечёт, что в темноте не видно души. Можно скрывать всякое, и никто не увидит.
- Чудно говоришь.
- Чудно?.. Ты в одиночку отважился разыскать Вертислава-Рыженя, вернул его от асилков, а он теперь, если вспоминает тот день, то сожалеет немного. Об их возвеличиваниях сожалеет. Что Мераром, богом называли. Нет, прямо не говорит. Да ведь я душу чувствую. Дедуня научил.
- А что в моей душе, можешь изъяснить?
- А не боишься? – она улыбнулась.
- Вещай. Чего правды-то бояться?
- Вот то и есть в твоей душе: правды не боишься, правда тебя и очищает. Никакая скверна не пристанет к тому, кто не скрывает душу от правды.

181
- И всё? Может, ещё чего?
- Тебе назвать имена девиц, которые одарили славного буяра-Сокола знаками Лады?
- Опять забавляешься?.. А знаешь ли ты, какая необычная девушка манила меня своей любовью?
- Какая же? Уж не косматая ли повелительница Леса?
- Нет. у асилков мужи верховодят.
- И у гмуров тоже?
Светь вспомнил дочь Вербора. «Любопытно, у обитателей Подземелья есть метки богини Лады?» - подумалось ему вскользь. Девушке же он не ответил: хранил чужую тайну.
- За пол-Луны до встречи с Южными я как обычно ехал в дозоре. Впереди Дружины путь разведывали Совы. Я же поднимался на каменные взгорки и с них озирался вокруг. Время шло к полудню. На соседнем возвышении, в версте от меня, из широкой горной пещеры выбралось погреться на Солнце целое семейство гривастеней: четверо взрослых, с десяток малышей. После примирения с косматыми эти здоровенные звери стали главной опасностью для нас. На Дружину не нападали, но днём и ночью подкрадывались по траве к пасущимся лошадям. Задрали троих. Мы же убили из луков пятерых гривастеней и двух скрытней. И вот я взирал на них, видя, что Совы выбрали неподалёку место для становища. И вдруг внизу, у ручья, в сотне саженей от меня появилась девушка в белой одежде с червлёным поясом, с венком на голове. Я обомлел: откуда она здесь, в безлюдном предгорье?.. А она, безоружная, одинокая, вела себя так спокойно и уверенно! Присела на камень у воды, плескалась в ней рукою и улыбалась, глядя на меня. А через миг поглядела, как водинки падают с поднятой руки и поманила меня. Ещё и ещё… Я вдруг заметил, что Холень сел рядом и озирался так, будто девушки и нет вовсе. Он – такой осторожный в Лесу – даже не остановился на ней глазами. Я снова повернул голову в сторону ручья, но девушка скрылась. Ни дерева, ни кустика рядом, а от неё – ничего. И всё же я уверен в себе, мне не мерещелось. Она заправдошняя, как мой конь, как те гривастени.
- Да, заправдошняя. Это Полудница. Девушка в белой одежде, которая не любит чужих людей и зверьё в своих владениях. Тебе повезло, что она не сотворила вам ничего зломысленного. И даже приманивала. Вот, буяр, ты полюбился даже хотя и бестелесному, но бессмертному духу. Радуйся! Вещуны молвят, что иные люди после смерти не уходят в Ирий, а становятся духами и служат Велесу, Хорсу, Стрибогу, Живе… Ты так много времени бывал в Лесу. Может, в следующей жизни станешь Лесовиком или Цветичем?
- Лучше Ветричем! Облечу всю Землю от Моря и до Моря, поднимусь на самые высокие горы, загляну в самые дремучие Леса!..
- Тебе так хочется летать?
- Очень. Земля даёт нам силу, но в привязанности к ней и наша слабость. Представь, если бы я мог в этот миг подняться ввысь, оглядеть всё
182
и на весь день вперёд знал бы, ожидает ли нас какое зло али нет. Всего на миг – и всё известно… А если перенестись южнее, осмотреть те Земли, которые станут нашей новой Родиной! Какие там племена? Что за зверьё? Какие леса, реки?.. Вот как ты с Гостомыслом: за один день с Севера на Юг!..
Радислава с удивлением посмотрела на ратника, который даже бросил гриву Здоровка и раскинул руки в стороны, словно уже изготовился взмывать в воздух.
- Ты тоже перелетел на Юг. Только за четыре Луны. Но такой долгий путь дал тебе много опыта и сноровки. А перенестись можно и не будучи богом или духом. Хочешь отправить по воздуху свою мысль, чтобы она долетела до моего дедуни? Давай вместе?.. А когда вернёмся, спросим, внимал ли он нам?
- И как же это делается? Долго учиться?
- По-разному. Мысль должна быть сильной и ясной… Прикрой глаза, представь Гостомысла. Он теперь едет на лошади, верно, разговаривает с Яромиром, размышляет о Землях Юга. Трудно сказать что-то человеку, если он в глубоком раздумье. Мы сделаем так: отправим свои мысли дальше на Юг, после вернём к дедуне, чтобы наши несказанные слова пришли к нему оттуда, куда он сам мысленно переносится. Что же, давай!
Светь кивнул и послушно углубился в себя. Прошло время. От молчания их отвлёк звук конской скачки: Ладослав, который был третьим в их дозоре и за каким-то делом отстал на целые полпоры, догонял друзей.
- Лад… - сказала Радислава. – Видно, подошло время полуденной выти?
- Да. Надо возвращаться к Дружине застольничать. Опять же коням пора отдохнуть…
И, соединившись, три юных ратника, повернули на Восток.
…Вечерело. Кто-то после вкусных борщевика, сладкой заварухи со свежими калачами и квасом Куниц мыл в свой черёд котлы, кто-то уходил в дозор или в сторожение коней: из горных пещер могли пожаловать хищные звери, а у костра Соколов сошлись Яр и Гостомысл, Лад, Болеслава, Меч, Верослав и Хватислав. К деду пришла Радя, за Радей – Верть. Светислав по обыкновению широким кругом объехал становище и появился, когда Солнце скатилось за Пояс Рода и окрасило гребень гор живыми жёлто-рдяными искрами. Ему подали горшок с кашей, кринь медового кваса, и юноша, тихо доставая из поясной сумы свою ложку, дослушал вместе с другими рассказывания Гостомысла.
-… Верно то, дружени мои, что нет ничего придуманного в повестях древних. Вот и эти жарко-зелёные птицы, которых мы впервые увидели здесь, на Юге и о которых много слышали в напевах, равно как и о других дивностях Блаженных островов… А ты зачем, ратник, пустил свистящую стрелу? Уж не на жар-птицу ли охотился? Яромир говорит: «Это у нас знак опасности. Но стреле при этом следует лететь вверх, а не обнизиться…»
- Услышали? – оторвавшись от еды, спросил Светь. – Верно, не об

183
опасности я извещал. У нас, буяров и берёжи, на всё особенные знаки: где свист звериный, где грай птичий. Стрела – когда уже нет возможности оставаться скрытным… Еду я, вдруг Холень уши навострил да оскалился. Смотрю: в десяти саженях юный гривастень. Подбирается к нам. Я крикнул. Другой раз. Не внимает. Вот и пустил против ветра так, что зазвенело в ушах, свистящую стрелу. Тогда мигом умчался. Прямо как те тупоносые олени, что бродят здесь целыми стадами.
- Тупени, по-южному, - подсказал Вертислав. – А что, Гостомысл, яркие, жаркие птицы на всех Островах водились или только на Алатырском?
- На Великом острове Сварога, где подпирает Небо Алатырь-гора со священным деревом на вершине, в самом предгории, росла зеленичная пуща с большим лугом-взгорком. Там-то и жили самые яркие и приметные птицы. Пущу ту почитали заповедной, потому что сами боги спускались туда послушать пение земных птиц. Мало кто отваживался вступать в неё, хотя находились дерзкие. У нас, Лебедей, есть древняя повесть об этом.
- Да-а, - вздохнул Рыжень. – Повидать бы такие диковинные места…
- А ты не видел? – усмехнулся Лад. – Я в берёже три года, но ни мне, ни вот Светю или Хватю не выпадало быть гостем в лесах.
Все засмеялись.
- А что там невиданного да неслыханного? Скачут щетинистые пуздри вокруг пня, а на пне я. Вот и всё, - Рыжень присоединился к общему смеху.
- Дедуня, - сказала Радислава, - за четверть поры до полуденной выти почувствовал ли ты нашу со Светиславом мысленную речь?
- Так вот отчего меня обдало такой отрадой, когда помышлял совсем не о весёлом… Да ведь ты, внучка, ничего не говорила. Сокол же послал мне ощущение радости, а не речь.
- Как же? – удивился Светь. – Я повторял и повторял одно и то же, что Радислава велела, да всё представлял тебя на коне рядом с Яром. А ты, значит, Радя, ничего не говорила? Провела меня?
Теперь все засмеялись с них.
- Нет, буяр, иначе всё перепуталось бы. Дедуня не объясняет: просто твои ощущения были сильнее твоих слов. Потому он и уловил не мысль.
- Что-то я, едучи неподалёку, ничего не чувствовал. Только то, что вы позабыли обо мне, - сказал с улыбкой Ладослав, а Светь приметил, что, в отличие от других, Рыжень не засмеялся, а глянул как-то непонятно на Радиславу.
«Видно, не по нраву Лебедю, что я ездил с нею в дозор, - подумалось ему. – Что же, метку Лады он ей подарил. Пусть ожидает ответа. Не моё это дело… Хотя не моё ли?»
- Светь? – вступил в разговор молчавший до этих пор, хотя и усмехавшийся в бороду Яромир. – А ты не почуял, о чём Гостомысл думал в тот миг, когда ты переносил ему свои мысли?
На Светислава все поглядели с пытливостью, особенно внучка вещуна.

184
- Если скажет верно, значит, дано его душе так вот разговаривать с другими: через многие вёрсты, - прибавил Гостомысл. – Свист свистом, крик криком, а мысль вернее.
Сокол огляделся и кивнул, что не боится испытания.
- Я ощутил вдруг тревогу… Твоя ли она была, вещун?.. Такую тревогу, как в своих снах, о которых я тебе сказывал.
- О тёмной силе, что приближается к нам с Востока?
- Во сне было непонятно, с какой стороны.
- Верно, мой юный дружень. И в то время, и весь день я размышлял, не есть ли моё предчувствие тёмной силы и небывалое появление воинства Аши-Баши одним и тем же.
- Да какая с Баши тёмная сила? – сказал Яромир. – Так, бродени-ходени Безлесья. Здесь есть племена, которые не пашут Землю. Идут круглый год за своей животиною, охотятся, живут мясом да молоком.
Гостомысл не успел возразить, хотя, явно, собирался. От соседнего кострища послышались уговоры голосами девушек, а вслед за тем и отрадный всем напев Гремислава. А когда он пел, замолкали не только люди, но, казалось, даже переставали всхрапывать лошади. И вещун не стал говорить.
На Горе на высокой Алатырской
Собирались все боги пресветные.
Сам Сварог мощным волком прирыскивал.
Да Стрибог буйным ветром прилётывал
На широких орлиных крылах туда.
Приносился Перун, грозный бог стихий.
Жар-лучами солонными на Гору
Опускался сам жизнедаритель Хорс.
От лучей тех огонь возгоравшийся
Зарождал огнебога Семаргола.
А цветком дивным Лада являлася.
Из воды ключевой выходила Мкошь…
Яромир тихо поднялся с травы и пошёл к дозору, опасаясь, видно, что зачарованное напевом становище теперь легко уязвимо. «Вот и в его душе вещун посеял тревогу, - подумалось Светю. – Да и мне не по нраву, что эти Бродичи искали среди Куниц отступников. Корыстник Аша-Баша, наверно, нападает тайно, как асилки…»
… И построили боги палаты там –
Диво дивное, чудо чудесное.
Стены белые, крыша высокая,
На семи на столбах опираются.
Всё в приглядном сверкающем каменье,
Всё живыми цветами украшено.
Обселять боги стали палаты те,
Обселять стали шумно и весело.
185

Да забыли, что нет средь них Велеса,
Не позвали лесов володетеля.
Вот явился медведем звериный бог,
Рыкнул грозно, узрев обиталище.
«Те палаты малы мне! – воскликнул он. –
Сяду сверху на крышу. Вот место мне.»
«Ты убавь своё тело большущее!
Поселяйся внутри вместе с братьями!»
Но веленью Сварога не внял Велес,
Грозно стал забираться на крышу он.
Затрещал потолок обиталища,
Облетели на Землю камения,
Задрожали столбы белокаменны.
Из палат выбегали Сварожичи
Да корили свого брата Велеса.
А отец их Сварог не корил его:
Отправлял поселиться в лесу с зверьём…
Обычное после напева молчание повисло над лугом. Только потрескивали сучья в кострах, только гудели козявки в траве и воздухе, только тихим шорохом проходила по предгорью черноглазая красавица Ночь. А люди сидели недвижимы и размышляли о давнем. О давнем, о котором, кажется, только и остался след, что в старых повестях. Но нет, месяцы Сварога уносятся в прошлое, но незримо влияют на настоящее. И все минувшие события – войны и победы, раздоры и добрые согласия между племенами – всё из прошлого несёт в себе эта юная Дружина. Потому и молчали ратники и ратницы, помышляя о том, что хотя от роду им не более двух десятков лет, а вмещают они в себе куда большее: мудрость предков, ставшую обычаями, красоту предков, родившую такие чудные напевы, и веру предков в преодоление всех трудностей и счастливое будущее, веру, толкнувшую их на этот поход от пространств застуженного Севера к тёплому Югу…
И вдруг пустоту беззвучия заполнил другой голос – не столь сильный, но звучный, нежный, ласкающий слух.
… В Студе-Мрети лежала Земля сыра,
Но Дажьбог тьму лучами прорезывал.
Полилося от Солнца тепло к Земле.
Ото сна она пробуждалася,
Как девушка-невеста украсилась
Разноцветьем цветов, мягкотравием.
Напилася водой, жаром солнечным…
То запела Радислава, и все вокруг изумились и её лёгкому, стройному голосу, и необычности напева, в котором куда больше, чем событий, было чувств Матери Сырой Земли, родившей от любви Дажьбога леса, и горы, и деревья, и зверьё, и последнее – любимое – дитя – человека.
186
Изумлённо внимали Раде и Светь, и Рыжень Вертислав, и другие. И даже Яромир, отошедший от костров саженей на две сотни, оглянулся и задумался о чём-то. Видно, и его душа не очерствела за годы схваток с асилками, видно, и он ощутил в себе вечную человеческую жажду любви и счастья. И уж куда более эта жажда захватила пылкого Вертислава. Подскочил он с места, едва стихла певунья, и закричал с вызовом:
- Что, Гремь?! А наша-то напевница-Лебедица позвучнее тебя будет?!
- А я и не тягаюсь с нею, Верть! – спокойно ответил Журавль. – Чем больше напевов, тем красивее жизнь!.. Добре, Радя! То я других радовал. А вот впервые и сам порадовался чьим-то благозвучием!
- А можно я тебе подпою, Гремь? – ответила Радя. – А ты, Вертислав, утихомирься. Он – лучший певун на всём Севере… Только, Гремь, я мало повестей ведаю.
- О Золотом времени знаешь?
- О Золотом и о Серебряном?.. Начинай!
И они запели вдвоём. И всякий из дружинников подумал о том, что лучше могло выйти разве что у рожаницы Лели, которая своим чудесным пением вещает о наступлении весны. Но внимать голосам божественным доступно лишь самым чутким душам. К тому же у богов свои заботы. А Лебедица и Журавль сказывали о том, что всякому здесь было понятно и близко. В Золотом времени жили люди на северных Блаженных островах, но пришла пора белой, твёрдой, холодной воды, блестящей на Солнце, но отталкивающей его тепло. На Островах, Родине аркаидов, настало Серебряное время. И боги, и люди ушли с Севера.
Радя умолкла. Но придумщик Гремь продолжал, и в его новой повести люди уходили на Юг, заселяли жёлто-зелёное Безлесье, буро-зелёное предгорье, и приходило третье время – Медное. И все дружинники, сидевшие с опущенными головами, соглашались в душах с Лебедицей, что Журавль Гремислав – лучший, ибо мало спеть известное. Куда почётнее к известному прибавить что-то новое. На том жизнь стоит.
… А когда погас последний свет на Западе, когда многие из дружинников уже уснули, а над Поясом Рода повисла Луна на убыли – словно чаша, наполненная мягким ночным Небом, тогда у костра Соколов осталось двое бодрствующих – Светислав и Радислава. Неслышимо спал рядом Гостомысл, часто ворочался Рыжень, беспокойный и в мире Нави, а юноша и девушка всё не смыкали глаз и говорили, говорили, возвращая из памяти всё передуманное, но несказанное друг другу за два месяца похода.
-… Днём ты хотел летать, будто птица. А теперь, ночью? – спрашивала она.
- И теперь, - улыбался он в ответ. – Добрался бы до ясочек, оглядел их вблизи. Наверно, они маленькие и тёплые, как эти головёшки в костре. Какая ярче?.. – Светь задрал голову и стал выбирать. – Вон та одинокая справа… Или которая ниже…

187

- Нет, та, за твоей спиной ярче других.
- Ярче. И будто мигает…
- А глянь в самый верх, буяр. Словно человечек стоит на Небе… Ножки согнутые, ручки вытянул…
- А рядом две яркие ясочки, будто слёзы падают. Что там такое приключилось?.. И чего он так вздымает руки?.. Радуется ли ночи, молит ли о помощи?..
- А вот ещё, рядом, глянь-ка, словно змей изогнулся.
-…Да, верно. Один изгиб…другой… Изогнулся и повис. Вот к нему бы и взлететь…
- Оглядеть или сразиться? – улыбнулась Радя. – Этот сонный ратник тоже видит во сне великие дела, которые сам совершает. – Она кивнула на Вертислава, промычавшего что-то. – И не понимает того, что его неуёмность куда хуже разных чудищ.
- Зря ты так. Рассказывали тебе, как Верть оседлал ящера? Другие-то осторожничали…
- Не все. Яр тоже бросился в схватку, а тебя просто рядом не было. Так?
- Так-то так…
И долго они ещё говорили о всяком, угадывали по ясочкам своё будущее и размышляли вслух, куда эти небесные огоньки скрываются на день: гасит ли их кто, или просто невидны в лучах хозяина дневного неба Хорса…


188
Повесть 11. Гора Змея

Назавтра, когда Денница, потягиваясь, раскинула руки в стороны и от белых рукавов её рубашки посветлел небостык, дозорные из Воронов всполошились. Сначала вдруг разом умолкли сверчки в траве. Тут же подняли головы лошади, а те из них, которые дремали лёжа, встали на ноги. Когда же ветер-Свежун донёс с Востока слабый пока ещё гул, ратники затревожились сильнее и пробудили Яромира.
Дружина располагалась становищем на низком пологом холме с редким осинником, и старший велел согнать животину под деревья, а самим занять места по кругу и при полном оружии. Светислав забрался было на высокую старую осину, но в безбрежье трав при слабых лучах Солнца ничего не увидел. Зато Гостомысл лёг на Землю и, долго и вдумчиво прослушав её, немного успокоил ратников: «Идут не люди – стада. В большом испуге». Яр решил оборонять восточную сторону возвышенности кострами да велел приготовить стрелы, пропитанные горючим земляным маслом.
Теперь оставалось ожидать. Гул всё нарастал, и всякий уже заметил, что с Востока на Запад, гонимые неведомой силой, идут тысячи и тысячи зверей Безлесья.
- Смекаешь, Светь: открытые места тоже таят свои опасности, - сказал Яр, не отворачивая взгляда от светлеющего небостыка.
- А ещё Южные говорили: когда подолгу не бывает дождя и здесь высыхают даже болота и озёра, любая гроза с молнией может поджечь траву, и тогда огненный вал губит всё, делая Безлесье чёрным и мёртвым. От этогони зверю, ни человеку не спастись…
- То верно. Но этих не огонь гонит: ещё зелено…
Светь не успел ответить. Подошли десятник Лебедей Лежеслав и Радя и сообщили: пропал Рыжень. Расспросили всех дозорных: никто его ночью не видел на ногах. Как сидел ввечеру у костра Соколов, так и уснул. Светь помнил, что Верть спал тревожно, бормотал что-то, но когда Сокол сам устраивался на ночлег и заматывался в накидку от комарья, тот лежал у костра.
- Пусть не оставят его Светлые боги. Мы же в эту пору искать его не можем, - решил Яр и прибавил. – Вот уж горазд он скрываться по ночам да безлошадно… Может, опять знакомится с какими-нибудь местными чудищами…Эй, делайте костры ярче: тупени идут.
И вправду: топот приблизился к холму с Дружиной версты на три, но острый взгляд Сокола подвёл его. Впереди большущего стада тупеней, бежавших тесно, с пригнутыми к Земле головами, на людей надвигалось сплошное живое море разного мелкого зверья: буро-светлые безлесные зайцы, длинноноги, по-южному, да дикие полосатые коты, да ещё какие-то мелкие незнакомые зверьки, иные из которых прошмыгнули даже между

189
костров и под ногами людей так, что можно было хватать руками. Но об охоте никто и не подумал.
- Что же их так испугало? – удивился Гостомысл.
- Неужто, дедунь, ты ничего не чувствуешь? Не огонь ли?
- Нет, внучка, ни зарева, ни гари… А чую я только выликий ужас. Он заполнил всё Безлесье вокруг нас и моё сердце…
Крик Ворона Тореслава помешал вещуну договорить.
- Глядите! Бурогоры и большероги!
- Поджигай стрелы! Ближе к деревьям! Сомкнуться! Совы, Утки, окружить лошадей! – резко отдал повеления Яромир и закричал Гостомыслу едва ли не на ухо:
- Твоя трава, что родит искры, с тобой?!. Бросай в огонь, или эти великаны растопчут нас!
Старик прытко побежал к своим котомкам, и когда двухсаженные бурогоры с клыкастыми самцами впереди приблизились к становищу, Гостомысл, Радя и ещё двое из Лебедей принялись бросать в костры сушёную траву, от которой огонь резко взмётывался вверх и давал такие искры, будто швыряли на воздух большие горящие головни.
Зверьё пошло мимо. Пламя ли их испугало, или просто обходили высокие места, но взгорок со становищем, как камень в мелкой реке, резал надвое сначала стада тупеней, после большерогов и хозяев Безлесья яростных бурогоров. Ратники, не опуская луков и копий, с изумлением взирали на этот неукротимый и иступлённый поток. До сих пор лишь издали и в небольшом числе видели они этих незнакомых на Севере зверей. Теперь же любой мог запрыгнуть на широкую спину какого-нибудь большерога и вместе с ним спасаться от неведомой опасности где-то там, на Западе, за поросшими лесом отрогами Пояса Рода. И если кто отважился бы на это, наверно, злобный зверина не стал бы бороться с наездником, ибо страхом наполнилась южная Земля, страхом наполнились глаза её обитателей.
…Топот стал удаляться. Вблизи оказалось, что зверья было не так уж и много. И двигались они не в одну сторону. Теперь, при ясном свете, дружинники увидели, как южнее по высокой траве проходят в сторону гор и другие стада.
Все облегчённо заговорили. Иные вспомнили, что пора бы и кашу варить, и только Яромир стоял у края взгорка и, недвижимый, размышлял о чём-то. В его опущенном луке догорала стрела с кровью Вия.
- Яр! – окликнули его. – Опасность миновала! Или хочешь понять, что их напугало?!
- Об этом нам расскажет Вертислав. Я же считаю, с какого пространства стронулось это зверьё. Верно, по пять десятков вёрст вдлинь и вширь.
Мало кто задумался над последними словами старшего, потому что, говоря о Верте, он махнул рукой, и все приметили Рыженя, борзо скачущего на низком саврасом коне.

190

- Так вот кто гнал стада! – воскликнул Гремь. – Вот о ком повести петь!
Все засмеялись и, ожидая Лебедя-плутяшку, бросили дела.
Верть приближался, и по осипшему голосу становилось ясно, что он давно что-то выкрикивает, только шум стад на Западе заглушает его.
- …Братья! Сёстры! Спасайтесь! Они летят! Летят! – и, немного погодя, снова:
- Они летят, летят! За оружие!
Уставший конь его, хотя и был не по-северному с уздой на голове, не послушался и у ската встал и жадно опустил голову к траве. Но Верть и не пытался его принуждать и сам бегом ринулся наверх.
- Летят! Добрые люди, летят! Такие косматые, чернолицые, подобно ёжкам! Только в корзинах да с копьями в лапах! Я от зверья-то уберёгся в логе, а как выскочил, гляжу: летят и прям на меня! Конь добрый, утёк! Да, верно, примчатся следом!
- У тебя же лук и два десятка стрел, - спросил Яр.
- Их поболее числом! Да и не поразить стрелой, ежели сидят в корзинах!..
- Сколько же?
- Сколь?.. Видел до шести десятков. А трава высокая, может, и до ста.
- Верно, эти и напугали зверьё, - предположил кто-то из окруживших Вертислава ратников.
- Сотня «летунов» стронула с места шесть десятков и четыре бурогора да южнее ещё десятка три?.. Нет., хотя и неведомы нам эти чудища в корзинах, но не под силу им испугать такие стада. Как бы они сами от кого-то не спасались…
С Яром согласились, а Гостомысл прибавил, что слышал от Южных о каких-то кики-марах из Безлесья, которые в плетёных корзинах разъезжают и на лошадях, и на бурогорах, прирученных сызмальства, и даже на больших нелетающих птицах-долгошеях…
- Как же – нелетающих?! – перебил вещуна Рыжень. – Как же, дедунь?! Я сам видел.
- Ты бы рассказал, разведчик, куда пропал ночью, - сказал Яр. – А с птицами подождём. Не долетели ещё. Дозор даст знать, и стрел у нас не на одну сотню врагов хватит.
- Они, может, и мимо пробегут, как зверьё, - прибавил Лежеслав. – А ты ответствуй, почему втайне оставил становище?
Верть вздохнул.
- Твоя правда, десятник: втайне. Но я был вблизи, верстах в пяти, не более.
- Да на что нам разведывать Безлесье? И так всё видно. Не Лес.
- Не так, Леж, не так. С вечеру я спал плохо, всё духи ночи лезли в мой сон, всё виделись мне чёрные воины, о которых разговаривались у костра Соколов Гостомысл, Яр и другие. И вот во вторую пору ночи пробудился я: какая-то птица вон с той осины ухнула. Пробудился, глянул вокруг, а на Юго-востоке вдруг мелькнула молния далёкой грозы, да пять-шесть
191
всадников в версте от нас и озарились ею.
- Ты, наверно, решил, что это и есть тёмная сила? – шутливо спросил Яромир.
- Нет, брат, поначалу я засомневался. Дозорные-то в спокойствии. А на небостыке ещё мелькнёт да мелькнёт. А они стоят, высматривают чего-то.
- Да то же горбатые кони! Видели мы их, Яр! – засмеялась Сова Огнеслава.
- Вот-вот, - заторопился Рыжень. – Горбатые кони. Слыхал я о них. Однако ж ночью – будто всадники. Стоят в ряд и всё высматривают.
- Отчего же ты не обмылся в роднике?! – удивился Леж. – Всю чёрную ночную муть бы смыл.
- Верно! Да умываемся мы на заре. Когда водица очистится лучами Солнышка-Дажьбога. А тогда ещё темнота была. И другие меня мысли захватили. Вот разведаю один, как Светислав всегда это делает. Если опасное – дам знать, а нет, так вернусь.
- Как же ты во второй раз сумел миновать дозорных, и они тебя не приметили? – спросил Яромир.
- Ползком, ползком. Луны-то не видно было. Пошёл только саженей через сто. А как достиг я этих «всадников», гляжу – пять горбатых коней, а один – обычный да ещё с…уздою, как у Южных. Пасутся вместе. Задумал я поймать этого внузданного да полпоры провозился. Наконец, приманил, запрыгнул, стал возвращаться назад. А тут зверьё пошло. Всё маленькие какие-то, после чувствую, безлесные олени идут кучей. Тупени, значит. Вот, думаю, затопчут. А если с ними скакать, то где ещё остановятся? Верно, гривастени или ещё кто пуганул их. Тут наткнулся я на неглубокий лог. Тем и спасся. А тупени и в лог падали, сталкивали друг друга. Но то ещё не беда. Вот когда пошли следом великаны, конь мой оробел, насилу удержал его.
- А ты сам? – спросил кто-то со смехом.
- …И я, друзья… тоже оробел.
Вокруг засмеялись.
- Всё, – громко сказал Яр. – Котлы на огонь. Пора застольничать и выступать в путь. А на летунов ещё поглядим: впереди равнина, в которой, по словам Южных, летает большой крылатый Змей. Может, Вертислав видел его детёнышей.
- Да больше на людей похожие… - прибавил Рыжень и пошёл к своему десятку, радуясь, что озабоченные исходом зверья, старшие более не упрекают его за самовольную разведку.
«В третий раз ни кострам, ни всадникам – ничему не поверю, - твердил он себе. – Смыкаю глаза и до утра ни с места. Хватит плутать. И Лебедям позор из-за меня…Ни костров, ни всадников…»
Не знал шалый Вертислав, что Яромир уже и не помнил ни о нём, ни о его встрече с летучими кики-марами. Он остался на месте, а с ним Гостомысл и Светь.
- Значит, Аша-Баша пошёл на Южных? – сказал вслух общую мысль

192

Светислав.
- Ты сомневаешься? Глянь на сбрую того коня: явно чужой. Отбился от… тёмного войска. Эка силища идёт, если столько зверья прогнала с их пажитей…
- Во сколько ты их исчисляешь? – спросил Гостомысл.
- Не менее двух десятков тысяч… Да ещё Бродичей вовлекут.
- Или перебьют… Ты по тем, что Куниц уговаривали, не суди: Бродичи не перейдут все на сторону Аши-Баши. Южные утверждали: добрые соседи, всегда с ними ладили…
- Может, и так. Вчера к полудню берёжа Куниц должна была разведать движение этих пришлых. К ночи все племена могли уже выставить отряды. А в этот день к вечеру там, возможно, начнётся битва… Что делать, вещун? Помогать братьям или выполнять повеление народа?.. Вот верно же ты предполагал большую опасность. Всё было так мирно, когда выезжали от Родомира, не верилось в беду…
- Будущее я тебе не предскажу, Ярь, ибо это доступно лишь богам. Да и к началу схватки мы уже не поспеем. Если у Аши-Баши ратники опытные, большой помощи мы Южным не окажем. А вот куда враги пойдут далее, разорив селения? Не на Север?
- Четыре Луны сквозь Лес? Нет.
- Не решай за тех, кто тебе неведом.
- Тогда поспрошай богов. Ведь ты можешь это!
- А тебе известно, что таких дней, когда боги позволяют разговаривать с ними, лишь несколько в году? Да и без того ясно, что сила идёт большая, что Южные тоже биться сумеют. Потому схватки будут немалые.
Яромир пристально посмотрел на вещуна.
- Кажется мне, ты более заботишься о том, куда Аша-Баша пойдёт после того, как разорит селения Куниц, Выдр и других.
- Всяк о своём народе прежде мыслит. А ты не ожидай от меня совета. Тебя поставили старшим, не меня. Так что советуйся с лучшими из своих дружинников.Чувствую, у Светя есть что сказать. А вот и твой сын идёт сюда. Уверен, смекнул и он о нашествии Аши-Баши. Ибо сердце его обнажено чувством к девушеке из Бобров. Будет проситься разузнать всё.
Мечислав действительно приближался к ним, и по лицу его легко было распознать, что не застольничать он станет звать родственников.
- Говори, Светь, - кивнул Яр племяннику, который из уважения не вмешивался до того в разговор старших.
- Вертислав всё повторял о летучих кики-марах, я и подумал: не использовать ли дутень Воронов. Тёплый южный ветер поймать нетрудно. Отсюда за три поры можно долететь.
- Тятя, позволь мне со Светиславом! Или одному: я и полегче буду! Неспроста ведь эти Бродичи уговаривали юношей из Куниц отступиться от своих богов!..
193
- Они, может, и мимо Южных идут. А с меня и за племянника, и за тебя, и за всякого спросится… Да, тяжёл выбор. Не можем мы предать ни братьев своих, ни свой народ. Думал я, что ты, Гостомысл, будешь мне главным советчиком в походе, а приходится всё решать самому. Там, на Равнине, ты всегда удивлял меня своими прозрениями…
- Я не повелеваю племенами, Сокол. Ни войн, ни схваток я не остановлю, да и нет у тебя выбора, ибо ты – с Севера и здесь по велению своего народа. А бросаться с горсткой ратников на воинство Безлесья – безрассудство.
- А если это Безлесье уже вечером начнёт жечь жилища Южных, губить детей, стариков?.. Что же нам? В спокойствии глядеть на зарево и продолжать свой путь?!
- Именно – свой путь. И он для тебя определён давно. А захочешь свернуть с него – выйдет самовольство. Неужто одоления асилков и ящера внушили тебе, что ты всесилен? Ты не веришь, что пять десятков тысяч Южных сумеют защитить себя, но веришь, что ты один сумеешь это!
Гостомысл разговаривал с гневностью, но тут же помягчел.
- Не может быть сомнений у человека, который живёт не своими желаниями, а по велениям и наказам божиим. И если, Соколы, который из вас засомневался в чём, ищите ответа в Законе Праведи. Ибо этим Законом наш народ держится многие и многие месяцы Сварога. «Следовать правлению Вещенья племени», - сказано в нём. Вещенье же повелело тебе найти всему нашему народу новые Земли для поселения. И семь десятков ратников, которые ещё не имели своих детей, Вещенье поручило твоим опыту и разуму только для поиска новых Земель. Разорит этот Аша-Баша какие-то из южных селений и пойдёт дальше. Что же ты, Ярь, станешь строить Бобрам, Куницам новые жилища или погонишься за тёмной силой?.. Если бы мы жили рядом, то, без сомнений, оказали помощь своим братьям. Но здесь с тобой только маленькая Дружина. Её путь – не спасение многотысячного народа Южных. Да это и не под силу нам…
- Убедил ты меня, вещун, - ответил Яромир. – Убедил мой разум. Но не сердце. Не хвалы я желал себе, возвращаясь к Южным. А желал добром на добро отплатить, братов долг исполнить… Но разведование-то мы можем сделать?
- Должны, Ярь. Идти нам недолго: кроме этого дня, ещё один-два. И где этот Аша-Баша с воинством – следует знать. Здесь ли он приостановится, пойдёт за Пояс Рода, куда идут с Севера наши братья, западные племена? Или – не допусти этого Светлые боги – двинется вдоль гор в наши Земли?
- То мало вероятно… Меч, видишь ту вершину Пояса? К полудню мы будем у её подножия. Оттуда и полетишь. Верно, там несколько ветров, вот и выберем нужный. Да и не с чего здесь плести корзину для дутеня. А там, если судить по кустам, - река с ивняком.
- Ты пошлёшь не меня – его? – удивился Светислав.
- Не следует тебе, племянник, оставлять Дружину. И причин тому много.

194
Вот видел, как поддаюсь я чувствам в ущерб разуму? Может, придётся ещё отстранить меня из старших. А более толкового и борзого, чем ты, нет. Меч же… Сама Лада будет хранить его в этой разведке. А кто храним богиней любви, тому нечего бояться и чернобогов.
Мечислав при таких словах отца зардел сильнее утренней зари: и от радости, что исполняется его просьба, и от смущения, что о его чувствах с Купославою говорят не только родственники, но и вещун другого племени.
На том и порешили, и вскоре принялись за утреннее застольничанье.
…Через полпоры после выхода из становища высокотравье сменилось цветочными лужками и небольшими зеленичными рощами. В двух местах ратники пересекли выбитый копытами путь, по которому уходили за горы испуганные стада тупеней. Пояс Рода давно уже не шёл единой грядой. И меж его отдельных вершин и кряжей теперь бродили большущие и толстые бурогоры. Видно, они быстрее других утомились от бега, а может, посчитали это бегство неподходящим для их роста и силы. Дружина объезжала великанов за полверсты, уже зная, что они яростны только при обороне своих детей да самок.
Поднялись на взгорье. Яр, его сын, Светислав словно откликнулись на чей-то зов и разом обернулись на Северо-восток, туда, откуда вчерашним утром выезжали, провожаемые добрыми хозяевами Куницами. Но небозём был чист: ни дыма, ни пыли.
Тревога пришла совсем с другой стороны. Внизу, в полуверсте от Дружины, дозор из Журавлей втягивался в лесок, из которого вдруг послышались резкие, нечеловеческие вскрики, и ветки деревьев заколыхались.
- Вскачь! Луки готовь! – повелел Яр и первым толкнул коня в боки.
Дружинники лавиной ринулись к деревьям. Когда они доскакали до места, Журавли уже вступили в схватку, хотя новый враг не был похож ни кого из прежних. Большие буро-тёмные игрунки злобно оскаливали пасти с вершковыми зубами, прыгали с ветки на ветку, швыряли в людей всё, что попадалось, и старались потянуться и схватить кого-нибудь из всадников. Самые лютые тут же сбивались стрелами. Оглушающий визг наполнил лес. В ушах звенело, перед глазами мелькали сухие ветки, запасные лошади старались повернуть обратно и убежать.
- Стрелы беречь! Обнажить мечи! – крикнул Яр. – Стучим в щиты!
Игрунки ненадолго оторопели: въехавшие в их лес люди начали в лад бить копьями и мечами в щиты, заглушив размеренным грохотанием беспорядочные визги. Но в этот миг старший крикливого племени, большой, седоватый, с гнилыми зубами и свирепым взглядом, сломал толстую сухую ветку, явно намереваясь перекрыть Дружине путь. Она уже треснула, повалилась, и игрунок подтянулся, чтобы в последний раз обрушиться на неё всем своим грузным телом. Но не успел. С Журавлями, ехавшими впереди, поровнялся Вертислав и швырнул в врага небольшой камень из тех, что

195
всегда возил в поясной суме. Зверь повалился, но не на сук, а на спину и, ломая ветки, рухнул оземь. «Ого-го!!» - вскричала Дружина и троекратно ударила в щиты. Игрунки разом исчезли, и ратники спокойно собрали стрелы. Никого из них даже не ранили, и вся короткая схватка предстала теперь как что-то лёгкое и потешное. Ещё и не выбрались из леска, а уже полетела по рядам новая шутка: «Рыжень убил старшего игрунков, теперь ему быть у них старшим. У зверья так принято:правителя ставят по силе, а не по Вещенью». Иные поверили и даже подъезжали к Вертю с вопросом, вправду ли он остаётся здесь. Над ними смеялись ещё больше, чем над самим победителем. Хотя и беззлобно: ничто так не возродит ратный дух, как добрая шутка.
Но ненадолго весёлый настрой охватил дружинников. Едва отъехали они от злобного леса, едва поспешили вперёд дозорные, к которым присоединились Меч и Светь, как слева вскрикнул кречетом Дивослав, и тут же послышалось повеление Яра: «Сомкнуться! Копья готовь!»
Новое нападение оказалось ещё более невиданным: из-за кустарника выскочили три десятка диковинных длинношеих птиц с маленькими головами, толстым, круглым телом и длинными ногами и промчались в сторону гор, не задержавшись ни на миг. Но не на птиц смотрели широкими глазами ратники, потому что уже видели подобных в Безлесье и даже попытались охотиться. На птичьих спинах, удерживаемые бичевами снизу и за шеи, были укреплены полусаженные, грубо плетённые из прутьев корзины, в которых сидели существа, весьма схожие с болотными кики-марами-ёжками: такие же грязноволосые, чёрные лицами, одетые во что-то травяное. Они погоняли птиц палками, прикрикивали и миновали людей, только бросив на них досадливые взгляды, даже не подумав вступать в схватку.
- Летуны! Летуны! – крикнул было Рыжень, увидев своих знакомцев, но и он умолк, удивляясь на волосатых наездников.
Однако совсем без неприятностей не обошлось. Последняя из ёжек, отставая от своих и срезая путь, столкнулась с Разиславой, боковой дозорной из Кречетов. Лошадь встала на дыбы, и девушка, более занятая оружием, не удержалась и упала головой в траву. Десятки жил на луках натянулись в ответ, но Яр не позволил стрелять:
- Нет нападенья!
Когда подъехали к пострадавшей и приподняли, оказалось, что она цела, но в беспамятстве. Спешился и Гостомысл.
- Ничего, ударилась затылком… Хорошо, лошадь не наступила… А что же они не перелетели через нас, ежели «летуны»?
- Видел! – настырно тряхнул рыжей головой Вертислав, также спрыгнувший с коня. – Глазами видел, что летают! Как вас вижу!
- И мы летаем, - догадался Лежеслав. – Когда высокая трава да конь пригнёт голову. А долгошеям и пригибать нет надобности – голова махонькая, издали не усмотришь.
196
- А верно… - растерялся Верть. – Травы там были едва не в сажень. Я и корзины их только до половины видел. Смотришь – будто летят низенько… Вот прометнулся… И других растревожил…
С него опять бы посмеялись, да внимание всех вокруг было обращено к девушке, лежащей на руке старика-вещуна, который тем временем достал из сумы, обшитой знаками Алатыря, округлый глиняный пузырёк, вынул тряпичную пробку и поднёс к лицу Разиславы. Та дохнула, сморщила нос и в тот же миг открыла глаза.
- Живая вода… - прошептали дружинники. – Оживил…
- Это ещё что, - промолвил старик, улыбаясь и кивая вновь зарумянившей ратнице. – На Блаженных островах Сыны Богов показали нам, людям, родники, в которых бурлила белая, точно молоко, водица. Кто четверть поры покупается в том роднике, выходит, словно сбросив десяток лет: чист и бел кожей, светел лицом и звонок голосом. Вот то живая вода, и такой больше нигде нет. Прежде вещуны ещё имели эту чудную белую водицу, исцеляли разные язвы да раны, но уж три десятка лет как нет её более ни у кого из нас. Теперь только травы…
Разислава, поддерживаемая друзьями, поднялась на ноги.
- Я бы под твоё воркование, дедуня, так и лежала на мягкой траве. Люблю внимать повестям о нашей старой Родине – Островах, да…
- Да пора искать Родину новую, - прибавил Яромир. – Выхо-одим! У той горы полуденное застольничанье! Соколы – в боковой дозор!
…Мечислав, предвкушая полёт на дутене и тот переполох, который будет у Южных, когда увидят его спускающимся с Небес, Мечислав всё вырывался вперёд, и только урезонивания Светя сдерживали его от скачки. Дружина и без того шла споро. Споро, но осторожно. И если в мыслях Меча рисовались селения Бобров и недавний праздник Купалы и Костромы, то другие ратники уже вспоминали слова Куниц о Летучем Змее и нет-нет да и посматривали вверх, поправляя тулы с луками и стрелами.
Однако именно сыну Яра удалось первым уловить новую опасность. В очередной раз толкнув пятками коня, Меч вдруг качнулся и, едва не упав, схватил гриву. Перед глазами всё расплылось. Он сжал колени, и Белень остановился.
- Тятя, что-то нехорошо мне. Будто кто кистенём по голове чеснул.
- Стойте! – вскрикнул Гостомысл. – Да это ж гиблое место. Поглядите: болиголов, наперстнянка да переступень вокруг…
- Сплошная одурмань-трава! – согласился Светь. – У кого в голове кружение – не дышите глубоко!
- То-то птицы здесь умолкли. И деревья хотя и ниже, да кронистее… - приметил и Яр. – Проедем-ка побыстрее! Через версту – открытое место: луг или болото!
Дружина убыстрила ход. Однако ехать было нелегко: многие прилегли на шеи лошадей, обхватив их руками, чтобы не свалиться, некоторым

197
померещились невдалеке неведомые звери. Гремислав попытался было взбодрить ратников бойким напевом, да быстро спутался. Даже кони начали спотыкаться и испуганно прядать ушами. Холень, бежавший впереди Светислава, вдруг сел на открытом месте под толстой, искривлённой берёзой и вымученно завыл. Стало жутко от того воя и животине, и людям.
- Гривастени! – донеслось от замыкающего десятка Сов.
- Следите попарно друг за другом! – громко и внятно повелел Яромир. – Светь, Лад, Боля, отстанем и прикроем отход! Зажигайте горящие стрелы!
Болеслава проскакала мимо, словно и не слышала старшего, зато приостановились Гостомысл с внучкой и Меч.
- Тятя, у меня тоже есть стрелы с земляным маслом!
- Хорошо!.. Пускать только если нападут!
Дружина прошла дальше, и Яромир увидел сразу десяток большущих жёлто-тёмных зверей, бежавших следом за людьми, словно охотились на них. Тут же его племянник, успевший высечь огонь, спустил жилу, и ближний гривастень вспыхнул, как сухой костёр. Другие отпрянули в стороны, а этого, продолжавшего бежать, прикончили вместе Светь – цепом и Яр – копьём. В кусты полетели ещё две горящие стрелы. Что-то дымящее и едкое швырнул следом Гостомысл.
- Вперёд! Стрелами их не угомонишь! Сразимся на лугу! – Яр подтолкнул коня, и они помчались вдогонку за Дружиной.
Гривастени немедля возобновили преследование, и замыкающие Светь и Меч держали луки наготове.
Пока выбрались из Гиблого леса, дядя и племянник уложили ещё двух чудищ, но Яромир верно угадал: слепую неукротимость зверей гибель их родичей не убавила. Более того, когда все ратники выскочили наконец из-под деревьев, гривастеней оказалось уже два с половиною десятка. Они последовали за Дружиною сзади и слева-справа и, явно, ожидали, когда те зайдут в высокую траву. Яр велел остановиться, чтобы держать совет. Встали как для круговоой обороны: крайние с копьями, за ними два ряда с натянутыми луками.
В середину съехались десятники, старший, Гостомысл и Светислав.
- И откуда они взялись – такие исступлённые? Не нападают, не сближаются, явно загоняют нас в какое-то место! А лютости-то, лютости!..
- Откуда – скажу, - ответил Светислав. – В лес спускается отрог. Его немного видно с этого места. – Он показал рукою. – Тёмные гривастени – из пещер. Они из того отрога. Заметила, что среди них больше самок? Наверно, у них стремление к защите своих детёнышей. А воздух гиблого места обострил все их чувства. Мне задолго до их появления слышались шаги и шорохи, да думалось: мерещится.
- И у меня слух обострился и спутался, - кивнул Ворон Борвеслав.
- Время уходит, и кони устали, - сказал Яр. – Кому есть что сказать –

198

предлагай.
Но ратники молчали. Только Светислав, прищурившись, поглядел в сторону врагов.
- И не думай об этом! – твёрдо обратился к нему старший. – Одного отвести зверей не пущу!.. Да и не сумеешь: мы им все нужны. Мы или наши лошади. Теперь слушайте: выход у нас один. Прямо не пойдём, потому что дальше низина, саженная трава, и даже луки там бесполезны. Придётся повернуть к горам спиной и ехать на Восток по мелкотравью. Или отстанут да воротятся в свои пещеры, или наедем на реку-озеро: воду переплывём, а их побьём в ней…
- Если будет болотина, я их поверну вспять, - прибавил Гостомысл. – Есть способ.
- Тогда трогаемся!
… Две поры с тупым упорством, словно привязанные, шли гривастени за Дружиной, и ни один не отстал. Начали поговаривать, что в них вселились злые духи Гиблого леса или сами чёрные боги, не желающие переселения в эти Земли северного народа. Такое свирепое преследование вселяло страх, заставляло тесниться и, не ослабляясь, держаться за оружие. Да и как тут ослабеешь, если то и дело какой-нибудь из гривастеней пытался втайне приблизиться к ратникам, рыкнуть грозно, пугая лошадей, а пускать стрелы в толстокожих зверей старший запретил?
Иным казалось, что дух злобы вселился и в их Яромира, который, чем дальше шли чудища, тем чаще твердил одно: «Нельзя таких отпускать…Надо погубить всех…» И только один Гостомысл правильно понимал своего друга: тот заботился о дороге для будущего переселения их племён. Потому и стремился Яромир не отогнать, а сокрушить асилков, не уйти от ящера, а убить его, не оставлять позади передовой Дружины таких напастей, как воинство какого-то непонятного Аши-Баши, как эти охваченные жаждой крови гривастени…
И другое беспокоило всех ратников: Пояс Рода поворачивал здесь на Юго-запад, им же с отходом к Востоку потом предстояло не менее половины дня возвращаться на свой путь, указанный вещуном Гостомыслом.
Две мелкие речушки гривастеней, как и людей с их напившимися воды конями, не задержали. Кто-то предложил оставить зверям пару коней на съедение, но Яр молча мотнул головой, мол: «Не они нас ведут теперь, а мы. На погибель».
Проехали ещё несколько вёрст. К подвечеру трава вокруг вдруг утончилась, разрежилась, деревца исчезли вовсе: начиналась большая топь.
- Теперь разделяемся и обходим болото так, чтобы оно оказалась сбоку, а звери между двумя частями Дружины, - сказал Яромиру Гостомысл и пояснил свою задумку.
- Добре. Кречеты, Лебеди, Вороны, с вещуном вправо! Если гривастени пойдут за вами, возвращайтесь! Если за нами – отстаньте и окажитесь позади

199

их!
Злобные преследователи, которых не остановило и топкое место, поглядели с недоумением на отделившиеся три десятка людей и вновь двинулись за основной Дружиной. Яр повёл её не близко к трясине, но так, что вода стала лошадям выше колен. Через полверсты гривастени сгрудились, вымокли и начали уставать, а Гостомысл с ратниками теперь шёл за ними. Ещё не догадываясь о западне, чудища оглядывались, порыкивали, но, гонимые уверенностью в скорой поживе, напористо шли дальше.
Прошло ещё немного времени, и Радя, отстав, начала рассыпать из стариковой сумы какую-то сушёную траву. После же, когда Дружина прошла саженей две сотни и остановилась, ратники увидели, что то же сотворяет и сам Гостомысл: широко разъезжая на измученном, с трудом выдирающем ноги коне, он сыпал и сыпал припасённое зелье…
Гривастени, верные своей хитрости, не приближались ближе убийственного полёта стрелы и сели на кочках, ожидая, когда люди двинутся дальше и окончательно выбьются из сил или расположатся здесь на ночь и в темени можно будет спокойно всех убить.
Но злые духи, если они вселились в зверей, оказались не настолько опытными и расчётливыми, как старый вещун-Лебедь. От его травы вдруг тысячи лягушек, ящериц, змей поползли от людей, отравивших болото, в разные стороны и более всего в ту, где сидели лесные звери. Ратники громко и радостно приветствовали эту неожиданноую помощь от водных жителей. Гривастени в ужасе вскочили со своих мест и заметались. Некоторые попытались бить нападавших лапами и хватать зубами, но те лезли столь же тупо и бсстрашно., как сами гривастени преследовали людей ещё четверть поры назад. Грозным зверям оставалось два пути – влево, в топь, или вправо, к выходу из неё. Но там уже соединилась Дружина и ожидала с натянутыми луками. Большой самец, бодря себя рёвом, бросился на людей. За ним устремились ещё трое. Однако быстрого бега не получалось: вода, длинная трава, путавшая лапы, неровность дна… Дружинники подпустили врагов на десяток саженей и почти в упор, так, чтобы можно было вернуть стрелы, убили всех четверых. Видя гибельную участь своих родичей, остальные гривастени бросились переплывать топь. Половина их утонула сразу, запутавшись в тине. Несколько буро-рыжих голов ещё помелькали некоторое время, но болотина была столь широка, что выбраться из неё они не могли.
Так закончилась эта чудная схватка, в которой человеческий разум оказалось полезнее ратных умений, в которой оружие почти не применилось. Юноши и девушки славили вещуна, повторяя, что и прежде слышали о его чудесных умениях, хотя старик всегда скромничал и ссылался на волю богов. Да он и теперь, глядя на оживившиеся, воспрянувшие лица дружинников и слушая похваления, упорно ответствовал: «Светлые боги ведут нас, друзья. Не для себя поход наш – для народа…»
200
- Яр, а ты заметил, что наши напасти всё время разные. Нельзя и привыкнуть? – обратился Светислав к дяде, вновь становясь с ним в голове движения.
- Давно заметил. Я вас, буяров, всегда учил быть в бою разными, не поступать одинаково. Но здесь, в походе, сам не успеваю перемениться вслед за переменами вокруг нас. Злобные силы денно и нощно изощряются, чтобы донять нас: погубить или сломить волю. Я ещё с той схватки с асилками перестал доверять оружию, а более надеюсь на крепость и силу внутри себя… Но и она подтачивается, - прибавил он, проехав немного молча. – Есть у меня душевные изъяны… не бела душа…
- Укоряешь себя, что не повернули назад, чтобы помочь Южным против злотворцев из Безлесья?
- И это тоже… Смотри, Светь, твоя душа меньше моей пребывала в мире Яви, меньше и дурного набрала из этого мира. Если стану я во вред делу похода, устраняйте меня вплоть до изгнания безо всякого сожаления.
- Ярослав, ты что говоришь! – юноша спохватился, что назвал дядю по-старому, но поправлять себя не стал. – Как такое возможно?! Куда я против твоей мудрости, твоего опыта, сноровки!..
- Всякое может быть. Вот нож: крепок, твёрд. А сунь его в жар да ударь молотом кузнеца – и поддастся. Тебе известно: я ни от чего в жизни не робел. Асилки, чудища в Прибрежье, у Моря, всякая непогодь… А вот черноты в своей душе теперь более всего опасаюсь. Много врагов у человека в мире, но самый сильный – внутри его. Желания, изнеженье, спесивость, безрассудство… Сколько их, чудищ в душе? Десятки. И каждому надо в любой миг давать бой. С каждым беспрерывно надо сражаться… Тебя вот, племянник, уязвляет же, что Вертислав всегда около Ради?.. Ты борешься с собою, одолеваешь, готов спасать нашего плутяшку от его очередного неразумия. Да, победителям – хвала, проигравшим – всеобщий укор… Только иной раз победа хуже поражения. И хочешь победить, и не рад этому… Дружина! – Яр повернулся назад. – Три версты до той горы и – становище на ночь! Далее в этот день не пойдём: изморим лошадей!
От такого решения старшего, казалось, воспряли и люди, и животина. Даже Холень, сильно отстававший в болоте, привычно вырвался вперёд. Рать двинулась борзо, ослабевшие подтянулись. И лишь Светислав ехал всё так же и в задумчивости: он совсем перестал понимать дядю, с которым был сызмальства за общими делами и заботами. «И в селении, и в городьбах – всегда рядом, а вот души как-то разошлись… - думал юноша. – Когда? Из-за чего?.. И при чём Вертислав?.. Приглянулась ему Радя, это всем в Дружине известно. Но я не ревную. Такая не может не нравиться… Яр и сам заботится о Рыжене больше, чем о Мече… Нет, надо сильнее помогать старшему. Тяжко ему от всех дел похода. Хорошо, хоть Гостомысл теперь с нами…»
Место для становища присмотрели ещё издали. Три старых дуба украшали большой луг у самого подножья горы, и стадо из десятка оленей неохотно

201
уступило мягкое мелкотравье людям. Пустили пастись лошадей, нашли ручеёк, разложили костры. Вещун занялся жертвованиями, и Чаеслава с Радей помогали ему в восславлениях Сварога и Сварожичей за избавление от летучих кики-мар и гривастеней.
Вскоре потянулись запахи от котлов, всё чаще слышался смех. И только Яромир, не забывая о диковинном обитателе этот равнины, повторял дозорным: «Поглядывайте всюду и вверх тоже».
Через полпоры, к самому застольничанью, обеспокоенность оставила и его. Яр снял рубашку и с мылом и полотенцем пошёл к роднику. Вода оказалась настолько свежей, что напомнила ему далёкое северное Море. И рядом, в десяти саженях от него, словно седовласый старый бог, ходил вокруг дуба Гостомысл, расставляя деревянных походных истюканов. Дуб же представлялся священным деревом, что растёт на Алатырской горе и соединяет Землю с Ирием. Яр посмотрел на толстый ствол, множество веток, стремящихся каждая в свою сторону, густую листву, средь которой, верно, пол-Дружины бы укрылось, и подумал: «Вот когда-нибудь придётся мне уходить в Ирийский сад, и хорошо, если душа взлетит. А взбираться по Вязу – не заплутать бы…»
Гостомысл никак не мог зажечь жертвенный огонь и, присев, кресал и кресал, выбивая синие и жёлтые искры. Яр безмысленно смотрел на него, чувствуя, как охолодевшее от родниковой воды тело возвращается к теплу. Радислава, стоявшая рядом со стариком, посмотрела в сторону старшего. Что-то особенное было в её взгляде. Что?.. Тревога… Да, тревога. Они ещё раз взглянули друг на друга и разом вскрикнули:
- Спасайтесь!
- Все к деревьям! Готовь луки!
ОН показался с Юго-востока. Зелёно-серый, с широкими рогами на голове без шеи, с большущими глазами, в которых разными бликами отразилось заходящее солнце. Крылья двигались часто-часто, и непонятно, какими они были. Равно как и хвост. Стрёкот-свист нёсся впереди НЕГО и был неприятен слуху.
Три дуба вмиг стали защитниками людей, которые с криками «Змей! Змей!» бросились под защиту густых веток. Кони подняли головы и насторожились на неслыханный до того шум, но, не видя опасности, оставались на месте.
- Яр, беги! – кричали старшему. Но он заворожено смотрел на налетающего зверя и не трогался с места.
Светислав схватил два копья и метнулся к другу. Так оба и встали, отведя руки с оружием и изготовившись к броскам. Десяток луков натянулся, ожидая знака.
Змей, не показывая никакой злобы, делал над лугом круг на высоте семи-восьми саженей и даже прекратил свой стрёкот. Копья не полетели, опустились и луки. Чудище же совершило ещё два облёта вдоль горы и пропало за недалёкой скалой.
202

- Ты почему не бросал? – спросил Яромир, опуская копьё.
- Тебя ожидал. Ты дальше меня бросаешь… А ты – почему?
- …Не поверишь, Светь: я его пожалел.
- Поверю.
- Ты понял, кто этот?
- Да. А ты понял, что если я заберусь туда, дутень может и не понадобиться?
- И ты отважишься?
- Это не опаснее, чем то, что замышлял Меч.
Подошла Радислава. Усмехнулась:
- Теперь огонь у дедуни возгорелся. И как мы разом догадались?..
- Не разом, - поправил Яр. – Ты быстрее.
- Да… Гостомысл говорит: этот зверь неопасен людям, и вы можете использовать его, ежели сумеете. С дутенем-то до утра надо ждать.
Светь удивился:
- Вещун услыхал наш разговор?
- Нет, племянник, просто мы вместе со стариком подумали об одном. Что, решаешься? Может, уступишь?
- Тебе не следует оставлять Дружину, сам знаешь. Мечу пока не говори и удержи Холеня.
- Ты даже за тулом и луком не пойдёшь?
- Ножи да цеп, твой подарок, со мной. Этого хватит.
Радя протянула маленькую суму с красно-жёлтой обшивкой:
- Буяр, необычайное дело замышляешь. В отваге твоей не сомневаюсь, но всё-таки, когда ничего иного не придумаешь, развяжи.
- Хорошо. Что же, я пошёл?
Светь взглянул на обоих, улыбнулся и повернул к горе.
- Светлые боги и охранитель Сокол с тобой, - разом пожелали ему.
- Да оберегут они меня от мотыля, - дошептал он заговор и шагнул в колючий дерябник.
…Подъём к скале, за которой скрылся горный змей, занял не менее четверти поры. Хотя склон не был крутым, но кустарник, густой, с шипами, тесно разрастался на камнях и лишь кое-где уступал место мху.
Светь взмок и запыхался, когда наконец встал на ровное место. Перед ним была пещера с широким, в рост человека, входом. «Наверно, здесь он и живёт, - успокаивая дыхание, смекал юноша. – Войду в темень – нападёт, незамеченный. Надо выманивать…» Он походил вокруг, насобирал сухих веток, отнёс их в пещеру и, разложив костром, поджёг. Едва выбился огонь, Светислав вынул из своей походной сумы тряпицу с жёлто-бледным порошком – толчёным камнем-серой – и бросил на пламя. Дым загустел, стал бело-молочным, с резким запахом. «Асилков отгонял этим едким камнем, думаю, и змею не понравится…» Он воротился на уступ скалы, начал ломать большие ветки и закрывать ими вход. Дым сочился наружу,
203

принуждал чихать, но всё же внутри его оставалось больше.
«Вот лихо будет, если оттуда выбегут гмуры. Не хотел бы ратиться с ними… Нет, нельзя… Или они там живут, или змей… Двум силам в одном месте не примириться…»
Светь стоял сбоку от пещеры, прислонясь к широкому мшистому камню, отрывисто размышляя и прислушиваясь. Какое-то рявканье послышалось поначалу, но после всё стихло. Время заструилось так же неторопливо, как бежал дым сквозь листья веток. Он вытащил и сунул обратно нож, попробовал, лёгок ли доступ к цепу, крепко ли завязан пояс. Поправил повязку и соколиные перья на голове. И – почуял: кто-то приближается к выходу. Ветки зашуршали, и большой жилистый скрытень выскочил наружу. Не глядя на человека, зверь злобно и досадливо прорычал и бросился в кусты.
«Вот и не бывает двух сил в одном жилище… А может, зверь оборотился, как боги оборачивались в зверей? – у Светя похолодело между лопаток: высших существ он злить не собирался. – Нет, я не прогляделся, не змей это…»
Знакомый стрёкот не дал ему додумать. Юноша глянул направо и обмер: неподалёку, на толстой кривой берёзе, слившись с нежной зелёной листвой, сидел тот самый змей-мотыль, которого так опасались Южные и который устроил переполох в становище северян. Верно – мотылёк. Только большущий, больше любого орла в пять али шесть раз. По сажени, не менее, каждое крыло. И глаза – не птичьи. А рога-то вовсе и не рога: словно брови из множества волосков, которые растут один к одному. За них-то и можно схватиться… «Что же, мотыль? – прошептал он, видя, что зверь сидит почти недвижим и не глядит на человека. – Полетаем? Мечтал на дутене, а выпало – на крыльях. Только на чужих…»
Светислав начал тихо и медленно подкрадываться, держа наготове цеп: если мотыль сдвинется с места. Скрытностью он владел так, что мог подобраться к волчьему логову, не то что к селению косматых асилков. Да и кусты росли здесь настолько густо, что протиснуться незамеченным мог даже большой гривастень. Далее оставалось подняться на берёзу. Светь не влез, а скользнул к развилке с большими ветками. На одной из них и примостился не в меру выросший мотылёк. Видал юноша таких, что можно было спутать с птицей… Раз на их баню присел мотыль – дети приметили – две пяди вширь, прямо ворон… Но этот… Прыгать или как?.. Тело чешуйчатое, голова - целый котёл, только блестящий, будто начищенный бузынной ягодой…Лёжа лететь или сидя, как на коне?..
Мотыль вдруг расправил крылья, повёл ими в стороны. Откуда-то из-под головы появились длинные усики, выпрямившиеся в стороны подобно бичам, которыми щёлкают, выгоняя животину на пажить. «Упущу!» - мелькнула мысль, и Светь, проскользнув меж крыльев существа, схватился обеими руками за его брови-рога. Тот вздрогнул всем телом и быстро-быстро
204
забил крыльями, обрывая с берёзы листья и обсыпая ими себя и охотника. Светислав даже зажмурился и от сора, падающего на голову, и от робости, и чувствовал только, что руки его держатся за твёрдое и надёжное. «Полетит? А может, я ему не под силу?» И снова в голове Сокола мелькнуло воспоминание: все дети семьи собрались у бани поглядеть на подобного птице мотыля, а Яров сын Валеслав осторожно взял его в руки. Мотыль начал так же вот испуганно бить крыльями и даже оторвал мальца от Земли. Тот испугался и отпустил зверя, а дети кричали и махали вслед ему и долго следили за его полётом…
Светь закачался: «Змей» встал на ноги-лапы, пронзительно застрекотал и, ища равновесия, заработал крыльями размереннее.
- Чего задумался?! Я не ради отдыха лёг на твою спину! Лети!.. Лети, говорю!!
И они – оторвались от ветки. Чудище, качаясь, неторопливо миновало уступ с пещерой скрытня и, ощутив силу и устойчивость да поймав попутный ветерок из-за горы, устремилось над равниной Безлесья.
Поначалу Светь ничего не видел, только чёрно-коричневые чешуи. Рубашка его на спине и в рукавах от движения крыльев пузырилась и холодила тело. Но мотыль летел ровно, и юноша решился приподнять грудь и голову, найдя место для упора локтями. До него донеслись крики ратников снизу, но уже не тревоги, а удивления. Видно, там более не скрывались под широкими ветвями дубов, а запахи от костров и варева напомнили ему, что на Земле спокойно застольничают и не опасаются свалиться с высоты и разбиться.
«Знакомый вскрик, - уловил его слух. – Это Яр. А ведь им не видно меня. Мы с мотылём телами почти что одинаковы». Светь нагнул голову к руке, вынул из-под повязки одно перо и подбросил его над собой. «Яр зорок. Приметит мой знак. А то ещё начнут пускать стрелы… Или Верть запустит камень. Бросальник он добрый… - Светь усмехнулся. – А я уже и забавляюсь. Как бы не упасть… Нет, таких жеребят объезжал, что куда этому мотылю меня сбрасывать… Если рухнем – только вместе… Теперь всё: пора».
Он начал всматриваться на Север и Северо-восток, благо мотыль летел в ту сторону, делая широкий круг от своей горы и над Гиблым лесом. Восток уже затягивался сумраком, и юноша вдруг различил, что белые полосы там – вовсе не вечерний туман, а дым множества костров. Он глянул на горы, приметил два леска, которые проезжал вчера в дозоре и пробормотал самому себе: «Теперь всё ясно. Рать Аши-Баши стоит в Безлесье и в Земли Южных не вступала. Времени собрать силы у наших братьев было в достатке. Можно возвращаться».
Мотыль всё летел и летел, не догадываясь о надобностях наездника-разведчика, и Светиславу пришлось, разжав одну руку, достать сумочку Гостомысла.
- А как тебе, зверина, полюбится это вещуново зелье? Комары и прочая
205

ночная гадость его очень не любят.
Он развязал зубами бичёвочку, высыпал немного порошка на ладонь и швырнул к голове мотыля. Тот заверещал и бросился в сторону. Светь снова ухватился за «рога».
- Да ты удумал меня до утра катать?! А вот ещё зелья…
Целый круг – только уже к Западу от Пояса Рода – совершил мотыль, пока продолжалась эта борьба. Наконец, он стал снижаться: то ли сам устал, то ли сушёная трава Гостомысла пришлась не по нраву. К тому же ратник, согнув ноги в коленях, начал мешать крыльям, хотя удары их по сапогам были довольно жёсткими. К приходу полной темноты он оказался на Земле в версте от Дружины, пролетав по воздуху не менее четверти поры. Тело затекло от напряжения, но на сердце было радостно: разведка удалась.
…Без привычных оглядки и осторожности спускался Светислав с горы, словно теперь, после полёта, его жизни уже ничто не способно было угрожать, словно он и сам теперь мог, столкнувшись с врагом, вмиг взлететь в воздух и унестись куда душе угодно.
Он ещё и шутливо высказал мотылю признательность за помощь, хотя тот устало сложил крылья и безмысленно глядел куда-то своими глазами-чашами.
С чем сравнима человеческая жизнь? С восхождением на вершину? Или с прозябанием в глубине ущелья? В этот вечер юному ратнику казалось, что его жизнь – как великий Пояс Рода, и вот он поднялся на очередной пик – сумел полетать. Позади – покорённые вершины: Подземелье гмуров, одоление кики-мар, Лесной поход, столкновение с чудищами у Моря… А впереди – множество других. И, поднявшись над Землёй, он ещё лучше понял, что мир безбрежен, а путь человека бесконечен и прекрасен. И если кому-то пришла в голову глупая мысль, что уже всего достиг, пусть поднимется повыше, поймает грудью ветер, посмотрит вокруг и – с улыбкой двинется к новым вершинам…

206



Мне нравится:
0
Поделиться
Количество просмотров: 13
Количество комментариев: 0
Рубрика: Литература ~ Проза ~ Фэнтези
Опубликовано: 29.12.2018




00
Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1 1